Термины, обозначающие шаманское действие – камлание, а также глаголы ʻкамлатьʼ, ʻшаманитьʼ, по большей части являются производными от слова ʻшаманʼ или наоборот. Для тунгусо-манчжурских, а также для некоторых монгольских и тюркских языков ʻшаманитьʼ обозначается как самалды[207]. У саяно-алтайских народов ʻшаманитьʼ – камна[208]. При употреблении тунгусо-манчжурского яя в значении ʻшаманитьʼ появляются определенные и немаловажные нюансы. Так, по сведениям А.В. Смоляк, нанайцы и ульчи делают различия в употреблении терминов, характеризующих шаманские действия. Яя означает ʻкамлать сидя и петь при этомʼ, мэу – ʻкамлать стоя и танцуяʼ. Термин мэу отсутствует в эвенкийском, эвенском, маньчжурском языках, но у восточносахалинских нивхов мыудь, мууд означает ʻплясать, вихляя бедрами, кружитьсяʼ [209]. Кроме того, у некоторых групп нанайцев и у ульчей отмечен еще один термин со значением ʻшаманитьʼ – гэен, который восходит к древнеэвенкийскому ʻгэйэʼ, ʻгэйэнʼ – ʻзвон от удара по металлуʼ, ʻзвучатьʼ, что ассоциируется с производимыми шаманом звуками при ударе по металлу [210]. Нанайцы употребляли этот термин в значении ʻшаманить, чтобы определить причину болезниʼ [211]. Возможно, в прошлом ритуально и терминологически четко разделялись различные варианты шаманских действий, имевшие разные функции, значение и последствия.

В. И. Анучин усматривал в кетском выражении сениң дyjhот (ʻшаман шаманитʼ) намек на пение. Понятие дyjhот в прошедшем совершенном будет как ʻдiлhотʼ, песня – ʻiлʼ, а повелительное наклонение ʻiлhотʼ означает ʻпойʼ [212]. В лексиконе древних тюрков существовали такие слова, как irla – ʻпетьʼ, ʻнапеватьʼ и irqla – ʻгадатьʼ, ʻпредсказывать судьбуʼ, пророчествовать. В основе этих слов лежит корень ʻirʼ – ʻпесняʼ [213]. У восточных хантов корень ʻirʼ составляет основу слов с ярко выраженной обрядово-мифологической окраской: irγәm – былина, культовая песня, irәγttä – сглазить, ärәγtä – исполнитель былин, предсказатель, врачеватель [214]. У тунгусо-манчжурских народов, кроме вышеназванных, существовали еще два термина для обозначения шаманского камлания: сэвэнчэ и нимңан. Последний термин интересен тем, что имел два значения: ʻсказаниеʼ и ʻкамланиеʼ [215]. По-нанайски нингмачи – ʻпроводить поминки с шаманомʼ, у подкаменнотунгусских эвенков нимнгакат – 1) ʻрассказыватьʼ, 2) ʻшаманитьʼ [216]. Кроме того, корень нингма связан с глаголами, обозначающими ʻзакрывать, зажмуривать глазаʼ [217].

У долган словом кыырыы называлось сложное шаманское действие, которое совершалось в самых важных случаях и могло длиться несколько дней и ночей. Происходит оно от глагола кыыр – ʻскакатьʼ, ʻделать беспорядочные движенияʼ, ʻстучать чем-либоʼ и фактически по смыслу аналогично глагольной основе ʻойʼ [218]. У селькупов для обозначения шаманских действий использовались два основных слова – қамытырқо и сумпықо. Сумпықо характеризует действия шамана сымпытыль қуп (букв. ʻпоющий человекʼ), камлающего в светлом чуме, қамытырқо – шамана қамытырыль қуп (ср. с тюркским ʻкамʼ), камлающего в темном чуме [219]. У чукчей существовал термин аnŋatьrkьn, обозначающий шаманский экстаз, который буквально можно перевести как ʻон погружаетсяʼ [220]. У якутов существовало представление, что место, где сидит шаман во время камлания, ʻджëлëрюйэн хааларʼ (проваливается) и шаман погружается, смотря по своей силе, или по верхнюю часть таза (слабый), или по подмышки (средний), или по шею (сильный) [221]. У нганасан ңотодаты – ʻшаманитьʼ буквально переводится как ʻобращаться, идти к нгоʼ [222]. В одном дюромы (рассказе у нганасан) говорится о шамане, который, начав камлание, прыгает и при этом постепенно уходит под землю сначала по колени, потом по пояс, по плечи и, наконец, исчезает под землей [223].

Анализ терминов, обозначающих шаманские действия, позволяет дифференцировать различные виды камланий в зависимости от поведения шамана. Возможно, одним из важнейших и древнейших вариантов является камлание, основу которого составляет пение. В основе другого варианта шаманских действий находится активное движение, выражающееся в танцах и прыжках и сопровождающееся различными звуковыми эффектами, благодаря чему происходит переход в иную реальность. Лексические данные позволяют говорить о том, что это был реальный переход, древнейшей формой которого, возможно, является погружение шамана под землю. Не исключено, что полет представляет собой более позднюю форму шаманских путешествий, косвенным подтверждением чему могут служить чукотские материалы. Впадая в транс, чукотский шаман «сперва непременно погружается под землю, под землею уходит из шатра и только далеко снаружи выныривает и взлетает на воздух» [224]. И наконец, терминологическое разделение шаманских действий, происходивших в светлом и темном чуме, отмеченное у селькупов, в определенном смысле коррелирует с тунгусо-манчжурской шаманской лексикой. Шаман, камлающий в светлом чуме, сымпытыль қуп (букв. ʻпоющий человекʼ), совершал свою мистерию обязательно при свете костра, а тунгусо-манчжурское ʻяяʼ имеет смысл: песня, обращенная к огню, шаманить у костра.