Комбайнер Сергей Пахарев овдовел. Похоронил он жену и больше не стал жить в своем доме. Вместе с семилетней дочерью перешел к матери. Оторвановцы сочувствовали Сергею. Жутковато было бы ему в доме без жены, мысли разные одолели бы, тоска могла заесть.

Посочувствовали оторвановцы, повздыхали жалеючи, ругая проклятую болезнь, а потом прикидывать начали: на ком теперь женится Сергей? Беда бедой, но нельзя здоровому молодому мужику долго без жены. Такова жизнь, никуда не денешься от ее законов. Некоторые предполагали, что Пахарев женится на вдове Лапшовой — вроде замечали: часто кидал Сергей взгляды на ее пышную фигуру. А бабка Апроська махала палкой, шумела:

— Нужна она ему! Лапша-растопша! Сергей толстых не любит! Я знаю! Он минитюрных обожает… Как Андрея Пучкова дочка. Вот она — самая невеста Сергею. Ничего, что в штанах ходит! Зато минитюрна! Да еще в городе на агронома учится…

Вдова Лапшова приходила к бабке ругаться. Но бабка Апроська продолжала гнуть свою линию, потому что Пучковы доводились ей родственниками и она стремилась сосватать их дочку за Сергея.

Дважды бабка Апроська бесплатно угощала самогонкой молоковоза Батюню и дважды вдалбливала ему:

— Ты вот что… Ты с Серенькой Пахаревым погутарь. Надоумь его посватать Наташку Пучкову. Пусть не сомневается, пойдет она за него. Сам знаешь, девка гибкая такая… Скоро институт окончит, у нас работать будет. Последние каникулы у нее. Гибкая, тонкая, минитюрная… Никого еще не любила. Так и скажи: нетоптаная курочка. Я про нее все знаю. Никого до себя не допускала. Так и скажи!

Батюня все это выложил Сергею при Никите Моторине. Никита насторожился. Он слышал разговоры оторвановцев насчет предполагаемой женитьбы Пахарева и всегда усмехался. Ничегошеньки никто не знает, кроме Никиты… Но сегодня он насторожился и забеспокоился. Не дай бог, уговорят Сергея жениться на Наташке. Что там ни говори, а девчонка она недурная. Уговорят, и останется Лариса без мужа, останется Алешка без отца. Как пить дать, останется.

И Моторин решил помешать Батюне.

— А мне кажется, Наташка не пара Сергею, — заговорил он, глядя себе под ноги. — Слишком молода она для него. Да и… в городе вращалась. Городские они знаешь какие… с сюрпризом бывают. Поживет деревенская немного в городе и уже с сюрпризом. Я вот, когда вставил себе глаз в больнице, пошел с крестницей в цирк. Приходим, садимся и ждем, чего нам покажут. Музыка заиграла, все притихли. Глядим — выбегает мамзель в штанах. Худая, губы крашены, щеки крашены, глаза по полтиннику. Одним словом, как говорит бабка Апроська, минитюрная и, может, даже нетоптаная… А рядом с мамзелей мущина — баянист стал. «Сейчас, — говорит мушина всем нам, — я пойду по рядам, а вы показывайте мне различные предметы. А вот она, — кивает на мамзель в штанах, — она будет угадывать, что вы мне покажете».

И пошел. Одна девчушка показывает протмонет с деньгами, мущина на своем баяне — пик-пилик для веселья и поет про то, что мамзель в штанах нипочем не узнает показанную вещь. А она засмеялась, покачала бедрычками и говорит: «Показан кошелек, коричневый, в нем двадцать восемь рублей тридцать четыре копейки». Пересчитали — точно! Баянист идет дальше, показывают ему пятерку. Он снова на баяне — пик-пилик для веселья. А мамзель в штанах опять покачала бедрычками и говорит: «Показана пятерка, новенькая, хрустящая, номер…» И называет номер. А дальше еще чудней пошло. Начала угадывать, у кого что в карманах лежит. Вот я и говорю: лучше Сереге жениться на бабенке, которая в городе не вращалась. А то нарвется на мамзель в штанах — на бутылку вермута не спрячет. Любую заначку найдет. Потом хватится, да поздно будет.

— Кого ты равняешь? — перебил Моторина Батюня. — То артистка, а то обыкновенная девушка.

— Городские они и обыкновенные, как артистки, — не сдавался Никита.

— Так ведь Наташка деревенская. Всего четыре года в городе жила и каждое лето домой приезжала. Какая же она городская?

— Стоит немного там пожить, сразу наловчится…

— Да ну тебя! — махнул рукой Батюня. — Не быват, как ты рассказываешь. Помолчи, дай с человеком поговорить.

И Батюня отстранил Никиту, сам приблизился к Сергею.

— Ты чего мне по языку бьешь? Чего слова не даешь сказать? — закипятился Моторин. — Как дам вот… Как дам — улетишь…

Сергей оттолкнулся спиной от стены сбруйной, стал между Никитой и Батюней.

— Хватит вам! Нашлись сваты. Без ваших советов обойдусь, — сказал он, выплюнул потухший окурок и обратился к Моторину: — Дядь Никит, мне с тобой потолковать надо. Ты нынче вечером свободный будешь?

— Я каждый вечер свободный, — ответил Моторин.

— Тогда я часиков в десять загляну к вам.

— Заходи, — с нарочитым безразличием буркнул Никита и победоносно глянул на Батюню.

Часов до трех ночи в доме Никиты Моторина не гас свет. Батюня пришел туда еще с вечера и был свидетелем семейного разговора. Когда по Оторвановке пронеслась волна петушиного пения, хлопнула наружная дверь, на крыльцо вышел Батюня.

— Дойдешь один? — послышался из сенцев голос Никиты.

— Запросто, — ответил молоковоз. — Тут идти-то нечего, хоп и дома!

Он покачнулся, споткнулся в темноте и сбежал с крыльца, растопырив руки, но не упал, схватился за ветку акации.

— Во дернули… за мир во всем мире, пробормотал Батюня и зашагал по деревне. — А говорят, не бьват… Все быват… Серенька, змей… Какую девку… А? Молодец! Бабка Апроська узнает — обомрет!.. А Мотаня, черт, притворился дурачком: «Мы с Анисьей Алешку смастерили! Мы! Недалеко от Капказа проживали! Газеты надо читать!..» Брехун! Он думат, я ему поверил тогда. Ни фига не поверил! Меня не проведешь! Я стреляный воробей!.. На Кавказе он жил. Брехун! Все прояснилось. Надо же так замас… замас… кироваться… А? Да-а. Лариска, шельма, не растерялась… Я, говорит, на сеновале целый день проплакала, когда он женился… Во девка! А? Конешно, она тогда еще сисятницей была, а Серенька уже женишиться начал. Конешно… Пусть живут. А? Да-а. Во дернули! Скорей бы до кровати добраться.

Утром Оторвановку облетела новость: Сергей Пахарем посватал Ларису Моторину. Разгадалась тайна: он, Сергей, и есть родной отец Алешки. Ахали оторвановские бабы, удивленно хлопали себя ладонями по бедрам, качали головами. Вот как все обозначилось. А им и невдомек было…

Бабка Апроська рассердилась на Батюню и велела ему заплатить за самогонку, которой она угощала его, наказывая надоумить Сергея жениться на Наташке Пучковой. Не справился с наказом — раскошеливайся, даром никто поить не будет. Батюня деньги не отдал. За него расплатился Никита Моторин. После этого старуха выгнала обоих ни с чем.

— Нет у меня самогонки! Нет и не было никогда! Нечего ко мне шастать!

— Не было? Ты кому это говоришь?.. Кому говоришь, спрашиваю? — шумел Батюня. Другим есть, а нам нет… Пасодим, узнаешь! В милицию звякнуть недолго!

— Не связывайся, — скачал ему Никита. — Все равно не пасодят, девятый десяток кончается. Куда ее там? Помирать везти?

— Она нас с тобой переживет, — возразил молоковоз. Не веришь? Вот увидишь… Говорят, она еще с Мякишевым путалась…

— Ну и шут с ней. Жалко, что ль?

И два неразлучных друга направились под ручку к магазину.

* * *

Посмеивались оторвановцы над простотой Никиты, но, если кто нуждался в чем-нибудь, шли с просьбой к нему. За пилой к Никите. За косой — к Никите. За каждой мелочью бежали к Моториным. Но ни у Анисьи, ни у Ларисы ничего не просили, только у Никиты. Знали, если есть не откажет мужик.

Собрался тракторист Свистунов купить мотоцикл не хватило семидесяти рублей. Обежал он соседей и родственников никто взаймы не дал. Вспомнил про Никиту, поспешил к нему. Тот взял у жены семьдесят рублей, отдал их трактористу. Прошло четыре месяца, но Свистунов деньги еще не вернул. Анисья ругала мужа, а он бормотал:

— Брось ты шуметь. Дались тебе эти семьдесят рублей. Никуда они не денутся, вернет когда-нибудь. Целей будут, как на сберкнижке.

Анисья не успокаивалась, продолжала браниться, и он начинал повышать голос:

— Чего ты? Обедняла, да? Голодная сидишь, без гроша в кармане, да? Мало тебе? Сказано, отдаст… Чего пристаешь?

— Отдаст, усмехалась жена, — Тебе одна несколько лет отдаст. Три валуха ей подарил за красивые глазки… И этот так же вернет долг, как она… Вызнали в тебе дурачка вот и идут все. Знают, последние штаны снимешь и отдашь…

— Перестанешь или нет? — Моторин начинал ходить взад-вперед по комнате. — Кому сказал? Будешь надоедать, скажу Свистунову, что я прощаю ему долг. Скажу, чтобы он не отдавал. Понятно? Нет? Могу повторить.

После этого Анисья притихла. А то действительно откажется Никита от денег. От него это можно ожидать. Простофиля!

После женитьбы Сергей Пахарев жил у Моториных. Все перебранки из-за простоты Никиты он слышал. Однажды в палисаднике Сергей осторожно сказал:

— Ты, отец, вот что… Ты потверже будь. А то что получается? Раздашь свое, а просить вроде стесняешься. Нажал бы на Свистунова. Давай, мол, и все! Деньги все-таки…

— Не деньги человека делают, а человек деньги, — нахмурился Никита, — Не обедняем, если что…

— Так-то оно так, — согласился зять. — Но долг платежом красен.

— Об этом все знают, — сказал Моторин. — Зачем лишний раз приставать к человеку? Не глупой он, понимает, что надо отдавать.

На этом разговор окончился. Сергей ушел к матери, а Никита остался сидеть в палисаднике. Все уши ему прожужжали про Свистунова. А куда он денется? Под боком живет. Другое дело женщина, которой Никита отвалил на вокзале порядочную сумму. Ее адреса он не знает… Моторин опять вспомнил, как она плакала. Его тогда как ножом по сердцу резануло. Нет, не мог он не дать ей денег. Если бы не дал, изболелся бы душой. Почем знать? Может, от его поступка вся дальнейшая судьба женщины зависела. Мало ли в жизни случаев?