Берия откинулся в кресле и блеснул пенсне. Пока всё идет в нужном ему направлении. Вместо грубияна Абакумова он видит перед собой хитро сделанного интригана. А это — уже его любимое поле, на котором он переиграл почти всех. Только вот покойник Никита оказался по-украински хитрее грузина. И мне без Берии покамест никуда. Но по ряду причин нет сожаления о том, что нам не жить вместе. Слишком уж разные взгляды на будущее страны. Да и его тайные связи с Хрущёвым и Маленковым несколько напрягают. Кстати, о первом он сейчас молчок. Явно не хочет ляпнуть лишнего передо мной. Берия же не в курсе проведённого «расследования».

Оно было закрыто от посторонних взглядов напрочь. Но в том времени с конца сороковых Маленков с Берией шли на высоте рядышком. Они за два года — 49-й и 50-й — добились многого. Первым делом избавились от ждановцев в центре и на местах. Второе: в главных парторганизациях теперь сидели их люди. Москву с приходом Хрущёва тоже основательно почистили.

И факт, что Никита из той же шайки в 49-м, ни у кого сомнения не вызывало. Хрущёв знал Маленкова с начала тридцатых, когда они работали в московской организации под началом Кагановича. После переезда на Украину Никита в Москве очень часто останавливался у Егора Маленкова. И с Лаврентием Никита тоже был на дружеской ноге с того времени, когда появился в столице. Перевод Хрущёва в Москву был наверняка подсказан Сталину тем же Егором.

Никита говорит об этом в своих мемуарах довольно прозрачно. С конца 49-го года троица — Маленков, Берия, Хрущёв — стала и вовсе неразлучной. Они ещё взяли в компанию хрущёвского протеже Булганина, который стал первым замом Сталина в Совмине вместо Вознесенского.Так что разгром ленинградцев им был выгоден. Но с моим появлением искажения реальности стали резко нарастать. Только сейчас осознал, что тогда Кузнецов не стал бы так явно бежать впереди паровоза. И очень может быть, что в отравлении Жданова замешан как раз Лаврентий Палыч, ловко подсказавший Кузнецову метод избавления от конкурента. Это его связи в МГБ. На него сработал человек из лаборатории. Но концов я вряд ли уже найду. Потому он и позвал меня сюда под благовидным предлогом. Ну что ж. Комиссию для сотрудничества мы создадим, но тут же я доложу товарищу Сталину. Пусть он решает — правильно это или нет. Моя выгода так или иначе очевидна: я подталкиваю несколько важнейших для страны проектов разом. Плюс выпрошу себе электронщину. Проведу отдельным комитетом при Совмине. Молотова подключу: ему для службы аналитики эти машинки ох как пригодятся. Старому большевику моя идея очень понравилась. Разведку я у него все равно бы отжал бы, а тут такое обширное направление открылось.

— Мы с Первухиным договорились о создании постоянно действующей комиссии по вопросам передачи разведкой интересующих учёных и технологов данных. Чтобы работать напрямую и искать разведчикам не на ощупь, а конкретные вещи.

— Интересно, но, пожалуй, соглашусь. Не дело министру МГБ бегать между ведомствами.

— Совершенно с тобой согласен, Лаврентий Павлович. Потому и предложил.

— И ты хочешь подобную комиссию с ракетчиками.

— Верно. Но с кем мне именно встречаться? Не с Булганиным же?

Всё-таки кислинка в физиономии Лаврентия мелькнула. Не переносит он на дух этого политика.

— Я организую тебе встречу с ведущими конструкторами. Есть у нас такое — Совет главных конструкторов.

Я киваю:

— Можно сейчас узнать их имена?

Хотя и так знаю, кто вошёл в первый совет. Это главные конструкторы предприятий, которые занимались ракетно-космической программой на руководящих должностях с 1946 года:

Владимир Бармин — директор ГСКБ «Спецмаш», главный конструктор стартовых комплексов;

Валентин Глушко — главный конструктор ОКБ-456, разработка ЖРД;

Сергей Королёв — главный конструктор ОКБ-1, разработка ракет-носителей, спутников, баллистических ракет и других изделий этого направления;

Николай Пилюгин — заместитель главного конструктора НИИ-885 М. С. Рязанского по автономным системам управления, с февраля 1947 года — главный конструктор;

Михаил Рязанский — главный конструктор НИИ-885 по аппаратуре радиосвязи для ракет;

Виктор Кузнецов — главный конструктор НИИ судостроительной промышленности по разработке гироскопических командных приборов.

Эту команду иногда называют «великолепная шестёрка». На часто использующейся в литературе фотографии шести конструкторов, снятой на Байконуре в 1954 году, нет Кузнецова, но есть Богомолов, которого отдельные авторы называют членом «великолепной шестёрки».

Лаврентий несколько удивился, но быстро начеркал карандашом на предоставленном мной листке блокнота. Я быстро его оглядел и добавил снизу несколько фамилий. Собеседник внимательно прочёл список, и его тонкие брови полезли вверх. Значит, я его уделал! Таких людей человек со стороны знать не может. Берия внимательно на меня глянул, после мхатовской паузы выдавил из себя:

— Ты гляди! Откуда знаешь?

Я пожал плечами. Следует дать понять, что я уже по уши в проекте. Лаврентий Палыч, конечно, куратор, но задействованы в нём в основном военные. Я могу действовать частично через них или правительство.

— Доложили.

— Ну раз так… позову. Я верю в твоё чутьё, Виктор Семёнович.

Это было сказано так, чтобы я понял: у нас негласное соглашение. Так что оставалось только кивнуть и черкнуть ещё несколько фамилий.

— Эти люди также могут быть полезны.

Мой список дополнялся в заинтересованном молчании.

Инженер Михаил Тихонравов. В июле 1948 года на научной сессии Академии артиллерийских наук он представил расчёты, доказывающие возможность запуска искусственного спутника Земли. Скептики один за другим выходили к доске и доказывали, что идея соединения ракет в единый «пакет» нереализуема. Один из высокопоставленных гостей вполголоса заметил, что некоторым сотрудникам НИИ-4, видимо, просто нечего делать, раз они занимаются фантастикой. Тихонравова понизили в должности, а его маленькую группу прозвали «подпольной корпорацией». Критики идеи не понимали, что в тот момент родилась концепция «ракетного пакета» — конструктивного принципа, который лёг в основу Р-7, «Востока» и всей советской пилотируемой космонавтики.

Королёв оказался среди немногих учёных, кто ещё в конце 1940‑х высоко оценил изыскания Тихонравова. Он не просто признал ценность исследований, а активно поддерживал работу группы, регулярно выдавая официальные заказы на новые разработки. Их сотрудничество продлилось много лет, и когда Тихонравов заработал репутацию сильного учёного, он, наконец, получил полную поддержку и необходимые ресурсы для реализации идеи запуска космического спутника. Уже в 1954 году у Тихонравова сформировался план освоения космоса — от запуска спутника до пилотируемых полётов к Луне. А в 1956‑м учёный перешёл в ОКБ-1 к Королёву и создал 9-й проектный отдел. В 1958 году подразделение Тихонравова в ОКБ-1 занималось разработкой систем аварийной ориентации и посадки «Востока». Сам он читал первым космонавтам лекции по механике космического полёта — обучал тех, кому предстояло отправиться за пределы Земли. А вы говорите, что нельзя сделать что-то, переставляя слагаемые. Даже вмешательство в управление здорово подтолкнёт дело.

Константина Феоктистова также стоит привлечь. Сейчас он учится в МВТУ. Позже, с 1957 года, будет работать в «Особом конструкторском бюро № 1» (ОКБ-1) под руководством Сергея Павловича Королёва. Там он участвовал в разработке первого искусственного спутника Земли, руководил проектированием кораблей «Восток», «Восход» и был ведущим разработчиком кораблей «Союз», «Союз Т», «Союз ТМ», «Прогресс», «Прогресс-М», а также орбитальных станций «Салют» и «Мир». В 1964 году стал первым в мире гражданским космонавтом и единственным в истории советской космонавтики беспартийным, совершившим космический полёт.

Ну и обязательно пригласить на встречу Чертока и Бориса Раушенбаха. О первом, кто был заместителем Королёва с самого начала, говорить не нужно. Он курировал системы управления, и у меня для него много сюрпризов. Моя проклятая память совершала временами страннейшие кульбиты, и в памяти врезались некоторые схемы и чертежи наших первых космических аппаратов. То ли реципиент Брежнев так подробно интересовался ракетной техникой, то ли я уже видел мельком. Но, сосредоточившись, в целом мог воспроизвести наброски. Вот сейчас нужно плотно поработать с целой пачкой бумаг. Я уже уверен, что наши ракеты взлетят намного раньше. Потому и пытал Первухина насчёт требуемых материалов и оборудования. Ведь их можно и купить или… украсть. Деньги я на это найду.

Бориса Раушенбаха судьба не баловала: как немца по происхождению, в 1942 году его репрессировали и отправили в трудовой лагерь близ Нижнего Тагила. В 1948 году он вернулся в Москву, где продолжал работать у Келдыша. Вот мы его в ОКБ Королёва заберём уже сейчас. Чтобы раньше выполнил пионерные работы по ориентации космических аппаратов и их движению в мире, лишённом тяжести. Есть что показать и Алексею Исаеву, чтобы их ЖРД не взрывался. Вопрос с реактивными двигателями тесно связан с авиацией. Вот тут мне есть что предложить. Янки в Корее жутко поплохеет. Да и Келдышу будет что рассказать о разработке теоретических основ баллистического спуска космического аппарата с орбиты на Землю. Ведь благодаря этому Гагарин успешно вернулся домой. И были ведь другие создатели ракетного проекта. Но не все сразу.

Берия углубился в изучение списка, делая пометки. Он доволен: получит ценные сведения и рабочие контакты со мной. То есть «крыша» для наших встреч будет железная. Но я снова ломаю ход его размышлений.

— Лаврентий Павлович, мне нужна электронная промышленность.

— Это как?

Я застал его врасплох.

— Слышали что-то об электронных вычислительных машинах? В САСШ уже созданы первые образцы, и нам никак нельзя отставать. — киваю на бумагу. — Они крайне пригодятся и в этих проектах.

— Вам… они зачем?

— Лучшее в мире шифрование и связь. Вообще, электротехнической промышленности, по моему размышлению нужно уделить основное внимание. Мы здорово отстаём от американцев. А новая реактивная техника потребует массу современных приборов.

— Ваша правда, Виктор Семёнович.

Смотрит внимательно, понимает, куда я гну.

— Я вот что подумал: можно ли при Совете Министров создать свой Спецкомитет по электронной промышленности. Наработки и люди у нас есть, но они разбросаны по разным ведомствам.

Берия схватывает мою идею на раз. В Атомном проекте как раз наблюдалась редкостная концентрация усилий и специалистов. Так что ничего нового я не предлагаю. Бывший нарком к тому же живо просекает мой интерес. Ему и своих проектов хватает.

— Как я понимаю, это также информация оттуда?

— Правильно понимаете, Лаврентий Павлович. Под крышей МГБ мы сможем достичь многого. И в науке так же.

— Вы не кибернетику имеете в виду?

— И её родимую в том числе.

Лаврентий думает быстро:

— Мы будем пересекаться интересами.

— Поэтому я и обозначил свои.

Слово сказано. Берия допивает бокал и по-ребячески хлопает по столу.

— Договорились, дорогой. Всё будет! Завтра же внесу предложение в правительство, от тебя жду конкретику.

— Будет!

Вообще, с прорывными проектами послевоенного СССР связано много любопытных деталей. 10 мая 1947 года в Специальном комитете реактивной техники при СМ СССР в соответствии с особо важным постановлением СМ СССР № 1454−388 «Вопросы реактивной техники» произошла «смена караула». Первым пунктом документа Специальный комитет реактивной техники переименовывался в Комитет № 2, но суть заключалась во втором (всего их было пять), гласившем: «Назначить заместителя председателя Совета министров СССР т. Булганина Н. А. председателем Комитета № 2 при Совете министров СССР, удовлетворив просьбу т. Маленкова Г. М. об освобождении его от этой обязанности».

В особых комментариях эта руководящая чехарда, пожалуй, не нуждается — и так ясно, что Маленков провалился. Но кое-что прояснить надо. Замена Маленкова Булганиным никак не была связана с так называемым авиационным делом, когда первого вывели из секретариата ЦК ВКП(б) вследствие того, что он, как говорилось в постановлении Политбюро ЦК, «морально отвечает за те безобразия», которые вскрыли в Министерстве авиационной промышленности СССР и ВВС. Выяснилось, что во время войны НКАП наркома Шахурина выпускал, а ВВС маршала авиации Новикова принимали недоброкачественные самолёты.

Дело, однако, не только в этом. Был главным «ракетчиком» Маленков — стал главным «ракетчиком» Булганин. А ракеты всё так же не летали или летали плохо. Почему?

Ни Маленков, ни Булганин не были бездарными управленцами — в команду Сталина такие не попадали. Даже Хрущёв на протяжении многих лет из общей упряжки не выбивался. Так что и Маленков, и Булганин много и толково поработали и до войны, и во время, и после неё. Но со Спецкомитетом № 2 ни у того ни у другого не заладилось. Маленков был загружен работой в ЦК, Булганин — в Совмине, но ведь и Берия, председатель атомного Спецкомитета, тоже имел обширные обязанности по Совмину СССР, как и Булганин.

Но у Берии всё отчего-то ладилось и в Спецкомитете, и с курированием разработки противокорабельной крылатой ракеты «Комета», а позднее — системы ПВО Москвы «Беркут». Почему так? Не потому ли, что к рубежу 40–50‑х ни у Маленкова, ни у Булганина, как и у других членов сталинской команды, не было уже ни того вкуса, ни понимания нового? Время стремительно взяло разбег, и требовались свежие кадры. Вот почему я больше не верю в сталинских наркомов. Они уже прошлое. И огромная ошибка, и упущение Хрущёва прежде всего в том, что он оставил на месте таких управленцев. Специалистов же не слушал или не давал им говорить. Будучи Генсеком в том будущем-прошлом, не раз сталкивался с таким.

Все послевоенные оборонные проблемы отличались небывалой для старого поколения большевиков новизной: атомное оружие, реактивная авиация, ракетная техника различных классов, многофункциональная радиолокация, электроника, цифровые вычислительные машины, экзотические, ранее не производившиеся материалы. Даже испытанные «сталинские зубры» терялись, а Берия — нет! Во-первых, потому, что он был талантливее — имел быструю и точную реакцию, сразу схватывал суть, широко мыслил. Во-вторых, выделялся феноменальной производительностью и свободное от порученного дела время использовал тоже для работы. И, наконец, Берия умел не только подобрать людей, вместе с ним делавших то, что поручили Родина и Сталин, но и не мелочиться, доверяя им. Вот фундамент его успехов и его же погибель!

На этот счёт есть, например, свидетельство человека, к Берии отнюдь не расположенного, — известного ракетчика Бориса Чертока. В капитальном труде «Ракеты и люди» он сообщает, что Дмитрий Устинов, возглавив возникающую ракетную отрасль, к 1949 году понял всю несуразность структуры ведущего НИИ отрасли — НИИ-88. Однако на реорганизацию он не отважился, поскольку над ним стоял аппарат Оборонного отдела ЦК ВКП(б) во главе с Иваном Сербиным, имевшим прозвище Иван Грозный. Без его санкции были невозможны никакие изменения, поощрения и прочее. Причём Черток вспоминает, что не раз имел возможность лично убедиться: министры этого аппаратчика побаивались и никогда не рисковали спорить с ним.

А вот в атомном проекте и в проекте «Беркут» всё было, по словам Чертока, принципиально иначе. Он даже с некой грустью сообщает, что там, где руководил Лаврентий, все кадровые решения, например, принимал Ванников, согласовывая их с Курчатовым и представляя на утверждение Берии. Но показательно, что, по оценке Чертока, аппарат Спецкомитета № 1 был небольшим. На секретариат атомного Спецкомитета ложилось много обязанностей, включая подготовку проектов постановлений СМ СССР, которые Берия отдавал на подпись Сталину. Но этот маленький коллектив работал на редкость эффективно. Почему?

Да потому что фирменным стилем Берии было доверие к тем, кто заслуживал. И ещё одна черта его стиля была крайне продуктивной в том числе и потому, что не так уж она у руководителей распространена, а подчинёнными ценится. Имеется в виду явный вкус Берии к коллективному мышлению, его умение привлекать к выработке решений всех, кто мог полезно высказаться по существу вопроса. Факт в том, что после того, как Берия стал официально назначенным куратором не только атомной, но и ракетной программы, отрасль начала прочно становиться на ноги. Развитие работ по дальним ракетам шло всё возрастающими темпами.

Так что мне остро необходим опыт этого человека, каким бы я его говнюком ни считал. При его природном таланте коллективного управляющего ему нельзя было доверить политику. Вот здесь самая огромная собака и порылась. Он дитя кровавой эпохи и иное будущее создать не сможет. Все равно в стеклах его очков всегда будут плясать кровавые отблески.

Вот из-за этой проклятой конкретики я чуть не опоздал в театр. Так увлёкся материалом. Благо лететь по вечерней Москве недалеко и пробок нет. Мы быстро проходим наверх, на балкон, и вскоре начинается опера. Как ни странно, она мне понравилась. Первую часть отсмотрел с удовольствием. В антракте вышли погулять по фойе. В буфете ожидаемая очередь, но меня внезапно окликнули.

— Виктор Семёнович, не ожидал вас встретить.

— Сергей Матвеевич, тоже рад вас видеть.

Генерал-лейтенант Штеменко служил заместителем Василевского, и через него мы осуществляли оперативное сопровождение нашей операции против националистического подполья.

— Присоединяйтесь!

Адъютанты генштабиста оказались шустрее, и его стол оказался полностью заполнен прохладительными напитками, конфетами и пирожными. Я кивнул и взял под руку Антонину. Та была занята рассматриванием женской половины гостей Большого. Такие вот они — женщины. Выходят в свет себя показать и на других посмотреть. И времена ничего в этом плане не меняют.

— Это моя жена Антонина.

Подруга ярко улыбнулась, генерал представил свою жену, одетую скромней по сравнению с моей Антониной. Я с удовольствием опробовал местное ситро. Мы мило поболтали о том о сём, затем, пока дамы пудрили носики, он предложил:

— Не поужинать ли нам в ресторане?

Намёк толсто звучал между строк. Видимо, первый подручный Василевского имел на меня некоторые виды.

— Почему бы и нет?

Женщины ожидаемо с нами не поехали. Видимо, уже привыкли, что мужчины на таких встречах решают свои дела. Я пригласил военного к себе в машину. Тот ее придирчиво осмотрел и изрек:

— Шикарно живёте!

— Производственная необходимость в свете последних событий. Предпочитаю ездить сам, но… моя безопасность — дело государственное.

Штеменко тут же сообразил, о чём я. Покушение на Хрущёва отрезвило многих. Такого, наверное, не было со времён убийства Кирова. Так что народ ожидал репрессий. Но никаких «процессов» не происходило. Расследование вели только в Украинской ССР. И похоже, что многие связывали перемену политики с моим именем. Так что и отношения с военными потеплели. Во мне уже не видели сатрапа, а лишь меч Государев. Но как раз это в их понимании единоначалия и дисциплины было нормально. Приказ есть приказ. А в жизни они видели целеустремлённого и успешного человека. Чёткие указания и отлично проведённая оперативная работа. До смерти Хрущёва у нас практически не было провалов. Да и у Сталина я до сих пор в фаворе.

Ресторан гостиницы «Москва» в 1940‑е годы был одним из самых известных и престижных заведений столицы, и по какой-то причине я ещё здесь не бывал. Да и память реципиента помалкивала. Нас встретили у входа и проводили внутрь. Главный ресторанный зал впечатлял размахом. Он занимал сразу несколько этажей, а его площадь достигала 600 квадратных метров. В отделке использовались дорогие материалы, и выглядело всё роскошно: мрамор, ценные породы дерева, хрусталь, бронза. Дверные ручки, карнизы для штор, светильники — всё здесь было продумано до мелочей. В глаза бросались художественные панно, картины известных художников. Это было место сбора представителей советской элиты, деятелей культуры, а также иностранных гостей. Ресторан «Москва» был не просто местом для еды, а символом столичного гостеприимства и советского достатка.

Не успеваю очухаться от шикарного вида, как мне суют в руки меню. Ну, тут всё просто. Нет идиотского разнообразия в три десятка нерусских блюд.

— Котлеты по-киевски и блины с икрой. И ваш знаменитый салат.

Официант с улыбкой кивает. Салат «Столичный», ставший прообразом советского «Оливье», придумали именно в этом ресторане.

— Что будете пить?

Бросаю взгляд в сторону генерала.

— Коньяк.

Какой — видимо, уже известно.

Разговор у нас получился непредметным. Деловых тем старались избегать. Но некоторые сведения я всё-таки выпытал. И что самое важное — мне сделали предложение посидеть как-нибудь в бане. И вот это уже интересно. Военные пошли на контакт. Кто именно? Разведка или старые зубры из Генштаба? Министром обороны они точно не были довольны — это часто проскакивало. Булганин — временная фигура и с заданием Хозяина не справлялся. Или его задача была иной.

— Как с делами разгребусь, съездим. Слышал о ваших охотничьих хозяйствах.

— О, да вы любитель пострелять, Виктор Семёнович.

Не любитель, но, будучи Брежневым, не раз участвовал. Что поделать — всему научишься. А совместная охота и выпивка сближает. Как и общение с женщинами. Вот эта молодая блондинка мимо нашего столика уже не раз проходит. И что-то внутри каждый раз полыхает.

Всё разъяснилось в момент, когда я отошёл «проветриться». Блондинка ждала меня за колонной.

— Витя, ты меня совсем забыл? Как же так?

А она эффектна! Белокурые, средней длины волосы, смешливое по-юношески личико, вечернее платье смелого красного цвета. Напоминает голливудскую звезду или косит под неё.

— Тебя разве забудешь, Маша.

Ого, как сердце у Абакумова забилось! Мне кажется, я начинаю терять самообладание. Уф!

— Надолго тут?

— Да… нет.

— Мы так давно не виделись. Может, ты снимешь нам номер и закажешь шампанское?

Что это ещё за сексуальный привет из прошлого? Внезапно нутряной я в этот раз взял верх.