«Дающий империализм» Кожева напоминает одну из последних глав первого тома «Проклятой доли» Жоржа Батая, где именно американский империализм описывается и превозносится как дающий. Том (с подзаголовком «Истребление богатств») начинается с предисловия, в котором Батай утверждает, что намерен прояснить понятие «общей экономики», основной целью которой является расходование (трата), а не производство богатств. «Общая экономика» Батая, очевидно, представляет собой вариант символического обмена Мосса. Однако Батай смещает основной фокус теории с дарения на трату. Более сложным является уравнивание Батаем траты с потреблением. Действительно, трату можно понимать как щедрость по отношению к другим, но также как сугубо приватную форму потребления – когда я становлюсь получателем своих собственных даров. Батай систематически стирает это различие, что, по сути, и есть основная стратегия всех трех томов «Проклятой части». Он желает суверенности, желает, чтобы человек стал господином, а суверенность для него – это бесполезное, бесцельное потребление, которое может включать саморазрушение. Батаевский господин желает наслаждения, а не власти с ее неизбежной ответственностью.

При этом Батай не может отделаться от ощущения, что сам процесс письма, будучи формой труда, противоречит целям чистого наслаждения, господства и суверенности. Он пишет: «Работая над книгой, где я утверждал, что энергия в конечном счете может быть только растрачена, я сам тратил на эту работу свою энергию, свое время: мое исследование глубоко соответствовало желанию умножить сумму добытых человечеством благ. Признаться, порой в таких условиях я сам мог лишь соответствовать сути моей книги и не мог продолжать ее написание»[150]. Однако Батай утешает себя мыслью, что его книга настолько противоречит всем общепринятым мнениям (и, таким образом, обречена шокировать читателей), что ее можно считать противоположностью накоплению знаний. И он с гордостью заявляет, что читатель найдет в его книге не только «решение политических проблем», «но и такое утверждение: половой акт является во времени тем, чем в пространстве является тигр», а также «более общие пропозиции, согласно которым фундаментальные проблемы ставит перед живой материей и человеком не необходимость, а ее противоположность, „роскошь“»[151]. Политические проблемы могут быть решены, только если воспринимать мир не как мир нехватки, а как мир богатства и избытка: «Решать политические проблемы становится тяжело для тех, кто позволяет их ставить одной лишь тревоге. Тревога и должна их ставить. Но чтобы решать их, в какой-то момент необходимо снять эту тревогу. Смысл политических предложений, к которым подводит моя книга и которые я формулирую в конце настоящего тома, связан именно с этим ясным взглядом на вещи»[152].

Но как эти политические решения связаны с ясным взглядом? В конце книги мы не без удивления узнаем, что в роли тигров в пространстве выступают план Маршалла и внешняя политика Гарри Трумэна. В отличие от Кожева, Батай описывает самосознание как результат не самоотрицания, а внешнего давления. Западный мир пришел к самосознанию исключительно вследствие опасности коммунизма. Агрессивность коммунистов несет с собой риск войны. Возможно, эта война приведет к уничтожению капитализма, но Батаю не нравится такая перспектива:

Не найдется ни одного здравомыслящего человека, который бы вообразил себе социализм в виде мира, где цивилизация, символизируемая именами Нью-Йорка и Лондона, сменилась бы жалкими хижинами. Эту цивилизацию можно ненавидеть, порой она кажется кошмарным сном, она конечно же порождает уныние и раздражение, благоприятствующие сползанию к катастрофе. Однако ни один трезвомыслящий человек не выберет то, что привлекательно лишь красотой абсурда[153].

В плане Маршалла Батай видит единственную альтернативу полному уничтожению мира.

План Маршалла придает законченность конфликту наших дней; в его основе не борьба за гегемонию двух военных держав, а противоборство двух экономических методов. План Маршалла противопоставляет организацию избыточного богатства накоплению богатств по планам Сталина; это необязательно предполагает вооруженную схватку, которая не может дать окончательного решения. Если противоборствующие силы имеют различную экономическую природу, то они должны начать между собой соревнование в экономической области. План Маршалла – это, пожалуй, единственная реакция Запада на мировую экспансию Советов[154].

План Маршалла предполагает чистую трату без какого-либо ожидания прибыли. Это дар, который Батаем, как и Моссом, понимается как замена войны. Батай цитирует Франсуа Перру: «В тот день, когда начинание генерала Маршалла „станет приносить первые плоды, оно своими благодеяниями затмит наиболее глубокие и наименее неудачные социальные революции“»[155]. Батай добавляет: «Формула этого нового закона давно известна. Операция в мировых интересах неизбежно следует этому неоспоримому принципу: „От каждого по средствам, каждому по потребностям“»[156]. Другими словами, теперь именно администрация Трумэна реализует главный принцип коммунизма! Более того, Трумэн ведет человечество к самосознанию.

Чтобы доказать это, Батай связывает сознание с обогащением: у сознания всегда есть объект; оно всегда есть сознание чего-то. Таким образом, закон сознания таков: больше материального роста – больше сознания. Самосознание же, напротив, возникает как сознание ничто или, как пишет Батай, «сознание траты», поскольку, созерцая акт траты, сознание не имеет «больше никакого предмета». Батай пишет: «С подобной точки зрения конечная цель оказывается как бы уже достигнутой. В конце концов всё устанавливается на свои места и отвечает тому, для чего предназначено. Получается, что сегодня подготовку к этому окончательному – и сокровенному – апофеозу неосознанно ведет Трумэн»[157]. История заканчивается Трумэном – американской политикой траты, которая открывает эпоху всеобщего потребления. А эпоха потребления – это эпоха самосознания, потому что потребление разрушает вещи, вместо того чтобы их созерцать. Это делает сознание беспредметным и превращает его в самосознание в планетарном масштабе. В сноске к этому отрывку Батай добавляет:

Скажут, что только безумец может разглядеть всё это в планах Маршалла и Трумэна. Я и есть такой безумец. Точнее, в том смысле, что одно из двух: или эта операция закончится неудачей, и безумец, которым я являюсь, затеряется в таком мире, который по безумию не уступает ему; или же операция состоится, и тогда только безумец достигнет самосознания, о котором я веду речь, так как рассудок, который и является сознанием, полностью сознателен лишь в том случае, когда его предметом служит нечто несводимое к нему[158].

Этот предмет – уничтожение богатства путем потребления или траты. Батай приравнивает сознание к разуму и считает, что сознание может обратиться на себя и стать самосознанием только после столкновения с чем-то неразумным, несводимым к разуму. Под разумным поведением Батай понимает накопление благ. А труд, в его понимании, служит цели накопления. Следовательно, «неразумной» будет такая форма поведения, которая противоречит накоплению благ. Согласно Батаю, это форма поведения, альтернативная труду, а именно потребление во всех его формах.

Становится очевидным, насколько глубоко Батай расходится со своим учителем Кожевом. Для Кожева потребление – это форма поведения, низводящая человека до состояния животного. Самосознание коррелирует с аскезой – со способностью отказаться от любой формы потребления, с отрицанием животного начала в человеке. Аскеза не служит накоплению благ. При этом аристократическая аскеза ведет человека к смерти на поле боя, а аскеза трудящегося ведет к созданию нового, искусственного мира. Обе формы аскезы, аристократическая и трудовая, создают условия для возникновения самосознания, поскольку обе сталкивают человека с его смертностью, с небытием. Именно поэтому Кожев отвергает «американский образ жизни» – путь чистого потребления, который возвращает человека в животное состояние. Его проект Латинской империи предполагает приверженность населения этой империи определенным цивилизационным ценностям, которые не позволят латинскому культурному пространству превратиться в пустыню чистого потребления. В этом плане проект Кожева наследует Вселенской церкви Соловьева и идеократическому государству Трубецкого. Целью политической и экономической деятельности здесь является не потребление, а признание, а признание подразумевает способность пожертвовать своим богатством и даже собственной жизнью. Но чему? После конца истории жертвы приносятся уже не войне и революции, а райскому труду, производящему не товары, а жизнеформы. Похоже, мы говорим об искусстве. И действительно, вопрос об искусстве и его статусе более или менее явно возникает во всех работах Кожева.