Батюнин дом опять вспыхнул от молнии. Для хозяина, Никиты Моторина и пожарников это было ошеломляющей неожиданностью, ведь они уверились, что громоотводы не подведут. А они подвели. Грозы-то путевой не было, сверкнуло раза три, чуть-чуть погремело, и все. Настоящая кого хочешь разбудит, а эта так себе, старший пожарник Айбоженькин даже не проснулся. Плохонькая грозенка, а делов наделала много. Когда Батюня добежал до пожарной машины, зарево осветило почти всю Оторвановку. А когда старший пожарник разбудил свою команду н машина подкатила к дому, крыша уже рухнула. Быстренько растащили баграми обугленные стены, залили из шланга.

Айбоженькин хитрил:

— Это все через Никиту Моторина. Не лез бы он со своими громоотводами, мы всегда бы начеку были. А то успокоил, обнадежил…

В сердцах Батюня отругал Никиту:

— Тоже мне, громоотводчик… Сверкнет и — в землю! Сверкнет и — в землю! Вот и сверкнуло…

— Тут что-то не то, — виновато пожимал плечами Никита — В чем-то мы с тобой обмишулились…

Председатель колхоза Подшивалов сказал Батюне:

— Замучился тебе дома строить. Вот где ты у меня, — показал себе на шею.

— Все, все! На другой конец деревни!.. — замахал руками пострадавший. — Давно бы надо убраться с этого поганого места!

Построили ему дом на другом конце Оторвановки. Быстро построили — председатель кинул на помощь Батюне всех плотников.

Вошел хозяин в новый дом, погладил бороденку, улыбнулся, пошутил:

— Везет мне, новоселье за новосельем…

Улыбался Батюня до следующей грозы. Потом было не до улыбок. Сгорел новый амбар.

— Не иначе как бабка Апроська наколдовала, — угрюмо сказал он Никите Моторину. — Подозрительная старуха. Не зря ее Кащеевой любовницей зовут. Наверно, правда у нее с нечистой силой шуры-муры… Вчера мимо амбара раза три проходила. Вот и находила… Уеду из Оторвановки, к сыну. Продам дом, пока не сгорел, и уедем со старухой.

Жалко Никите расставаться с другом, но что поделаешь, Батюня решил твердо, не поддался никаким отговоркам. Допекли его пожары. Продал дом и уехал в город. Устроился работать сторожем.

Однако старые друзья не забывали друг друга. Купил Батюня велосипед и тут же — бах телеграмму Никите: «Срочно приезжай. Поглядишь обновку…» Моторин отпрашивался у председателя, запрягал кобылу и уезжал в город с ночевкой. Отелилась у Никиты корова, хозяин шлет телеграмму другу: «Выезжай немедленно Попьем молока…» Батюня с нетерпением дожидался выходного и катил в Оторвановку. Одним словом, находили причины для поездок. Причем Никита Моторин привык ездить только на лошади.

— Чихал я на поезд, — говорил он односельчанам. — Шум, гам в вагонах, толкотня, давка… То ли дело на телеге — едешь, разглядываешь разные окружности… Догонишь какую-нибудь пешеходку, подвезешь, поболтаешь с ней дорогой, пошутишь. Люблю, грешник, женщин!

А Батюня ездил на велосипеде. Зимой он разбирал его, смазывал части машинным маслом, а в Оторвановку отправлялся поездом. Моторин же ездил зимой на санях.

Нынешним летом Батюня купил себе мотоцикл.

Ранней осенью оторвановцы начали резать скотину. Мясо везли продавать в город. Никита наметил оставить на племя пять овец. Двух ярок решил продать кому-нибудь живьем, а всех валухов на мясо. Борова сейчас резать не время и теленка тоже — туда, к морозам поближе. Никита засолит их для себя. А с валухами не мешает поторопиться, пока цена на мясо хорошая. Жалко, Серега на курсах прохлаждается. Придется давать телеграмму Батюне, пусть приедет, порежет валухов.

Анисья ворчала на Никиту:

— Наградил господь муженьком… не знаю, за какие грехи. Всю жизнь мучаюсь. Жена курам головы отрубает, а он в комнате прячется. Ему, видите ли, неприятно смотреть…

На этот раз Никита ничего не сказал, молча вышел на улицу. Отправился на почту. Много раз он задумывался: почему все мужики могут резать скотину и птицу, а он нет? И сейчас опять задумался. Почему? С таким нутрем родился… В молодости он несколько раз пытался резать сам. Бывало, подойдет к скотине, посмотрит на нее, и все — нож под ноги, сам в дом. Однажды Анисья поднесла ему для храбрости стакан водки, но и тогда не смог Никита зарезать теленка. В другой раз она поднесла ему два стакана. Вместо того чтобы резать валуха, он с кулаками двинулся на жену. После этого она махнула рукой, однако нет-нет да поворчит. Пусть ворчит, пусть посмеиваются над ним мужики, а он свое дело крепко знает: наймет резака, а сам в сад, чтобы глаза не видели… Последние годы выручал Серега, а вот теперь его нет. Но зато есть Батюня, он хотя и далеко, но прикатит.

Моторин вошел в помещение почты, взял бланк телеграммы, заполнил его: «…Нужно зарезать четырех валухов. Приезжай немедленно…»

Девушка, которая принимала текст, усмехнулась:

— Поближе никого не нашли…

— Мы знаем, что делаем, — нахмурился Никита.

Девушка пожала плечами и подала Моторину квитанцию.

* * *

Батюня приехал в пятницу вечером — в коричневой куртке в старых солдатских брюках, в сапогах. Поставил мотоцикл напротив кухонного окна, вошел в дом. После приветствия он первым делом поинтересовался:

— Как тут Воробьевы поживают, которые у меня дом купили? Не сгорели еще?

— Пока бог миловал, — ответил Никита.

— Летом сгорят, — уверенно сказал бывший молоковоз. — Здорово я их облапошил…

— Может, обойдется по-хорошему, — высказала надежду Анисья.

— Дай бог. Но не верится. Заколдованное дело, — сказал Батюня и опять задал вопрос: — Бабка Апроська не померла?

— Ты что-о! — воскликнул Никита, — Она еще лет восемьдесят пробегает! Десятую клюшку донашивает. Везет человеку!

— Везет ей, — согласился Батюня. — А мы хлебнем с ней горя…

Он снял фуражку, положил ее на подоконник.

— Садитесь ближе к столу, я вас чаем угощу, — предложила Анисья.

— Чай сама пей, — заворчал муж. — А нам чего-нибудь покрепче поднеси. Нынче, можно сказать, праздник…

— Придется поднести… кулак под нос, — пошутила хозяйка.

Но принесла из комнаты бутылку водки, собрала на стол еду, и ужни начался. Когда бутылка опустела, бывший молоковоз кивнул на нее:

— Повторим… и на спокой.

— Я вам повторю, — встрепенулась Анисья. — Что, давно матерщинные частушки не пели? Ешьте и — спать. Не обязательно до пляски доходить. Не велик праздник…

Мужики покашляли, повозились, начали дымить цигарками.

Утром Батюня спросил:

— Кто валухов подержит?

— Лариса с Анисьей, — поспешно сказал Никита.

Он взял железную лопату и ушел в сад, будто там неотложные дела. Не хотелось смотреть, как Батюня режет валухов. Посидел под яблоней, покурил, поковырял лопатой землю.

За завтраком Моторин похвалил жену:

— Умеешь ты, девка, жарить печенку, честное слово Пальчики оближешь!

Анисья усмехнулась:

— Я-то много кой-чего умею. А вот ты чего умеешь делать — не знаю.

Никита посмотрел на Ларису, перевел взгляд на внучат и с улыбкой произнес:

— Сказал бы я тебе, если бы детей за столом не было.

Жена поняла намек мужа, махнула рукой:

— Не петушись. Был мастер, да весь вышел.

— Это еще как сказать! — заартачился Никита. — Не зря я в молодости на Кавказе проживал…

— Да зна-аю, сиди уж…

После завтрака бывший молоковоз уехал домой. Перед вечером того же дня Никита Моторин погрузил тушки мяса на телегу, отправился в город. Провожая его, Анисья наказывала:

— Смотри там!.. Я на тебя надеюсь!..

— И правильно делаешь, — отозвался он, повернул лошадь на широкую дорогу.

В город Никита приехал в сумерках.

Остановился у забора Батюни, привязал кобылу к столбу, вошел в калитку. На него кинулся кобель Разбойник, но, узнав приезжего, виновато заскулил, виляя хвостом, шаркнул передними лапами Никите на грудь, замер, глядя ему в глаза, склонив голову набок.

— Вклепался, жеребчина? — теребил Моторин кобеля за уши, — Я те полаю, в деда мать. Как дам — улетишь. Ишь, морду-то нажрал… А фигура-то, фигура-то как у гусара… Убери лапищи, я тебе деревенский гостинец дам.

Моторин развернул газетный сверток, положил кости рядом с собачьей будкой. Разбойник захрустел ими, гремя цепью. На крыльцо вышел Батюня с женой.

— Огромный привет от оторвановцев! — крикнул им Никита. — Наталья, Анисья моя обижается, что ты долго у нас не появляешься!

— Пусть не выдумывает! — махнула рукой хозяйка. — В прошлом месяце приезжала. Разве это долго?

— Конешно! Второй месяц пошел!

— Она сама-то когда у нас была? — всплеснула рунами Наталья — Считай полтора месяца назад. Ей самой выговор от меня передай!

— Обязательно передам, — улыбнулся Моторин, — А сейчас принимай замечательного гостя! Насчет ужина постарайся. Возьми у меня в телеге мясо и пожарь…

Наталья принялась хлопотать насчет ужина. Батюня схватил хозяйственную сумку, побежал в магазин. А Никита перенес тушки в погреб, завел кобылу в палисадник и вспомнил, как они с Батюней впервые заводили лошадь в эту калитку. Тогда она была узкой, и коняга застряла в ней боками — передние ноги в палисаднике, задние на улице. Сколько ни тянули, сколько ни толкали — лошадь ни с места. Пометались, покряхтели — насилу назад вывели. Взялся тогда Батюня расширять калитку. Не калитка получилась, а целые ворота, хоть на телеге въезжай. С тех пор Никита без труда заводит в палисадник кобылу.

Моторин напоил конягу, кинул ей охапку свежей травы. А примерно через час все сидели в кухне за столом и неторопливо ужинали.

* * *

На базар Никита Моторин и Батюня приехали рано утром до открытия рынка. Привязали конягу к столбу на лошадиной стоянке. Когда рынок открылся, они первым делом принесли тушки на место клеймения. Пока врач проверял мясо, Батюня занял место для продажи, оставил там пустую сумку и кинулся помогать Моторину перетаскивать тушки на занятое место. Перетащив, отдохнули с минуту. Никита побежал за весами и халатами, а Батюня начал точить наждачным бруском топор.

Установили весы.

Бывший молоковоз поплевал на ладони, стал разрубать тушки. Моторин пошел по мясному ряду. Прежде чем назначить цену на свой товар, нужно узнать, почем торгуют другие. Он остановился около молодой женщины, спросил её:

— Почем баранина, хозяйка?

Женщина приняла его за настоящего покупателя, приветливо ответила:

— Цена у всех одинаковая, три рубля за килограмм. Выбирай любой кусок. Какой на тебя глядит, такой и бери.

Не желая признаваться, что он тоже продавец, Моторин начал ковырять вилкой мясо, пожал плечами, сожалеюще вздохнул:

— Дороговато.

— Дешевле не найдешь, парень. Бери, пока нет очереди. Выходной нынче, скоро нахлынут.

Никита продолжал ковырять вилкой мясо. Хорошая женщина. Внимательная, обходительная… Ну как такой не угодить?..

Моторин положил вилку.

— Люблю, грешник, женщин! — улыбнулся он. — У мужика нипочем бы не купил! Взвешивай два кило!

Продавщица засмеялась, играя глазами, взвесила мясо, завернула в бумагу. Он расплатился и, часто оглядываясь, удалился.

Приценился еще у двух продавцов — тоже у женщин. И у них купил мясо. Вернулся на свое место, надел белый халат и сказал Батюне:

— Начинаем… по два с полтиной за килограмм.

— Не продешевим? — высказал сомнение друг.

— Ничего. Везде по три рубля, а мы немножко сбавим. Все покупатели к нам перебегут, в момент распродадим. Нечего тут торчать…

— А это что? — кивнул Батюня на купленное Никитой мясо.

— Это… то же самое, что и у нас. Приценялся, ну и… неудобно было не купить. Женщины попались замечательные.

Моторин аккуратно разложил на лотке куски, уперся руками в прилавок, занял важную позу, готовясь к встрече покупателей. Минут через пять за мясом Никиты выстроилась длинная очередь.

Распродали быстро. Потом зашли в столовую, плотно поели. Никита купил городского хлеба, колбасы, конфет, Батюня предложил:

— Поедем ко мне на дачу. Поглядишь, как там у меня…

На даче у друга Никита еще не был ни разу. Все как-то не доходила до этого очередь. Приедет, погостит и назад. Была бы дача недалеко — другое дело, а то в трех километрах от Батюни. Не с руки туда ехать. Но сегодня они управились с делами рано, от базара дача намного ближе, и Моторин решил поехать туда. «Да, лучшего времени не выберешь», — думал он.

День солнечный, теплый, не подумаешь, что начало сентября. Ветра совсем нет. Телега катилась легко. Кобыла резвая, рысила без кнута, достаточно было пошевелить вожжами Моторин полулежал в задке на соломе. А бывший молоковоз кучерил — соскучился по лошадям. За городом он сказал:

— Понимаешь… неплохая дача. Различных фруктов полно родится. А вот овощи — ни в какую! Стервы! С одной стороны огорода растут, а с другой нет, земля там никчемушняя, хоть ничего не сажай. Не мешало бы нам с тобой плодородной землицы телег этак… пяток — шасть ко мне на дачу!

— Откуда ее возить? — спросил Моторин.

— Недалече. Метров триста от самой дачи.

— Обтяпаем, — гордо сказал Никита.

Пятком телег плодородной земли они не обошлись, привезли два раза по пятку. Дача у Батюни большая. Чего только тут нет. Около маленького домика сложены доски, столбы, колья, валялись старые покрышки разных размеров, ржавые обручи, помятые железные бочки, фляги. Рядом с домиком стоял ободранный, с проломленными досками прицеп. Он без колес, доверху нагружен опилками.

— А паровоза у тебя, случайно, нет? — пошутил Моторин.

— Еще не достал, — засмеялся Батюня и погладил бороденку. — Зато рельсы есть. Гляди! — Он подвел друга к колодцу, у которого действительно лежали рельсы. — Все пригодится…

Никита услышал, как под землей что-то булькало, шипело.

— Вот тут у меня, так сказать, подземная магистраль. От родника провел трубу, и по ней холодненькая водичка — буль-буль в кладезь. Не колодец у меня, а кладезь, клад, — подчеркнул он. — Ты глотни, глотни! — Батюня фуражкой почерпнул воды из колодца.

Моторин сделал несколько глотков, поморщился, закряхтел.

— Не-е, больше не могу. Глотку и зубы ломит, как бы ангину не сосватать. Ничего не скажешь, хороша водичка. Летом — одно удовольствие. Здорово у тебя тут. Как в деревне!

— А ты думаешь, я для чего дачу заимел? Для душевного благоухания. Жить не могу без деревни. Приеду сюда — прямо как в Оторвановку! Душа радуется. И молонья не поджигает.

Друзья походили по даче еще с полчаса и вернулись в город.