После возвращения Никиты из больницы оторвановские бабы, хихикая, начали поговаривать, что он вставил себе стеклянный глаз неспроста. С детства с черной повязкой ходил, а то вдруг красоту навел. Знамо дело, влюбился Никита на старости лет в молодую, вот и нахорошился. Кой-кто поговаривал, что Моторин встречается в городе с той самой женщиной, которой он подарил деньги, и что скоро с Анисьей у него дело дойдет до развода.

Такие разговоры доходили до Никиты. Он махал рукой. Пусть народ забавляется. Вечерами стал ходить в клуб. Сегодня опять собирался туда. Снял старую одежду, умылся, причесался и шутливо спросил Анисью:

— Под ручку пойдем или как?

— Не позорилась я с тобой, — отмахнулась она. — Надо будет, без тебя дорогу найду.

— Не позо-орилась! — возмутился Моторин. — Да если хошь знать, любая молодая баба почтет за честь пройтись со мной под ручку. А ты — «не позорилась». Смотри, проспишь своего Никиту. Народ не зря болтает про мою красоту. Помолодел я после операции, похорошел.

— Красавец! Один глаз на Сасово, второй на Алгасово.

— От зависти мои глаза похабишь. На самделе они хорошие и глядят, не как ты говоришь, а в одну сторону, прямо.

— И вставленный глядит? — спросила жена.

— Конешно, — ответил муж. — Не для того я его вставлял, чтобы он у меня лодыря гонял. — Никита помолчал, надел рубашку и добавил: — Знаешь что? Хоть навязывайся, хоть не навязывайся, а в кино нынче я тебя опять с собой не возьму. Раздумал! Один пойду.

— Иди, иди! Дошатаешься, дверь ночью не открою.

— Пожалуйста, не открывай. Утром приду. По крайней мере оправдание будет, почему у молодки ночевал…

Никита вытащил из шифоньера недавно купленный костюм, в котором еще ни разу не показывался на люди, снял с вешалки пиджак, бережно положил его на диван и, поглядывая на старую одежду, начал трясти новые брюки, приговаривая:

— Новая новинка, старая коравинка, тебе тонеть, а мне толстеть, здороветь, хорошеть.

Произнес так три раза. Надев брюки, он стал трясти пиджак:

— Новая новинка, старая коравинка, тебе носиться, а мне любиться, ни с кем не ругаться, с милой целоваться…

Никита верил в примету: если произнесешь такую приговорку перед ношением новой вещи — и любовь будет, и здоровье, и силушка прибавится, и красотой бог не обидит… Крепость и красота вещи обязательно перейдут к человеку.

Анисья засмеялась.

— Жених, — сказала она и хлопнула Никиту ладонью по мягкому месту. — Скоро песок посыпется, а все бы тебе обниматься да целоваться…

Моторин потер ушиб, поморщился.

— Знай, где можно хлопать-то. Примета есть. Забыла что ль? Если хлопают но этому месту, никто любить не будет. Стряхни. Возьми тремя пальцами штаны па том месте и дерни три раза. Будет считаться, что ты стряхнула свой хлопок. Будет считаться, что ты не хлопала.

— Давай стряхну, давай. — Анисья улыбалась, приближаясь к Никите, а когда он доверчиво повернулся к ней спиной, согнала с лица улыбку, размахнулась и изо всех сил влепила ему хлопок по тому же месту: — Вот тебе! Чтобы не женишился. Чтобы не озоровал!..

Моторин отскочил к тумбочке. Лицо его вспыхнуло. Одной рукой он почесывался, второй грозил, метаясь из стороны в сторону:

— Ух, в деда мать! Как дам вот — улетишь!.. Жена называется!.. Ладно, не ценишь мужа, не надо. Найдутся ценители помоложе… Найду-утся! Придет время, рада будешь укусить локотки, да они будут коротки… не достанешь. Расхлопалась! Как дам вот…

Анисья поняла, что переборщила с хлопком. Надо было потише, а она не рассчитала… Муж не на шутку разозлился. Как бы вгорячах не вздумал расквитаться с ней. Лучше уйти сейчас от греха подальше.

И она ушла на кухню.

Моторин сел на диван. Несколько секунд сидел в раздумье, оглядывая комнату, потом встал, поправил брючный ремень, достал из серванта флакон одеколона, вылил в пульверизатор.

Прошел на кухню, где Анисья чистила сковородку, и демонстративно начал прыскать на себя из пульверизатора одеколоном, бормоча:

— Вот… Вот мы как… Вот так…

Никита сбегал в комнату за зеркальцем, поставил его на стол к стене, осмотрел свое лицо, потрогал нос, уши, глаз, еще раз причесался, оглянулся на жену, опять поправил брючный ремень, надел фуражку набекрень и пошел в клуб, тихонько напевая:

Жена вздохнула и покачала головой:

— Не зря говорят: чем человек ни старей, тем чудней.

После кино Моторин домой не спешил. Садился на скамейку поближе к женщинам, заговаривал с ними угощал их семечками.

Однажды молодая вдова Лапшова ради шутки пригласила его на дамский танец. Никита ради шутки пошел с ней танцевать. С тех пор то он пригласит ее, то она его. Услышала про то Анисья, пошла удостовериться собственными глазами.

В клубе она появилась в разгар танцев. Никита и вдова Лапшова в это время кружились в вальсе. Лапшова пышная, румяная, глаза озорные. Никита под хмельком, раскраснелся, из-под фуражки выглядывала седая челка, танцевал как молодой. Ничего не сказала ему Анисья, ушла домой одна. После этого вечера Моторин не обнаружил на обычном месте свою чистую одежду.

— Куда мои костюмы провалились? — спросил он жену.

— Куда надо, туда и провалились, — ответила она. — Не будет тебе новых костюмов.

— Во-он оно что-о, — с усмешкой протянул Никита. — А в чем прикажешь в клуб идти?

— В рубахе с рваными локтями, в штанах с залатанным задом и в брезентовых тапочках, — сказала Анисья, отвернулась к печке, начала подкладывать под таган дрова.

— Значит, хочешь пресечь?.. — Моторин оглядел себя. Одет он в рабочую одежду, и у нее были как раз те самые изъяны, о которых сказала сейчас жена. — Ничего у тебя не выйдет, не присекешь. Я и разувши в кино уйду.

— Иди хоть голый — тебе не привыкать. Хорошего костюма больше не получишь.

Никита стал ходить в клуб в рабочей одежде.

Вдову Лапшову приглашали на танцы молодые мужчины, и ее шуткам с Моториным постепенно пришел конец.

Анисья не замедлила подтрунить над мужем:

— Чего же вы?.. Характерами, что ли, не сошлись?..

Никита не растерялся и ответил:

— Фигура мне Лапшихина разонравилась. Стройней вдовушки есть.

Жена засмеялась.

— Эх, чертушка! Все бы ты молодился!

* * *

Как-то Моторин заметил, что дочь его Лариса здорово пополнела. Приглядывался Никита к ней недели две и, поняв, в чем дело, не выдержал, спросил:

— Ну что, дочка, скоро нам с матерью к свадьбе твоей готовиться?

— С чего ты взял, папа? — смутились она. — Я и не думаю замуж выходить.

— Не думаешь? А это?.. — показал он на выпуклый живот дочери. — Как прикажешь понимать?

Лариса покраснела н растерянно отметила:

— Все равно не собираюсь замуж…

Моторин грохнул кулаком по столу:

— Выпорю, в деда мать! Жалуйся тогда!

Анисья заслонила собой дочь, вытянула руки.

— Не очень расходись! Не очень! Я те выпорю! Мы тебя самого выпорем! Не лезь куда не надо, без тебя разберемся!

Никита опять грохнул кулаком по столу.

— Бабы верх забирают! Слово нельзя сказать! Заступница! Как дам вот — улетишь!..

— Я те дам! Я те так дам, другой раз дать не захочешь! Не собирай у дома курагод! Бригадир вон остановился, на окно поглядывает. Охолони!

Моторин походил по комнате, остановился, закурил. Успокоившись, он сказал уткнувшейся и подушку Ларисе:

— Ты скажи, кто этот… ловкач. Я ему все сопли выбью.

— Не скажу я, папа, — отозвалась дочь.

— Дурочка. Потолкую с ним по-мужски, и женится он на тебе.

— Ничего не надо делать. Я сама… Одна буду воспитывать ребенка. Так надо. Прошу: не пытай ты меня.

Лариса всхлипнула, поперхнулась, замолчала. Отец подошел к ней, погладил по голове.

— Ладно, не буду больше спрашивать тебя про это, Не плачь. Живи, как хочешь, своя голова на плечах есть.

Никита оставил дочь в покое.

По деревне нехорошие разговоры пошли про Ларису. Все гадали: от кого она забеременела? Ни с кем не встречалась, а живот растет. То на одного парня грешили, то на другого. Никита чересчур часто стал попивать. Одурманится самогонкой у бабки Апроськи, придет в клуб и просит гармониста:

— Будь другом, врежь «Мотаню».

Гармонист играл. А Никита плясал в кругу молодежи и пел:

Кругом смеялись, шумели:

— Вот как с новым глазом-то! Вот как! Артист!..

А Никита продолжал:

Озорники подзадоривали плясуна.

— Вмажь с картинками, Никита Христофорыч! Не смущайся! Вмаж!

Моторин пел частушки с картинками на мотив «Мотани». Девушки и женщины визжали от таких частушек, затыкали уши, мужчины и парни хохотали. Завклубом Федька Чибис выводил пьяного на свежий воздух и уговаривал:

— Кончай ты, дядь Никит. Ну те… Всех просмешил. Не стыдно? Вон чего вытворяешь… Похабщину несешь, Иди домой. Я тебя провожу вон до того кустика. Дома допляшешь, дядя, Никита.

Федька Чибис провожал Моторина до куста сирени и возвращался. А через несколько минут Никита опять появлялся в клубе и начинал приставать к гармонисту:

— Будь другом…

Слышался говор:

— Мотаня вернулся. Мотаня… Сходите за Анисьей, она ему вставит перо…

Приходила Анисья, подбирала потерянные мужем брезентовые тапочки и гнала его домой, бранясь и шлепая тапочками но спине.

И прилипло к Никите прозвище — Мотаня.

Но утрам жена ругала его:

— У-у, басурман старый! Совсем опохабился! В молодости не озоровал, а сейчас взялся. Со стыда пропадешь. Попробуй еще в клуб зайди! Он тебе, председатель-то, зайдет!.. Загремишь в милицию! Будешь знать, как хулиганить!

Но такие угрозы на Моторина не действовали, и он продолжал вечерами отплясывать в клубе «Мотаню», припевая частушки с картинками.

Председатель колхоза Подшивалов пришел к нему в кладовую и заявил:

— Если не бросишь пьянствовать — попру из кладовщиков.

На это Никита сказал:

— Пью не в рабочее время. Колхозное добро берегу, не ворую. Обязанности свои выполняю. Не имеешь права выгонять.

— Нет, имею. В клубе вечерами хулиганишь? Хулиганишь. Какой пример подаешь молодежи? Мне такой кладовщик не нужен. В милицию захотел? Могу удружить.

— Не пугай, председатель. Ты мне в сыновья годишься, а разговариваешь, будто со своим сыном.

— Не допускай, чтобы с тобой так разговаривали. Не доводи до этого. — Подшивалов помолчал и заговорил мягче: —Что с тобой творится, Никита Христофорыч? В молодости, говорят, не хулиганил, а сейчас взялся. Может, из-за Лариски расстраиваешься? Зря. Легче от этого не станет.

— Ты Лариску не трогай, — прервал председателя Моторин. — Не дурней она других, не пропадет.

— Я не говорю, что пропадет. Тебе помочь хочу. Не пей так часто. Не сквернословь. А я присмотрю за нашими ребятами, дознаюсь, кто Лариску обманул. Может, и женим их тогда.

— Я и без твоей помощи дознаюсь, — сказал Никита. — Я ему, в деда мать, сопатку набок сверну, ни одна девка не глянет на него.

— Ну-у, ты тоже… Сопатку набок. За это знаешь чего бывает? С дури бугаи рога ломают. Выбрось это из головы, не дури.

Как-то раз в правлении колхоза молоковоз Батюня рассказал мужчинам про хитрую женщину, которая согрешила с кем-то и пыталась навязаться в жены парню. А тот парень тоже оказался неглупым и обвел хитрушку вокруг пальца.

Кто-то возразил рассказчику:

— Набрехал ты. Не бывает так. Анекдот это, а не случай.

— Сам ты анекдот! — защищался Батюня. — Было такое! Не со мной, конечно, но было. Но быват. Все быват. За примером ходить далеко не надо. У Лариски Моториной живот как на дрожжах подходит. Так она, Лариска, любого рада сейчас окрутить, да нет у нас дураков. Замусолили девку…

Буквально за несколько секунд до последних слов в правление вошел Никита Моторин. Время было вечернее, он только что выпил у бабки Апроськи самогонки и собирался после правления зайти к ней еще. Мужчины увлеклись Батюниными рассказами, и не все обратили внимание на приход Никиты. Батюня не видел его. А когда увидел, было уже поздно. Моторин сцапал Батюню, как коршун цыпленка, стукнул его о стену и выпихнул в полуоткрытое окно. Зазвенели стекла. Мужики оттеснили Никиту к кабинету председателя. Моторин махнул кулаками, очищая себе дорогу к выходу, начал бить всех подряд. Его повалили, связали руки чересседельником, ноги спутали обрывком веревки. Но до этого Никита успел вышибить дверь председательского кабинета, повалил сейф с документами и кое-кому расквасил носы. Он лежал на полу молча. Отдышался, подал голос:

— Развяжите.

Мужчины посоветовались, решили не развязывать.

— Кому сказал! — припугнул Моторин. — Как дам вот — улетите!..

— Не угрожай, Христофорыч, — сказал зоотехник Прицепов. — Лежи смирно, до председателя не развяжем.

Прибежал председатель, всплеснул руками, глядя на беспорядок в правлении, и с тревогой спросил мужчин:

— Батюня живой?

— Живой, — ответили ему. — Лицо только стеклом порезал и кой-где ушибы…

— Чуть правление не разнес, — сказал Подшивалов, подходя ближе к Никите. — Сбесился бугай! Говорил тебе, поменьше лохчи самогонку… Трезвый — самый спокойный мужик в Оторвановке, а пьяный — хулиган… Припаяют теперь года три, будешь знать…

Но в тюрьму Никиту не посадили. Отделался пятнадцатью сутками ареста. Отбыв наказание, Моторин долго ходил угрюмый, молчаливый. Однако, после того как Лариса родила Алешку, он вдруг повеселел, то и дело брал маленького на руки и говорил Анисье:

— Гляди, мать, какой бутуз растет. Весь в нас, в Моториных!

Последнее время Никита стал примечать, что Лариса каждое утро в одно и то же время берет Алешку, подходит с ним к одному и тому же окну и чего-то ждет. А сегодня она кому-то испуганно замахала рукой, когда Никита скрипнул дверью комнаты. Впечатление такое, будто Лариса показывала в окно Алешку, а потом испугалась скрипа и торопливо дала знак — дескать, уходи скорей. Моторин сделал вид, что ничего не заметил, вернулся на кухню, глянул в окно и увидел комбайнера Сергея Пахарева. Кроме него, на улице никого не было. Выходит она показывала Алешку Сергею? Но что за надобность? А если?.. Нет, чепуха! Пахарев на десять лет старше Ларисы, и семья у него: жена и дочка. Показалось Никите. А вдруг не показалось? Ведь не секрет, что жена Сергея на глазах тает, и ей давно не до любви. Не секрет. Мужик есть мужик, затосковал без бабьей ласки. Но Лариса тут ни при чем, не будет она с женатым канителиться. А вдруг?.. Моторин вздохнул. Ладно, поживем — увидим. Понаблюдаем. Не он будет Никита, если не распутает эту запутанную историю.