Деньги решают в этом мире если не всё, то очень многое. А ещё они позволяют довольно значительно ускорить качество и скорость строительных работ, равно, как и надёжность сетей, которые мы подводим к своей будущей базе. Хвастаться не буду, но одних лишь могучих подземных высоковольтных кабелей нам заведут сразу три штуки, и запитаны они будут от разных подстанций. И окончательно теша паранойю, в проекте предусмотрены два помещения под аварийные генераторы изрядной мощности.
Отчего так? У нас слишком многое завязано на электроэнергию. И это не только производство и мощные сервера, но и системы безопасности, включая зарядку артефактов. Систем безопасности у нас много, но основную работу взяла на себя… нейросеть.
Да, та самая, которая было взбунтовалась, но это теперь пройденный этап. Ван уверенно утверждает, что он с ней «договорился», и после проведённого апгрейда в ближайшее время, примерно на полгода, никакого конфликта интересов не намечается, а если он и появится, то это опять же будет лишь вопросом времени и денег, не таких уж и больших, по меркам того, сколько денег она уже «подобрала со свалки». Так-то был у китайца соблазн ещё несколько жирных заначек выпотрошить, очень жирных, но тут уж я воспрепятствовал.
Однако, творчески. Дал задание отследить источники появления крипты на замороженных счетах, и если это наркотики, продажа запрещённых психотропных лекарств или детская порнография, то только тогда обнулять их, безо всякой пощады, под ноль.
А вот счета продавцов оружия трогать запретил. Нет, вовсе не потому, что питаю к ним симпатию, всё гораздо прозаичней. Я просто не верю, что продажа оружия существует отдельно от политики, по крайней мере та, где в расчётах фигурируют миллионы долларов. В политику лезть совсем не хочется, а вот откровенная, низкопробная уголовщина пусть страдает.
И они пострадали! Ещё двенадцать с половиной тысяч биткоинов отправились гулять по счетам, разделяясь на более мелкие суммы. Дня через три больше половины средств придут в рублёвую зону и станут доступны. Разумеется, после выплаты налогов.
К слову сказать, налоги на доходы Охотников ровно такие же, как на частных предпринимателей. То есть — не особо напрягают.
Ну, и как мне после всего этого не любить Хуго?
А в детдоме очередной ремонт! Меняем оборудование кухни. Особо выделываться тут никто не стал. Нашли шеф — повара, не звезду, но достойного, и кроме хорошего оклада разрешили ему выбор оборудования, скажем, как для вполне достойного ресторана, заодно и месячный бюджет на продукты, кстати, весьма нескромный, тоже обозначили.
Пока шла реконструкция кухни, наши детки питались то пиццой, то суши, то комплексным обедом из трёх блюд, заказанных в ресторане. К окончанию ремонта их уже трудно было удивить чем-то новеньким, пусть и по меркам Уссурийска. Как по мне — по меньшей мере познавательно.
Теперь любой из них может с видом знатока рассуждать о том, чем пицца лучше суши, и наоборот.
Зато когда кухня заработала…
…это было нечто. Я сам, человек, который видал рестораны и получше, и побогаче, застыл на пороге, как громом поражённый.
Сверкающий хромом нержавейка, огромные плиты с надписью «Rational» на боку, какие-то пароконвектоматы, которых я даже назвать не мог, и главное — запах. Не тот застарелый запах казённой столовой, где пахнет кипячёной капустой и хлоркой. Нет. Пахло свежим хлебом, зеленью, чем-то мясным и невероятно вкусным. И всё это великолепие возглавлял невысокий плотный мужчина в белом колпаке и идеально чистом фартуке — Игнат Алексеевич, наш новый шеф-повар.
— Александр Сергеевич, — он шагнул ко мне, вытирая руки о полотенце, — Поздравляю с новосельем. Кухня готова. Через час — первый полноценный ужин.
— Чем кормить будешь? — спросил я, с трудом отрывая взгляд от блестящих кастрюль.
— Уж точно не пиццей и не суши, — усмехнулся он. — Детям нужен нормальный бульон, мясо с гарниром и компот. Но, — он подмигнул, — На уровне хорошего ресторана. Без пафоса, но с душой.
Я хотел было спросить про бюджет, но передумал. Деньги на это были. И не просто были — они лежали и ждали, когда их потратят на что-то стоящее. А что может быть более настоящее, чем сытые, довольные дети?
Эльвира Захаровна уже суетилась вокруг, трогала пальцем новые столешницы, заглядывала в духовки, но делала это не с привычной придирчивостью, а с каким-то благоговением.
— Вот это кухня, — выдохнула она. — Александр Сергеевич, я всю жизнь на таких только мечтала готовить. А теперь…
— А теперь готовьте на здоровье, — улыбнулся я. — Игнат Алексеевич, прошу любить и жаловать. Он будет главным, а вы — его правой рукой. Надеюсь, сработаетесь.
— Сработаемся, — кивнул Игнат Алексеевич, глядя на директрису с уважением. — Я слышал о ваших пирогах, Эльвира Захаровна. Если вы печёте так же хорошо, как о вас говорят, то нам точно будет о чём поговорить.
Та зарделась. Я такого за ней раньше никогда не замечал.
Первый ужин мы накрыли в большой столовой — той самой, где раньше пахло кислой капустой. Теперь там пахло лесом, грибами и чем-то сладким. Дети заходили и замирали. Малыши таращились на новые, нарядные тарелки, старшие старались держать лицо, но у них плохо получалось.
— Это что? — спросил Витька Сорокин, тот самый, который на учениях отличился. — Ресторан?
— Лучше, — ответил я. — Это теперь наша столовая. Садитесь.
Игнат Алексеевич сам вынес мне первое блюдо — бульон с фрикадельками, который пах так, что у меня потекли слюнки. Потом второе — мясо в горшочке, с картошкой и овощами. Потом компот из сухофруктов — густой, сладкий, с кислинкой. И это было не только мне — всем.
Дети ели молча. Это было непривычно — обычно в столовой стоял гул, кто-то спорил, кто-то смеялся, а тут — тишина. Только звон ложек о тарелки. Я смотрел на них и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Не гордость — нет. Спокойствие. Какое-то глубинное, материнское (хотя какое из меня «материнское») чувство, что всё не зря.
После ужина ко мне подошёл Пашка Кузьмин, младший из двойняшек, с набитым ртом.
— Александр Сергеевич, — сказал он, — А завтра тоже так вкусно будет?
— Будет, — ответил я. — И послезавтра. И всегда. Обещаю.
Он улыбнулся, показав щербатый рот, и убежал играть.
— Правильное дело делаете, — сказал Игнат Алексеевич, подходя ко мне с чашкой чая. — Дети — это наше всё. А сытые дети — это будущее.
— Я не только про еду, — ответил я. — Но и про неё — тоже.
— Вот и славно. — Он отхлебнул чай. — Знаете, я раньше в ресторане работал. Звёзды Мишлен, высокие гости, всё такое. А счастья не было. А здесь… здесь я чувствую, что нужен. Что делаю что-то важное.
— Главное, чтобы Эльвира Захаровна не загрызла вас за повышенное содержание сахара в компоте.
Он рассмеялся.
— Не загрызёт. Мы уже договорились — я отвечаю за вкус, она — за пользу. Будем балансировать.
Я кивнул, допил чай и пошёл в цех. Вечерняя смена уже работала, Тамара командовала у конвейера, Ван и Химуля колдовали над новым станком, который установили два дня назад. Всё шло своим чередом. А в детдоме пахло вкусной едой, и мне казалось, что и пахнуть так будет всегда.
Поднявшись к себе в кабинет, я открыл ноутбук. Хуго, получив новые вводные, уже обрабатывал информацию по оптимизации производства. С нейросетью мы нашли общий язык — я пообещал ей, что раз в неделю Ван будет давать ей «творческое задание», не связанное с производством. А она пообещала не взрывать накопители. Честное слово нейросети, которое Ван перевёл мне как «вероятность нарушения договорённостей не превышает 0,003 процента». Меня это устроило.
— Хуго, — написал я в чате, — Как успехи?
Ответ пришёл через секунду: «Всё идёт по плану. Оптимизация конвейера завершена на 87 процентов. Новые схемы защитных браслетов готовы к тестированию. Вы хотели что-то ещё?»
— Да, твоих дальнейших рекомендаций, — написал я. — Спасибо.
«Не за что», — ответил Хуго. И добавил через паузу: «Вы хороший человек, Александр Сергеевич. Ваши дети заслуживают счастья».
Я усмехнулся. Нейросеть, которая учится быть человечной. Или притворяться. Но какая разница, если результат есть?
За окном темнело, но детдом светился огнями. В игровых комнатах смеялись дети. Эльвира Захаровна сама мыла посуду с новым помощником, понимая, что один он не успеет, а Игнат Алексеевич уже набрасывал меню на завтра, периодически с ней советуясь, и, возможно, флиртуя.
В цехах гудели станки, Ван спорил с Химулей о рунных цепочках, а Гришка выставлял ночной караул, лично обходя посты.
Всё шло своим чередом. И это было правильно.
Японцы подвалили неожиданно, и несколько вальяжно. Похоже на то, что они до сих пор считают себя сверхчеловеками, а нас, русских, глупым нищим быдлом.
Нахрапом ко мне попасть у них не вышло, моя недавно созданная канцелярия поставила их в позу и очередь, отсрочив визит на день. Но чисто, чтобы приколоться, я сообщил Всеволоду о желании и визите зама председателя японской торговой палаты, мечтающего со мной встретиться «по вопросам инвестиций».
Угу, вот прямо верю-верю… Конечно же, «инвестиции» и ничего больше.
Японцы приехали втроём. Нет, так-то их было гораздо больше, но на территорию детдома пропустили лишь эту троицу.
— Александр Сергеевич, у нас есть для вас интересное предложение, — перешёл к делу полный японец, который представился, как Китсу Хирумото, — Мы готовы обсудить контракт на пятьдесят миллионов рублей, и вот что нам нужно…
— Такие мелочи меня не интересуют, — прервал я его, — Что-то у вас ещё есть из интересного?
— Эм-м… — довольно быстро опомнился он от моей первой плюхи, — А что бы вы хотели услышать?
— Меня интересуют две рабочие станции от Фуджитсу. Последней модели. Они на прошлой неделе показывали их на выставке в Осаке, — проговорил я то, что для меня подготовили Ван и Хуго.
Судя по их словам, там что-то революционное. Достичь этого можно, но с нашими масштабами производства артефактов — проще купить.
— Хм, вы знаете, я не в курсе, но уверен, что это обойдётся дорого! — промямлил Китсу.
— Если цена и качество будут соответствовать, то готов приобрести. Сможете согласовать покупку? — отправил я весь намеченный план его разговоров в глубокую трещину.
Ну, вот. Весь сценарий убогому нарушил. Теперь он тужится, пыхтит и не знает, что сказать.
— Это же не один миллион долларов! — наконец нашёлся Хирумото.
— Я согласен на контракт под заранее выставленный аккредитив. Лишь бы вы мои условия и сроки выполнили. Понятное дело, что неустойки мы отдельным пунктом обговорим уже с юристами. Так как? Вы же контракт хотели? Неужели вас, представителя торговой палаты, не заинтересовало моё предложение?
Хирумото побагровел. Буквально — его физиономия налилась краснотой, как помидор на грядке. Он явно не ожидал, что вместо покладистого продавца артефактов, которого можно развести на «инвестиции», наткнётся на человека, который сам ему условия ставит. Двое его спутников — молодые, поджарые, с цепкими взглядами — напряглись. Я заметил, как один положил руку на портфель, а второй чуть сдвинулся, прикрывая начальника.
— Александр Сергеевич, — Хирумото попытался взять паузу, вытер платком лоб, — Вы не так поняли. Мы пришли с предложением о сотрудничестве, которое принесёт вам… как бы это сказать… политическую защиту. В обмен на эксклюзивные права на поставку ваших артефактов в страны Азиатско-Тихоокеанского региона.
— Ах, вот оно что, — я откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди. — Политическая защита. От кого, позвольте спросить?
— От… ну, от недоброжелателей. От тех, кто может захотеть… национализировать ваше производство. Или, — он запнулся, — Просто отнять.
Я усмехнулся. Недоброжелатели у меня, конечно, были. Но вот чтобы японская торговая палата решила меня от них защищать — это было ново. Слишком ново и слишком… бескорыстно, что ли.
— Китсу-сан, — я специально сделал ударение на «сан», хотя не был уверен, что это уместно, — А вы не думали, что я сам могу защитить то, что мне принадлежит?
— У вас есть отряд, это правда. — Он кивнул, признавая. — Но отряд не сможет противостоять, скажем, административному давлению. Или судебным искам. Или…
— Или японским шпионам, которые приходят под видом торговых представителей? — закончил я за него.
Тишина повисла в кабинете. Гулкая, как в вакууме. Хирумото замер с открытым ртом. Его спутники переглянулись, и я увидел, как рука на портфеле сжалась сильнее.
— Не надо дёргаться, — сказал я спокойно. — У нас в коридоре стоит Гришка и он всех нас видит через окно телепорта. Он стреляет быстрее, чем вы успеете достать то, что лежит у вас в портфеле. Даже если это артефакт. А уж если пистолет — тем более.
— Я… я не понимаю, о чём вы, — Хирумото попытался изобразить недоумение, но у него плохо получалось.
— О том, — я подался вперёд, положив локти на стол, — Что вы не из торговой палаты. Или из неё, но по совместительству. Ваши документы — отличная подделка, но мои люди нашли в них семь нестыковок. Семь, Китсу-сан! И главная из них — ваша настоящая фамилия не Хирумото, а Ямамото. И вы работаете на разведывательное управление Министерства обороны Японии. Уже девятый год.
Он побледнел. Вот так — сразу, враз. Даже красный помидорный оттенок исчез, сменившись сероватой бледностью.
— Это… это клевета…
— Это факты, — я нажал клавишу на пульте, и на экране, висящем на стене, высветилось досье. С фотографиями, с датами, с командировками. — Вот вы в Токио, год назад, на совещании с военным атташе. Вот ваши передвижения по Владивостоку. Хотите продолжать?
Хирумото — или Ямамото — молчал. Его спутники тоже молчали. Рука на портфеле медленно, очень медленно, убралась обратно.
— Чего вы хотите? — спросил он наконец. Голос сел, стал каким-то тусклым.
— Хочу, чтобы вы передали своим хозяевам простую мысль, — сказал я, вставая. — Моё производство — не игрушка. Я не продаю его ни за какие деньги. Я не обмениваю его на «политическую защиту». И если кто-то попытается его отжать — будь то японские шпионы, китайские триады или свои же чиновники-рвачи — он получит достойный ответ. И ответ этот будет быстрым, жёстким и очень болезненным.
— Вы угрожаете?
— Предупреждаю. — Я обошёл стол, остановился напротив него. — Есть разница. Угрожают те, у кого нет силы. А у меня она есть. И вы это только что увидели.
Я нажал другую клавишу. На экране высветилась карта — с отметками, с маршрутами, с фотографиями. Фотографиями его людей. Всех, кто был с ним сегодня, и тех, кто остался за воротами.
— Видите? — спросил я. — Я знаю, где они. Каждый. Вплоть до того, что у водителя вашего микроавтобуса проблемы с сердцем, и он сегодня утром принимал лекарство. Если он вдруг умрёт по дороге, то всё выйдет вполне естественно.
Хирумото сглотнул. В его глазах я увидел страх. Настоящий, животный страх — когда рушится всё, во что ты верил, и ты понимаешь, что противник на несколько шагов впереди.
— Что… что вам нужно, чтобы мы ушли без последствий?
— Ничего, — я пожал плечами. — Уходите так. Просто запомните — сюда лучше не соваться. А если решите вернуться — вернитесь с нормальным предложением. И да — меня всё-таки интересуют станции от Фуджитсу.
Он кивнул. Поднялся, шатаясь, и его спутники подхватили его под локти.
— И ещё, — сказал я уже в спину. — Замените своего водителя. Ему сегодня за руль лучше не садиться. У нас в России к инфарктам относятся серьёзно.
Они вышли. Я слышал, как Гришка проводил их до ворот, как взревел мотор микроавтобуса, как он уехал.
В кабинет заглянул Всеволод.
— Ну и ну, — сказал он, покачивая головой. — Ты их так отделал, что они, похоже, навсегда запомнят эту встречу.
— Надеюсь, — ответил я. — Но вряд ли. Шпионы — они как тараканы. Одного вытравишь — десять новых приползут.
— А что насчёт их предложения? Пятьдесят миллионов — не шутка.
— Пятьдесят миллионов — это пыль, — я усмехнулся. — Они хотели получить эксклюзивные права на наши артефакты. А это — миллиарды. Потенциально. Так что их «инвестиции» — это просто приманка. Чтобы втереться в доверие, а потом… потом они бы нас просто подмяли.
— И ты это понял сразу?
— Я это понял, когда они назвали сумму. Кто предлагает контракт на пятьдесят миллионов рублей, но при этом не выставляя условий? Нормальный бизнесмен сначала торгуется. А этот сразу предложил.
Всеволод покачал головой.
— Ты становишься параноиком, Санчес.
— Выживаю, — поправил я. — У нас паранойя — это норма, — не стал я уточнять, что говорю про этот мир.
Он ушёл, а я остался сидеть в кабинете. За окном уже стемнело, но детдом светился огнями. Где-то там Игнат Алексеевич проговаривал с Эльвирой Захаровной меню на завтра, а малыши уже спали, видя сладкие сны.
Я открыл ноутбук, нашёл чат с Хуго.
— Спасибо за помощь, — написал я.
— «Не за что, — ответила нейросеть. — Этот человек был опасен. Его удаление из информационного поля — правильное решение. Но вы не удалили его. Почему?»
— Потому что если я начну всех удалять, кто мне не нравится, я ничем не буду отличаться от них, — ответил я.
— «Логика понятна. Но неэффективна».
— Эффективность — не главное. Главное — оставаться человеком. Даже когда вокруг одни волки.
— «Я запомню это», — написал Хуго и замолчал.
Я закрыл ноутбук и посмотрел в окно. Ворота были закрыты, охрана на месте, камеры работали. Всё спокойно. Но я знал, что это спокойствие — обманчиво. Японцы ушли, но они вернутся. Или придут другие. И тогда нужно будет снова доказывать, что мы — не игрушка. Что у нас есть сила, воля и, главное — право на свою судьбу.
А пока — я просто сидел в тишине, слушая, как за стеной тикают часы. И думал о том, что, может быть, когда-нибудь эта гонка закончится. И мы сможем просто жить. Растить детей, производить артефакты, закрывать Пробои.
Но это будет не скоро. Очень не скоро.
Я встал, погасил свет и пошёл спать. Завтра будет новый день.