Кирилл наливался водкой, но не пьянел. Они сидели в пивнухе у знакомой буфетчицы Лба. После той августовской заварушки ему пришлось съехать от греха подальше в другой район. Но легавые, видать, искали мимо. И Лоб снова возился со своими голубями.

— Мы — не банда! Мы — фронтовое товарищество! Нам Господь подал знамение — достойно судить нечестивцев!

Аркадий удивлялся свежим словам, да и переменам в новом товарище. Стал тот как-то вальяжнее и спокойнее. Как будто принял некий обет и неукоснительно его исполняет.

Фронтовики после войны поделились на несколько каст, и тех, кто предпочитал свободу, оказалось не так мало. Ну не могли они устроиться в нынешнем мирке. Так мечтали на войне о мире после, что забыли, каким он оказался на самом деле. Голод, неустроенность, всеобщая бедность. Трудно сказать, каких трудностей сейчас стало больше. И свалить вину только на войну и разруху уже нельзя. Ведь больше не требовалось клепать миллионы снарядов, тысячи танков. Только вот где оно — хотя бы мнимое благополучие? Куда девает советская власть средства? Одна только трескотня в газетах. И ведь голову гордо не поднимешь — тут же её на плаху снесут.

— Война кончилась, Кирюша, кончилась, а мы вот иногда действуем не в равнообъёмных обстоятельствах.

Лоб удивлённо вскинулся. Больно слог у Голикова получился высокопарным. Это всё из-за Аллочки. Любит она читать несовременную прозу, вот и его заразила.

— А ты умеешь поражать мыслию, Аркаша.

— Хочу остаться самим собой, — пошутил он не в меру легковесно. — Знаешь, в любой стране, во все времена недостатка в донкихотах не было.

Глаза Кирилла сверкнули:

— Не ты один, брат. Ты бы знал, как иногда охота попортить некоторым прихвостням попочку прикосновением грубой обуви где-нибудь в тёмном переулке. Терпеть патентованных проституточек и шкурников не могу! А за войну шкур в фильдеперсовых носках развелось в тылу предостаточно! Всех бы связал одной верёвочкой — эти безлиственные леса, мёртвые! Видел их на войне?

— Ты о чём?

— О предателях.

— Знаешь, Кирюха, не хочу о них говорить. Хочу простора и любви!

Лоб ухмыляется, затем видит кого-то за спиной Голикова и радостно восклицает:

— Кого там чёрт принёс!

— Мира всей честной компании.

Гриша окидывает простецкий стол и уходит к дебелой буфетчице за закуской. Он умеет говорить и уговаривать. Лоб по причине поздней осени на мели. У него сезон с голубями закончился, а за лето он привык жить широко, потому и страдает. Аркадий — в бедных студентах. Живёт с Аллой на стипендии и подработки. Продавать ему уже особо нечего. Не пистолет же трофейный сдавать? Но не жалуются. Им хорошо вместе: учёба и работа отнимают свободное время и не дают закиснуть в нудных мыслях. Вот и сейчас выбраться на встречу оказалось непросто. Григорий садится с парой тарелок и ставит стакан под водку. Немудрёная закуска — сосиски с зелёным горошком, но у Голикова внезапно появляется слюна: жрать охота. Гриша к тому же достаёт из вещмешка хлеб, режет его на крупные куски и добавляет сало. Тут же маленькие луковицы — лейтенантский лимон. Так шутили на войне.

— Едай, братва, босяцкий подгон!

— Шикардос, — Лоб долго не размышляет, разливает по стаканам пахучую водку.

С соседних столиков на них косо посматривают, но все уже и тут знают, кто такой Лоб. Да и слухи про «банду фронтовиков» ходят разные. Они выпивают, Аркадий быстро заливает сладким чаем горечь казёнки.

— Гриша, где так вкусно кормят? — спросил Голиков, смачно жуя бутерброд с салом. Сальцо оказалось нежным, с мясными прожилками, и навевало смутные воспоминания о Польше и немецких фольварках.

— Да это в обмен получили с одного из районов. Я же в артели сейчас — мы чугунную и эмалированную посуду делаем. Да много чего ещё. Работа не пыльная: если крутиться, то можно заработать.

Кирилл хохотнул:

— Вот в жизнь не поверю, что ты штампуешь сковородки.

— И правильно, — шустрый парень, смахивающий на пацана, ехидно улыбнулся. — Экспедитором я. Что деньга? Тут носом крутить надо. Где на что обменять. Народ без посуды не может, готов отдать лишок.

— Маслом и салом?

— Хотя бы и так. Откуда у колхозника лишние деньги? А правление за трудодни даст сковородками и тазиками. Все довольны!

— Ушлый ты, брат!

Лоб разлил ещё по одной и достал из сумки вторую бутылку. Аркадий заметил недовольное лицо буфетчицы и прошептал Грише:

— Пиво, что ли, взять? — подорвался Гришаня.

— Да сиди. Потом закажу чего-нибудь, я нынче богатый. Слышно, что от Мишки?

— Ага, — Голиков напрягся: а чего Лоб до сих пор молчал? — Весточку со знакомым послал. Мол, всё получилось, пашет на путине.

— В рыбаки подался. Вот умора!

— Зря так, Аркаша. Он давно хотел, ещё в школе. Это Лоб вместо него на флот попал. Вот Косому и обидно.

Кирилл махнул рукой:

— Что я там на катере и видел? Мы — морская пехота. Только тельниками и отличались. Но Косой — молодец. Пишет, что отработает год, может, пойдёт в загранфлот. Туда сразу не берут.

Григорий махнул стакан водки, закусил и блаженно протянул:

— И пойдёт наш Мишка по миру. Так мы его и видали!

Аркадий отчего-то внезапно напрягся. Было тут некоторая недосказанность.

— В смысле — моряком мир посмотрит?

— Да по-всякому, знаешь.

Григорий неожиданно потерял интерес к разговору. Лоб криво усмехнулся, выбил пробку из бутылки и разъяснил:

— Уйдёт Мишка. Насовсем. Давно мечтал. Был друг — и нет друга. Между нами — океан и границы. Земля же, между прочим, круглая.

До Голикова наконец начало доходить. Сначала ему стало жарко от осознания, затем зябко.

— Да вы что! Вот так просто… говорите.

— А что? Мы давно его знаем. Ты… браток уже проверенный, свой. Не побежишь же…

— Ещё чего! Просто…

Лоб наклонился ближе и прошелестел:

— Ты пойми, Аркаша, мечта у него была с детства. Зурбаган, паруса, чужие земли.

— Да всё проще, Кирюша: нашего Мишку Европа по лбу шибанула. Да ты и сам видел небось, — Григорий повернулся к Голикову, — как там живут. Мы в Австрии стояли. Благодать по округе! А Вена? Опера? Вот честно, уезжать не хотелось. И чего бы так не сделать? Раз мы победили — нас туда, пожить по-человечески на богатом. А этих — к нам, пусть вкалывают и грехи земные замаливают.

— Кто ж такое разрешит?

— Вот так и живём. Им всё, нам — жопа. Нюхай, брат, да смотри не забывайся.

— Да ничего, не наводи тоску. Слюбится.

Лоб и Гришаня переглянулись — улыбки у них были грустные.

— Только не видать этих дней ни тебе, ни мне.

Голиков порывался что-то ответить друзьям резкое, но внезапно осекся. Что он им мог сказать? Видел ведь всё сам, пока домой ехал. Три года прошло, а как вчера. Рухнула их жизнь за войну далеко вниз. И из этой проклятой ямы им ещё долгонько выбираться. Вот есть у человека мечта. Он ощущает себя свободным. Не за это ли, по существу, боролась советская власть? Мысль ему показалась необычайно смелой, и он решил её запить водкой.

— Вот это по-нашему, Аркаша!

Лоб его поддержал. На душе захорошело, и они стали вспоминать жаркие августовские дни. После изгнания гопников-конкурентов дела у Лба пошли наверх, и в конце сезона он неплохо заработал. Голиков также успел поучаствовать и сделать за счёт этого небольшие запасы. Учёба начиналась сложно, и в первые недели ему совершенно некогда было подрабатывать. Это же сколько лет прошло после окончания школы! Иногда он так и засыпал с книжкой в руках. Алла приходила с вечерней смены и, смеясь, укладывала его спать. Но часто они задерживались друг другом, и на сон оставалось не так много. А ведь приходилось ещё тратить время на быт. Хорошо хоть он заготовил достаточно дров в конце лета — им было чем топить. Ели, конечно, что придётся. Но не жаловались. Он привык на фронте обходиться малым, Алла мечтала скорее закончить учёбу. У неё были виды на науку, и её целеустремлённость нравилась Аркадию. Он и сам не желал быть простым инженером на заводе. Будучи военным, постоянно что-то придумывал. Особенно после войны. Но армейское начальство посматривало на его изобретения косо. По их мнению, порядок обязан быть неизменным!

— Не донкихотствуй, пожалуйста, Аркаша.

Они лежали рядом под одеялом, грея друг друга. Печка давно погасла, хилые окна плохо держали тепло. Придётся искать замазку и бумагу и обязательно заняться ими в воскресенье. Иначе в морозы совсем замерзнут.

— А что такое?

— Знаешь, в войну выжило много злых людей. Пока самые добрые погибали на фронте.

Аркадий ответил не сразу.

— Вот и ты рассуждаешь, как…

— Твоя банда?

— Мы не банда.

— Только мне не говори. Я знаю вас больше. Со стороны — чистые головорезы.

Снова в её голосе усталая горечь.

— Будешь чураться моих друзей? У меня больше никаких не осталось. Сгинули, как будто и не было.

— Прости, — Аркадия чмокнули в щёчку, — не буду. Они хорошие. Просто…

— Опалённые. Мы все — опалённые дети войны.

— Тебе бы в писатели идти.

Голиков присел, затем накинул на себя тужурку и двинулся к окну. Там зажёг спичку и прикурил папиросу.

— Ты говоришь, как наш комсомольский секретарь. Я недавно помогал ей со стенгазетой.

— Она… хорошенькая?

— Ну, вроде да. Такая русая коса, и на щеках ямочки.

— Прямо лучше меня? — Алла кокетливо сдвинула одеяло, показав тяжелую грудь и округлое бедро.

— Э… так нечестно! Я же не видел её без одежды.

— Вот ты какой! Хочешь её без одежды!

Они любили шутить на грани приличий по ночам — так разогревались перед ещё одним «заходом». Голиков никогда не подумал, что у него может быть сексуальный мандраж. Наверное, у них с Аллой оказалось схожее либидо. Таким умным словом девушка называла их влечение друг к другу. Странно — так внезапно сразу перейти к взрослой жизни. Уходили на войну они не целованными мальчиками. А вернулись разве что со всяким грязным опытом. Общение с обычными женщинами давалось с трудом.

Разговор продолжился рано утром. На завтрак были бутерброды с невесть откуда припасённым сыром.

— Что всё-таки ты вчера вкладывала в понятие «донкихотства»?

Алла тяжело опустилась на стул.

— У нас арестовали Николая Семёновича.

— За что? Он же всю войну в госпитале проработал!

— Да случился у него конфликт с новым деканом. Эта сволочь пересидела фронт в Ташкенте. Сыто ела, вкусно пила. Но пробилась на высокий пост и начала расставлять своих людей. Вот Николая Семёновича и пожелали удалить.

Есть сразу расхотелось. Аркадий поставил чашку с чаем на стол и угрюмо уставился на мокрое от дождя окошко.

— Пробовали писать?

— Да куда там, Аркаша. Партком за этого гада — горой. Заслуженный работник, верный сталинец.

— Что-то не так в этом мире, Алла. Не так.

Девушка взглянула на потемневшие глаза любимого и засуетилась.

— Я тебе горячего налью, ты кушай. Ну что вам там в столовой дадут! Аркашенька, дорогой, ты пойми. Это вы вернулись спустя столько лет, и в вас сидят детские воспоминания. А было всегда непросто. Мы просто юнцами этого не замечали. Это вы там, в грязи и крови, мечтали о лучшем мире. Грезили им, он казался вам будущей сказкой. Мы же тут оставались и всю эту грязь видели воочию. Ничегошеньки не поменялось. Сволочь оставалась сволочью, трусы писали себе бумажки. Воровали, мародерили. Если что не так — могли на тебя донос написать. И им верили.

— Как же так! — из груди Аркадия вырвался стон.

— Молчи-молчи, мой дорогой, — девушка встала на колени рядом и обняла его. — Всё сбудется. Вас много, смелых и чистых ребят. Война сожгла на вас всё наносное и плохое. Я верю: когда-нибудь вы встанете вместе и всё измените.

Аркадий невидяще смотрел на свою женщину. А ведь она правильные слова говорит. Только вот кто? Он погружён в учёбу, хочет заняться конструированием и разработками, а не сидеть просто на заводе. Это его путь! Мишка выбрал свободу и вольность. Лоб так и будет угрюмо сидеть в пивной, оттаивая лишь в голубятне. Гриша погряз в размене своей жизни на материальные удовольствия. А что другие? Он не знает. Нет у них своего круга. И внезапно он понял, что это плохо. Очень плохо. Зато сейчас Голиков знал, что делать.