* * *

 Сирикет была лишь первой, кого в тот сезон поразила падающая лихорадка. Она обрушилась на долину с невиданной доселе жестокостью, прочертив просеку как среди жителей деревни, так и среди фермеров. Большинство людей, как и Сирикет, предпочли пройти через дверной проем. Некоторые умерли в своих домах, истекая кровью, как она и предвидела. Кричали и бились в конвульсиях. Когда болезнь прошла, остались только Касем, Лек и Хиронг.

Хиронг, который всегда был таким сильным, таким уверенным во всех практических делах, однажды утром повесился на дереве на деревенской площади.

— Мы не можем здесь оставаться, — сказал Касем своему сыну после того, как они похоронили тело.

Лек уставился на него.

— Мы идем в дверной проем...

— Не в дверном проеме. — Касем колебался. — Мы покинем долину, пойдем через горы и найдем себе новый дом.

— Через горы, — вздохнул Лек. — Люди умирают в горах.

— Люди умирают везде, — сказал его отец. — Это то, что делает людей людьми.

Слова вырвались наружу. Он не мог их остановить.

— Люди страдают. У них есть немного счастья, немного радости, но в основном они страдают, терпят страдания, а потом умирают. Это вечный цикл жизни. Он неизбежен как восход солнца. Так задумано не нами, и мы не в силах это изменить.

Он сказал все это на одном дыхании и теперь чувствовал, что в мире не осталось воздуха. Его ребенок уставился на него, словно на незнакомца.

— Мы не обязаны, — прошептал Лек. — Мама... я хочу к ней!

— Нет! Мы уходим за горы, — сказал Касем. — Как только соберем урожай. Когда у нас будет достаточно еды, чтобы продержаться.

Лек наблюдал за ним с настороженностью, от которой ему становилось больно.

— Почему ты ненавидишь Расаа? — спросил наконец мальчик. — Почему ты так ненавидишь награду, которую предлагает тебе Бог?

Вопрос прозвучал как удар кулаком в живот, и некоторое время Касем не мог ответить. Потом он опустился на колени, взял сына на руки, зарылся лицом в его грудь и заплакал. Плакал о растерянности Лека и о своей собственной, плакал о Сирикет, о ее страхе, о всей красоте, которую она принесла в мир, и о ее исчезновении, плакал о Хиронге, повешенном и похороненном в грязи, плакал обо всем, что бушевало в его душе, для чего не находилось слов.

— Это обман, — сказал он, слегка отстраняясь, глядя в широко раскрытые карие глаза мальчика, — Настоящая награда — это ты. И твоя мать. И старый Монгкат. И Сада. Вместе мы сделали этот суровый мир добрым, а Расаа...

Он почувствовал, как на глаза навернулись слезы.

— Я ненавижу этого Бога, потому что он украла все это.

— Но он дал нам...

— Что Расаа дал нам, сынок? — спросил он, его голос был хриплым. — Только обещание и надежду.

Лек кивнул.

— Выход...

— Моя жизнь трудна, — ответил Касем, ощущая тепло тела сына в своих объятиях, чувствуя, как молодое, сильное сердце бьется в худенькой груди, — но я никогда не искал выхода из нее.

Он посмотрел в широко раскрытые глаза.

— Ты понимаешь?

— Я... Да, отец, понимаю.

Он не мог понять, лжет мальчик или нет. Тяжело быть родителем и не знать, говорит ли твой ребенок правду.

— Это будет всего лишь одна луна, пока мы не соберем урожай, — сказал он. — Всего одна луна, пока мы не покинем долину. Обещай мне, что не подойдешь к Расаа. Обещай, что не войдешь в дверь.

Позже Касем поймет, что это было лишь малейшее колебание, прежде чем мальчик ответил.

— Я обещаю, отец.