Фотографии Кожева и собранная им коллекция открыток воплощают в себе парадокс, который определяет все его жизненные стратегии и философские труды. Кожев не публиковал большую часть своих текстов. У него был очень узкий круг близких друзей. И он не выставлял свои фотографии, а рассматривал их в одиночестве. Как правило, социальное поведение такого типа предполагает, что человек считает себя носителем необычного, мистического знания, недоступного простым смертным. Однако здесь всё наоборот. На протяжении всей своей интеллектуальной биографии Кожев выступал против любых форм знания, претендующих на то, что их источником послужили некое откровение или «субъективный опыт». И так же резко он выступал против понятия «элиты». Он понимал, что философия адресована всем – не только образованной элите, но и в первую очередь простым людям.

Но тогда почему Кожев не желал становиться публичным интеллектуалом и отстаивать свои идеи на арене общественного мнения? Причина в отвращении Кожева к республике словесности. Его раздражала борьба за публичное внимание и коммерческий успех, в которую были вовлечены интеллектуалы его времени, как и интеллектуалы наших дней. Проблема заключалась не в самой борьбе – Кожев, как известно, был поклонником борьбы за признание, – а в том, что победа в этой борьбе не вела ни к какому реальному результату, ни к какому реальному изменению общества и его законов. Подобно Сократу, Кожев понимал, что существует в культуре, где доминируют софисты, стремящиеся только к собственному успеху. И он не хотел участвовать в их интеллектуальных упражнениях, поскольку считал буржуазную публику, из которой состояла их аудитория, неспособной к участию в каком-либо общем проекте, в каком-либо реальном историческом действии. Но, главное, эта публика не была заинтересована в рациональном анализе собственного модуса существования в мире. Она в основном следовала своим инстинктам и желаниям и была удовлетворена тем, как жила. Эта публика не желала меняться, преодолевать свой образ жизни и, следовательно, не нуждалась в философском анализе условий своей жизни и возможных альтернатив.

Кожев понимал философию именно как язык, который дает людям возможность анализировать свою жизненную ситуацию и либо принимать ее, либо изменять. В отличие от животных, люди могут осознавать свое место в мире. Таким образом, они способны не только действовать согласно своим инстинктам, желаниям и страхам, но и освобождаться от них – и смотреть на себя с позиции других. Это и делает человека философом: способность видеть себя с точки зрения других. Эта способность предполагает отсутствие онтологического различия между собой и другими. Вот почему Кожев настаивает на том, что сущность человека – небытие. Если я – ничто, я могу принять точку зрения любого другого человека и посмотреть на себя его глазами. Рабы могут посмотреть на себя глазами господ, а господа – глазами рабов. Соответственно, я могу принять решение изменить свою позицию по отношению к другим и даже рискнуть жизнью, чтобы получить признание за это решение.

Сказать, что человеческая сущность есть ничто, – то же самое, что сказать, что каждый может быть философом. Однако на протяжении всей истории большинство людей не хотело быть философами – они предпочитали следовать своим инстинктам и желаниям. Другими словами, они предпочитали быть чем-то, а не ничем. В этой ситуации саморефлексия философа не могла претендовать на достижение абсолютной истины. Ведь абсолютная истина достижима только лишь при условии, если каждый член общества – и каждый член человечества в целом – станет саморефлексирующим. Только в этом случае отдельный человек узнает, кто он на самом деле, поскольку его знание о себе будет совпадать со знанием всех остальных о нем. Иначе говоря, для философа истинное самопознание может быть достигнуто, только если он живет в обществе философов, которое совпадает с человечеством в целом. Легко сказать, что такое общество философов, совпадающее со всем человечеством, недостижимо. В связи с этим Кожев использует аргумент, который можно найти уже в «Государстве» Платона, а именно, что такое общество возможно, потому что оно логически возможно. Нет ничего, что мешало бы нам думать, что общество, в котором каждый достигает состояния самосознания, возможно. Однако логическая возможность возникновения общества философов представлялась Кожеву недостаточной. Он искал исторические силы, достаточно мощные, чтобы его создать. В 1930–1940-е годы Кожев считал, что советская система способна создать массу сознательных граждан и, таким образом, превратить человечество в общество философов, но позже он отказался от этой надежды. Он отказался также от проекта достижения истины человеческого существования посредством философского письма. В итоге Кожев перешел от публичного дискурса к бюрократической, институциональной практике – в надежде, что современные политические институты смогут то, чего не смогла революция: создать общество всеобщего самосознания.

На протяжении всего XX века критика институтов и выпады в адрес бюрократии были излюбленным занятием художников и интеллектуалов. Действительно, невозможно стать художником или философом, если в душе ты не анархист – иначе говоря, если не веришь в возможность общества, в котором каждый – художник и философ, живущий по собственному проекту. Кожев не был исключением. Неслучайно он, как и Макс Штирнер, утверждал, что индивидуум есть ничто, и, как и Бакунин, считал разрушение созиданием. Кожев тоже верил в общество автономных индивидов, способных устанавливать для себя собственные законы. Однако Кожев не верил, что мы уже живем в таком обществе и только государственная бюрократия мешает нам достичь истины социального. По его мнению, мы живем в обществе, в котором большинство человечества движимо инстинктами и желаниями. В этой ситуации только государственная бюрократия, если она правильно понимает свою историческую миссию, способна вести человечество к высшему философскому государству, совпадающему с государством просвещенной анархии, которое философично не потому, что основывается на той или иной конкретной философии, а потому, что его население состоит из философов, достигших истины саморефлексии. Как философ-бюрократ, Кожев продолжал работать над этой задачей в государственных учреждениях. Но он также задался вопросом, как оставаться человеком внутри просвещенного бюрократического порядка.

Что значит оставаться человеком? Для Кожева, как мы уже убедились, быть человеком означает хотеть не быть человеком. Человек – единственная в мире вещь, способная хотеть быть тем, чем она не является. Следовательно, люди полностью реализуют свою человечность, только если следуют антропогенному желанию – желанию не быть людьми. Люди практиковали это желание на протяжении всей своей истории, но они делали это, потому что заблуждались в своей самооценке: они верили, что могут практиковать магию, что смогут после смерти стать ангелами. В конце истории люди понимают свое истинное место в мире и удовлетворяются им. В этом смысле они перестают быть людьми. Однако мудрец остается (в частном порядке) человеком постольку, поскольку переводит свой взгляд с реального театра истории на тексты и изображения. Мудрец остается человеком, потому что он по-прежнему практикует антропогенное желание не быть человеком и, таким образом, созерцает медленный переход движения человеческой жизни, включая собственную жизнь, в движение слов и изображений.