* * *

Через два года после появления дверного проема Касем проснулся в предрассветной мгле от звука кашля Сирикет. Он был тяжелым, влажным, густым.

— Я в порядке, — сказала она, неуверенно поднимаясь с соломенного поддона. Однако едва она поднялась на ноги, как споткнулась, а затем упала.

Касем разжег огонь, подогрел котелок с бульоном, все время убеждая себя, что с Сирикет действительно все в порядке, что она просто слишком долго пробыла на солнце накануне, что все, что ей нужно, это день отдыха, день без ног в тени хижины. Однако, когда он вернулся к ней с чашей на пару, он увидел кровь на ее губах, красно-синие рубцы, растущие под ее коричневой кожей, и почувствовал, как дом его жизни содрогнулся, словно под силой великого наводнения.

— Поешьте супа, — сказал он, наполняя ложку и тихонько дыша на нее.

— Это не поможет, — сказала Сирикет, слабо отталкивая его руку.

— Тебе нужно поесть.

— У меня падающая лихорадка.

Она подняла руку, как бы демонстрируя повреждения, затем опустила ее.

Касем почувствовал, как огромная, ужасная рука сжимает его сердце.

— Люди выживают после спада лихорадки. Укет пережил ее.

— Это было десять лет назад.

— Аттайя выжила.

— Два человека за два десятилетия. — Сирикет покачала головой. — Так себе статистика.

— Что случилось, мама? — спросил Лек.

Обычно он спал до тех пор, пока его не будили, но каким-то образом, пока Касем разогревал суп, мальчик бесшумно поднялся с кровати и пересел, чтобы встать у изножья родительской кровати.

Сирикет изучала мальчика, слезы стояли в ее глазах, затем протянула руку.

— Я умираю, Лек, — тихо сказала она.

Касем покачал головой.

— Она больна. Только больна, не более.

— Падающая лихорадка? — спросил Лек. Это прозвучало так, как будто он подавился словами.

Она слабо кивнула.

— Люди переживают лихорадку, — яростно сказал Касем. — Люди выживают! Укет. Аттайя...

Сирикет прервала его.

— Я иду через дверной проем.

В течение двух или трех дыханий ее сын и муж смотрели на нее.

— Мы не знаем... — начал Касем.

— Мы не знаем, что там, за дверью, — закончила Сирикет, на мгновение окрепнув от своей убежденности. — Но я знаю, что несет с собой жар: боль, кровотечение, крики, смерть.

— Ты сильная, — возразил Касем.

Лек в ужасе уставился на него.

— Отец. Не заставляй ее.

— Я не заставляю ее, но она может жить.

— Я этого не переживу, — сказала Сирикет. — Я чувствую это... нутром. В моем сердце есть знание. Прости.

Касаем опустил голову.

— Мир, — сказала она, слабая улыбка скривила ее лицо. — Вы двое могли бы прийти. Радость и покой. Звучит неплохо?

Разум Касема заполнила темнота дверного проема.

— Нет, — тихо вздохнул он. — Звучит паршиво.

Губы Сирикет сжались, она выскользнула из его руки.

Лек переводил взгляд с одного родителя на другого.

Касем искал, что сказать, и нашел все слова бесполезными.

— Ты поможешь мне? — спросила Сирикет после долгой паузы. Ее сила была подобна облаку, проплывающему по небу. Она исчезла, и вид у нее был испуганный.

Казалось, что при кивке у него лопнут сухожилия на шее. Касем кивнул.

Когда они достигли порога — Касем нес ее на руках вверх по крутому склону — Расаа улыбнулся, раскрыв руки в знак приветствия.

— Это правда? — спросила Сирикет, в ее глазах стояли слезы.

Расаа молчал.

— Это правда?

— Что правда?

— Награда? Покой и радость?

— Да, — ответило оно. — Это правда.

Сирикет повернулась и подняла сына. Теперь она всхлипывала.

— Прости меня, Лек. Прости меня, мой отважный мальчик.

Сын сделался храбрым.

— Не жалей, мама. Там тебе будет лучше. Я хочу, чтобы там было лучше. Лишь бы ты была счастлива.

Касем почувствовал, как его сердце складывается в груди. Когда Сирикет поднялась, он поцеловал ее, но это было похоже на поцелуй воспоминания, на попытку прикоснуться к тому, чего уже нет.

— Скажи мне, что ты последуешь за мной, — сказала она, голос был тонким, как сухая трава. — Когда придет время, скажи мне, что ты придешь ко мне.

— Я последую за тобой, — солгал он.

— И Лек?

— Мы последуем вместе.

Она улыбнулась той улыбкой, которая всегда напоминала ему о восходе солнца, взяла его лицо в свои руки, поцеловала его, а затем снова опустилась на колени перед сыном.

— Мы еще увидимся, сынок — сказала она яростно. — Это не конец. Я увижу тебя снова.