Моторин сидел на чурбачке, чинил сбрую и мысленно ругал себя за драку в правлении колхоза. Сроду не дебоширил никогда, а тут вспыхнул, разгорелся. Хорошо, что всего пятнадцать суток дали. Легким испугом отделался. Могло быть и хуже. Из кладовщиков кшикнули. Подшивалов отстранил его от этой должности вскоре после отсидки в милиции. Так прямо и заявил: «Не могу, Никита Христофорыч, оставить тебя кладовщиком, хотя и не расхититель ты. Иди в сбруйщики, самая работа для хулигана…»

Обидно, но пошел Никита в сбруйщики. Свободного времени хоть отбавляй. Утром сбрую выдашь, вечером примешь. А с утра до вечера куда время девать? Не может Никита без дела слоняться. Сказал об этом Подшивалову. А тот улыбается: «Ничего, Моторин, это тебе своего рода общественное наказание. Будешь знать, как хулиганить…»

Дверной проем сбруйной кто-то заслонил. Никита поднял голову и увидел молоковоза Батюню, который в растерянности оглядывался по сторонам и молчал.

— Тебе чего? — нахмурился Моторин.

— Да это… — засуетился вошедший. — Уздечка вот… оборвалась, стерва. Это само… другую бы.

— Уздечка — стерва, — недовольно пробормотал Никита. — Какая же она стерва? Ругаться и то как следует не умеешь. Напраслину только городить мастер…

— Да ведь… нечаянно я тогда сочинил. Не хотел, а оно получилось. Нечистый надоумил. Давай мириться, Никита Христофорыч. Не век же нам дуться друг на дружку. Ты меня вон как в окно-то… как футбол кинул. Но я ничего. С кем не быват… Давай мириться, чего там… С кем не быват…

Моторин засопел, усиленно начал ковырять шилом хомут, потом бросил его, вытащил из кармана пачку папирос.

— Вот как дам, узнаешь… Наплел… Через тебя пятнадцать суток схватил и в сбруйную сослали. Как дам вот — улетишь… Краснобай чертов. Если хошь знать правду, сроду и не была Лариска беременная. Анисья родила Алешку, а ты мою дочь позорил. Мы с Анисьей смастерили ребенка. Понятно? А Лариса нас, стариков, хотела от насмешек уберечь, вот и распустила слух, что ее Алешка. Вот и ухаживает за ребенком, как за своим. Не надо было нам соглашаться с выдумкой дочери, а мы согласились, оглобли старые. Вот она правда. А ты наплел…

Батюня открыл рот, пораженный враньем Моторина, хотел засмеяться, но сдержался и сказал:

— Неужели? Сомнительно.

— Ничего сомнительного. Родила Анисья — и все. На Кавказе вон люди полтораста лет живут и родят за милую душу до самой смерти. Газеты не читаешь. Мы с Анисьей родом тоже с Кавказа, вот и родили.

Батюня сделал вид, что принял вранье Моторина за чистосердечное признание.

— Это что! — подошел он ближе к Никите, сел на хомут. — Вам с Анисьей по шестьдесят еще нет. Это что! — повторил молоковоз и, достав из нагрудного кармана пиджака бутылку водки, поставил ее к ногам, соврал — Вот я знал одних супругов! Им по восемьдесят пять сравнялось, а они тройню смастерили. Во как!

— И правильно сделали, — подхватил Никита. — А чего дремать? Мастери, пока мастерится.

Батюня поставил рядом с бутылкой стакан, положил газетный сверток. Моторин сходил в угол сбруйной, принес оттуда второй стакан, поставил его на чурбачок, сам уселся на хомут рядом с Батюней. Тот разлил в стаканы водку, развернул газету. В ней оказались соленые огурцы, жареная рыба и хлеб.

— Дернем за мир во всем мире, — погладил Батюня бороду.

«Дернули». Закусывая, чмокали, морщились.

Минут через двадцать захмелевшие собеседники обнялись, начали шуметь, перебивая друг друга.

— Кобыла уздечку — хрусть! Уздечка — хресть! Стерва! Кобыла — шасть… в конюшню! Я в магазин к Симке — хоп! И тута! Бес с ней, с кобылой! Все равно вечереет, не повезу больше молоко… Ну ее к лешему!

— Я щас тоже… сбрую приму — и вольный казак! Ну их с хомутами… В гробу я их видал! Завтра доделаю!

— Как стемнеет, ты ко мне — шасть! Вместе к бабке Апроське — хоп! Дернем за мир во всем мире, споем.

— Приду. Сбрую приму и к тебе…

Вечером, когда в клубе начались танцы под радиолу, туда ввалился Никита Моторин, а за ним молоковоз Батюня. Оба пристали к завклубом Федьке Чибису:

— Где гармонист? Куда дел его?

— Нет Гришки, — отмахнулся тот. — Радиола у нас. Слепые, что ли?

Кончился танец. Молодежь разошлась ближе к стенам. Посреди клуба остались только Никита и Батюня. На одной ноге Моторина брезентовый тапочек, на второй шерстяной носок. Батюня в сапогах, без бороды — сбрил только что, разонравилась она ему: Никита раскорил.

— Будь другом! — крикнул Моторин парню, который стоял на сцене возле радиолы и собирался сменить пластинку. — Будь другом, врежь «Мотаню»!

И, не дожидаясь музыки, запел, топая на одном месте:

Ребята во главе с завклубом пошли на Батюню и Никиту.

— В милицию, что ли, вас? На пятнадцать суток, что ли? — угрожал Федька Чибис. — Васька, бежи в гараж, заводи машину, а мы свяжем матерщинников! В район их отвезем! В милицию!

Отступая к двери, Моторин хорохорился:

— Ты попищи еще, попищи, в деда мать. Я те щас все припомню. И фальшивый глаз тоже. Вон чего наболтал: глаз у меня косит. Я те покосю! Чтобы я больше не слыхал! Не то как дам вот — улетишь! Как дам вот…

Пьяных вытеснили на улицу, закрыли дверь на крючок. Никита и Батюня поорали песни у окна, поплясали и пошли в обнимку.

Дома Никита погрозил Анисье пальцем:

— Алешку ты родила, а не Лариска. Понятно? Мы с тобой смастерили Алешку. А Лариска нарошно присвоила ребенка, чтобы нас, бедных старичков, от насмешек избавить… Так и говори всем, старая. На Кавказе мы проживали… Так и говори!

— Господи! — перекрестилась Анисья, укладывая мужа. — Допился до чертиков.

Утром Моторин долго молчал. Умывшись, он повторил придуманную вчера ложь.

— У-у, басурман старый! — замахнулась на него жена. — Ишь чего наплел!.. Засмеют нас теперь.

— Посмеются-посмеются, устанут — перестанут, — не сдавался Никита. — На Кавказе еще не то делается… Газеты надо читать.

— И зачем я только замуж за тебя вышла, — вздохнула Анисья. — Сущее наказание с тобой.

— Можно подумать, что ты одолжение мне сделала, — усмехнулся Моторин. — Да если бы не я — сидела бы теперь в девках.

— Ой ты, спаситель! Да за мной знаешь сколько парней волочилось…

— Ну сколько? — Никита перестал одеваться.

Анисья замешкалась с ответом, потом выпалила:

— Не счесть!

— Так я тебе и поверил. Вот за мной действительно волочились девки. Одна другой краше.

— За тобой? Не смеши! Все пятки мне тогда оттоптал…

— Может, еще скажешь, что я перед тобой на колени становился?

— А то нет? Вспомни, как уговаривал-то.

— Я? Тебя? Не помню такого. А вот как ты меня уговаривала жениться никогда не забуду. — Моторин нагнулся, поднял с пола носки, сел на табуретку и, обуваясь, продолжал подшучивать над женой: — Никогда не забуду твои слова: «Ты, Никиточка, не бросай меня, женись… А уж я тебя за это всю жизнь на руках таскать буду…» Говорила так, а сама все ладошкой по макушке меня поглаживала…

— Я тебя сейчас поглажу по макушке… кастрюлей чтобы не болтал чего не надо. Никиточка!

— Вот-вот, это ты можешь. Наобещала мне в девках златые горы, а сама сюрприз за сюрпризом делаешь.

— Небось, и у тебя сюрпризов хватает. Это надо же придумать: я родила Алешку!..

— Не хорохорься, старая. Тверди везде, как я велел. Интересы семьи того требуют.

* * *

Раздав утром сбрую, Никита Моторин пошел домой завтракать. Анисья купила в магазине блинную муку, и ей не терпелось накормить мужа горячими блинами. Поэтому она велела ему сегодня долго не задерживаться на колхозном дворе. И Никита спешил к блинам. Повстречал тракториста Свистунова. Тот, улыбаясь, протянул руку:

— Привет сбруйщику.

— Привет… от старых щиблет, — ответил Никита, пожимая ладонь тракториста. — Какие новости на планете?

— Новостей много. — Свистунов кашлянул, продолжая улыбаться, достал из кармана пачку папирос. — Новые паспорта скоро всем будут давать. Не слыхал? Ты ж у нас всегда в курсе новостей.

— Читал в газете про это, давно еще. Только нашему брату-колхознику паспорта ни к чему — ни новые, ни старые.

— Нам с тобой ни к чему, а вот, скажем, сыну твоему, Алешке… — Свистунов сделал паузу, затянулся дымом папиросы. — Сыну твоему… — Он опять сделал паузу. — Сыну потребуется паспорт, если учиться куда-нибудь поедет.

— Не если, а точно поедет, — сказал Моторин, сделав вид, что не заметил насмешки. — Ладно, некогда мне, пошел я.

Никита понимал: каждому взрослому ясно, что в таком возрасте, как они с Анисьей, не рожают. Но сам он уже настолько свыкся со своим враньем, что начал принимать его за чистую правду. Пусть посмеиваются пока над ним односельчане, свыкнутся и они с его выдумкой, постепенно, с годами. Никита в этом уверен.

— Мука отличная, — встретила дома Анисья мужа. — Блины прямо без подмаза со сковороды снимаются. Садись.

Моторин налил в кружку кислого молока, придвинул к себе тарелку с блином, разорвал его пополам, свернул половину трубочкой и, макнув ее в кислое молоко, отправил в рот.

— М-м-м… Вкуснятина — промычал Никита, жуя блин. — Давно не едал таких.

Анисья убавила огонь в керосинке, почерпнула ковшиком тесто из кастрюли, вылила на сковородку. Тесто зашипело, растекаясь по дну.

— А ты никаких изменений не замечаешь? — улыбчиво прищурилась жена.

Моторин осмотрел кухню.

— Стены побелила. — Он покачал головой. — И когда только успела… Но что-то плоховато у тебя получилось, неровно, полосы кругом…

Улыбка с лица Анисьи пропала.

— Где же полосы-то? Где?

— А ты не видишь? Вон они.

Анисья сняла со сковородки блин, налила другой.

— Значит, плохо я побелила? — спросила она, и ноздри ее стали вздрагивать.

— Нельзя сказать, что плохо, но неважно, — ответил Никита, не заметив вздрагивание ноздрей супруги. — Я не знаю, зачем ты вообще затеялась белить. Было хорошо, а ты…

Договорить Моторин не успел. На стол рядом с блином упала тряпка, брошенная Анисьей. Этой тряпкой она поддерживала сковородку, когда снимала блин.

— На! Пеки сам! Черт! Нет чтобы похвалить, а он, деревяшка неблагодарная… Плоховато ему! Неровно! Полосы! Много ты понимаешь, сапун простодырый… Мотаня чертов… Пеки сам, не нужен ты мне!

Она кинула на стол нож, которым поддевала блин, и быстро вышла из ухни. Моторин несколько секунд сидел в оцепенении, потом встал, снял румяный блин, зачерпнул ковшиком из кастрюли теста и вылил на сковородку.

— Не ходи, Лариса, не ходи. Пусть сам стряпает, — донесся до него из комнаты голос жены. — Нечего его баловать.

— Ну и не ходите, без вас обойдусь, — тихо проговорил Никита, добавляя себе в кружку кислого молока.

Блины пеклись быстро, снимались со сковородки хорошо. Моторин еле успевал их есть. Только управится с одним, а там уже другой поджарился. Никита почувствовал, что наедается. И тут в кухню вошла нахмуренная Анисья. Она глянула в кастрюлю и всплеснула руками:

— Ба-атюшки! Всю кастрюлю смолотил! Куда только и уместилось столько!

— Туда, — буркнул Моторин, кивнув на свой живот. — Ты что же, думала я шутить за стол сел? Нет, дорогуша, я есть сел, а не шутить. Ограничивать себя не собираюсь!

— Ну все, Лариса, наелись мы с тобой! — крикнула Анисья дочери. — Жених-то наш всю кастрюлю смолотил! Нарочно упирался, чтобы нам не досталось.

— Я думал, вы поели, — оправдывался Никита. — Предупреждать надо. Разведи еще блинов. Долго, что ли? Давай помогу.

— Иди уж отсюда, — сказала Анисья, доставая из буфета муку. — Натрескался и уходи, не путайся под ногами.

В кухню вошла дочь.

— Лариса, ты вот что… езжай в город, — заговорил Моторин. — Устроишься там на завод, будешь работать, встретишь человека, замуж за него выйдешь. А мы с матерью сами Алешку воспитаем. Не внуком его будем считать, а сыном.

— Не беспокойтесь вы обо мне. Не хочу я в город. В своей деревне буду жить.

— Дурочка. Тут сроду замуж не выйдешь.

— Не нужен мне никто.

— И отец Алешке не нужен?

Лариса прикусила губу, помолчала, потом тихо сказала:

— Ни за кого замуж не пойду, кроме Алешкиного отца. А ему нельзя жениться… Хватит об этом, папа.

Моторин вздохнул, ушел в сенцы.

«А ему нельзя жениться…» — вертелись в его мыслях слова дочери. Кому же это в Оторвановке нельзя жениться? Парню любому можно. Знамо дело, женатому нельзя… Как ни крутись, как ни отнекивайся, а выходит, что отец Алешки — Сергей Пахарев… Никита много раз наблюдал за дочерью по утрам. И всегда она показывала маленького в окно. А напротив дома Никиты в это время оказывался Сергей Пахарев — шел на работу. Лариса еле заметно приветственно помахивала рукой… Все совпадает. Жена Пахарева больна — раз. Через окно свидания устраивают — два. «А ему нельзя жениться…» — три. Дела-а! При живой жене… Хорошо хоть не в открытую любятся. Каково было бы жене Сергея, если бы знала. Ну и случай! Не знаешь, кого обвинить…

Моторин опять вздохнул, вышел с граблями в палисадник вычесал ими мусор из муравы, сел, закурил.

Мысли о дочери отошли. Тихо. Воздух свежий. Его еще не успели запылить машины и телеги. Утро виделось Моторину крепкой, здоровой дивчиной. Просыпалась дивчина-утро, медленно вставала, томно потягивалась, ласково оглаживала себя и шла не спеша, распустив светлые волосы, шла навстречу солнцу, жмурилась от его яркости, заслоняясь рукой, улыбалась, нехотя расставаясь с сонливостью. Милое такое это погожее утро-дивчина и до удивительности похоже на Анисью в молодости…

Есть еще бодрость в Никите! Есть еще в нем силушка!

Моторин потянулся, подрагивая ноздрями, потушил окурок, но в траву его не бросил, отнес в кадушку с водой.

В палисаднике копались разноцветные куры — одни, без петуха. Несколько дней назад Петька околел. И с чего ему подеялось? Пес его знает. На соседских петухов плохая надежда — не несутся куры как следует. Ходят, копаются, а про ухажера ни гу-гу. Лишнего петуха в Оторвановке не скоро найдешь. Батюня обещал достать, но теперь что-то помалкивает. Нахвалился, наверно, по пьянке и забыл.

Моторин подошел ближе к курам и, намереваясь прогнать их за ограду соседа, где важно расхаживал рыжий петух, тихонько прошипел:

— Кишь. Кишь отсюда. Вон какой красавец ходит а вы зеваете…

На дороге загромыхала телега.

Никита выглянул из палисадника и увидел молоковоза Батюню. За телегой бежала детвора. Молоковоз пугнул ее кнутом, и она отстала. «Кажись, ко мне поворачивает», — подумал Моторин и прошел на крыльцо, сел на скамейку.

— Тпрру-у! — Батюня слез с телеги, привязал лошадь к крыльцу и зашуршал соломой, стаскивая обвязанную тряпкой корзину. — Я к брательнику в Глазовку — шасть! У него три кочета. Я — хоп одного с собой! Вот и женишок твоим курам… Созывай их быстрей на свидание.

Батюня развязал на корзине тряпку, вытащил белого петуха, распутал ему ноги и кинул в палисадник.

— Женихайся!

Тот отбежал подальше, похлопал крыльями, кукарекнул и пустился наперерез вышедшей из-за дома курице.

— Каков шельмец! — обрадовался Никита. — Этот свое не упустит. Сорвиголова! Сколько я тебе должен за него?

— Пустяки! — махнул рукой Батюня. — Вечером у бабки Апроськи дернем за мир во всем мире — и квиты!

Рыжий петух подбежал к белому, нахохлился, пригнулся и стал усиленно клевать траву. Белый тоже пригнулся, начал долбить клювом землю. Потом они одновременно подняли головы, подпрыгнули, стукнулись в воздухе друг о друга — полетели перья.

— Кши, черти! Кши! — разогнал Никита драчунов.

Батюня уехал.

А через несколько минут у ограды снова начался петушиный бой. Моторин увидел сражение в окно, но не сразу, а в то время, когда петухи уже изнемогали. Никита схватил их за хвосты, кинул в разные стороны.

— Ну и гладиаторы! Отвернуться не успел, а они уже изодрались. Хоть на работу не ходи!.. Анисья! Лариса! Будьте в палисаднике! Не давайте им драться! Я в сбруйную пошел! Смотрите не прозевайте, исклюются до смерти! Кши, разбойник! — прогнал он за ограду соседского петуха. — Куда в чужой гарем прешь? Кши!

На крыльцо вышла Анисья с хворостиной в руке, и Никита спокойно пошел на колхозный двор.