Пелагея Пчеленцева собралась на старости лет переезжать из деревни в город на постоянное жительство, к дочерям и внукам. Расклеила она объявления о продаже дома и стала ждать покупателей. Но покупатели не шли.

Недели через две в Кочетовке появился незнакомый мужичок лет сорока, большеносый, в широких штанах, в тапочках, в клетчатой рубашке с закатанными рукавами. На голове мужичка здоровенная фуражка, тоже клетчатая, с длинным козырьком. Появился он верхом на лошади. Подпрыгивая в седле, подъехал к крайнему дому, постучал кнутовищем в окно.

— Эй, хозявы!

Хозяин, тракторист Матвей Рукасуев, открыл форточку, выглянул.

— Чего надо?

— Где у вас тут Пелагея Пчеленцева здравствует, которая дом продает? — спросил мужичок.

— Недалече. Отсчитай шесть домов, седьмой ее будет, — ответил Рукасуев и поинтересовался: — Покупатель, что ли?

— Он самый.

— Откуда будешь?

— Из Суховки.

— Принесло тебя, — усмехнулся Рукасуев. — Поближе не нашел…

— Не твое дело, — сказал мужичок, тронул ногами лошадь, снова начал подпрыгивать в седле.

Он приблизился к седьмому дому и, увидев на крыльце старуху, ни с того ни с сего стал отчитывать ее:

— Ты чего же это, старая табакерка, беспорядок у дома развела? Палисадник запустила, колючками он зарос, ограды нету, ни столба, ни плетня… Лошадь не за что привязать.

Мужичок думал, что старуха сейчас начнет оправдываться, ссылаясь на свою бессильность. Но она оправдываться не собиралась, прищурилась, уколола приезжего:

— Чего-то не различу… нешто мушшина, нетто бабенка тошшенькая…

— Ах, язва! — качнул головой мужичок и слез с лошади. — За что же скакуна-то привязать, острячка?

— Привязывай за крылец, если дело есть…

— А он не развалится?

— Гляди ты не развались.

— Не развалюсь. Ну и домишко у тебя… Скажу прямо: хреновенький. А цену небось заломишь сногсшибательную.

— Сам ты хреновенький. А дом хороший, тыщу лет простоит. И цена ему тыща. Хошь — покупай, не хошь — откатывайся.

— Ишь, гренадер какой, усмехнулся мужичок. — Так ты всех покупателей распужаешь.

— Кому надо — не испужаются, — проворчала старуха.

Мужичок привязал лошадь к крыльцу, окинул взглядом дом.

— Не в обиду тебе будет сказано, госпожа Пчеленцева, по наружности улей твой стоит не больше восьми сотен.

— Тыщу, — твердила Пелагея. — Хошь — покупай, не хошь — откатывайся. От покупателей отбоя нет…

— Зайдем внутрь, — сказал приезжий, не обращая внимания на слова старухи, открыл дверь сенцев.

Пчеленцева поспешила за ним. Мужичок осмотрел кухню и горницу, заглянул в чулан, на печку. Осмотрел двор, сарай, амбар, сад. Он ходил быстро, все ощупывал, обнюхивал. Старуха еле поспевала за ним. Поднялся на крыльцо, снял фуражку, хлопнул ею по перилам:

— Восемьсот!

— Девятьсот, — сбавила свою цену Пчеленцева.

— Восемьсот пятьдесят! — прибавил покупатель и опять хлопнул фуражкой по перилам.

— Девятьсот, — стояла на своем старуха. — Хошь — бери, не хошь — откатывайся!

— Ладно, учитывая твою старость, набавляю тебе еще пол сотню… на папиросы!

Пчеленцева засмеялась, покачала головой, утерла рукавом пот с лица.

— Кто незнакомый послушает — подумает, правда курю. Ну и покупатель. Сам с наперсток, а колготы с тобой не оберёсси. Тебя как зовут-то?

— Аркадий Петрович… Судоплатов.

— Значит, Аркашка. Ну… давай по рукам, Аркашка. Ты жанатый ай вдовец?

— Ни то ни се, бабусь. Парень я.

Пелагея засмеялась.

— Нашелся парень… после шести разводов!

— Чесно, парень, — улыбался мужичок. — У вас тут как насчет девушек?

Пчеленцева опять засмеялась.

— Как же, наготовили тебе! Не с твоим носом девушку искать.