Утро в таверне «Два шахтёра» выдалось суматошным, по-настоящему суматошным, с налётом дешёвого цирка и предпраздничного психоза. Всё началось ещё затемно, когда Паль принялась носиться по залу с таким видом, будто подожгла собственные штаны. В воздухе, пропахшем прокисшим элем, луковой шелухой и засохшей кровью на половицах, витала та самая липкая, щекочущая ноздри атмосфера, какая бывает только перед большим приключением, или перед массовой дракой, что для их команды, в общем-то, одно и то же.

Паль, словно пчела, не медоносная, а какая-то взбешённая шершневая дрянь, вилась вокруг Марика, обрушивая на него поток бесконечных вопросов. Она сыпала ими с частотой пулемётной очереди, и каждый новый «а почему?», «а куда?», «а надолго ли?» влетал в уши Марика, будто мелкие, но болезненные дробинки. Сергей вдруг отчётливо понял: для Паль всё это было нечто новое и необычное. Свежее, как первый снег на помойке. Марик никогда ранее не оставлял своё заведение на такой долгий срок: ни на неделю, ни даже на три дня, а тут, похоже, речь шла о чём-то куда более серьёзном. Может, о месяце. А может, и о большем.

Филис, устроившись в уютном уголке, там где пружины сиденья продавились ровно по форме её тощего зада, наблюдала за происходящим со стороны. В её колючем взгляде, узком и хищном, сквозил интерес вперемешку с искренним удивлением. Возможно, раньше она не наблюдала лёгкой перепалки между членами отряда, не видела, как родные люди могут кидаться словами, будто мятыми тряпками, и при этом не стремиться зарезать друг друга ложкой. Для неё, привыкшей к другим нравам, это зрелище было почти этнографической диковинкой.

Крас, тоже увлечённо наблюдая за знатным спектаклем. А Паль с Мариком уже разошлись не на шутку, жестикулируя так, будто дирижировали невидимым оркестром. Герой невольно погрузился в воспоминания. Липкие, тёплые, с привкусом топлёного молока и сосновой пыльцы. О своём детстве. О том времени, когда он, будучи долговязым прыщавым подростком с вечно сбитыми костяшками, подобно Филис становился свидетелем дружеских перепалок своих родителей. Как отец, вернувшись с работы, кидал на стол рюкзак и хохотал, рассказывая очередную байку, а мать гоняла его тряпкой за грязные сапоги на чистом полу. Всё это сейчас, спустя годы и миры, вдруг напомнило ему о доме. О том дурацком, щемящем чувстве принадлежности, когда ты часть живого, дышащего, ругающегося и любящего организма. О том, как важно ценить моменты, не героические сражения и великие победы, а вот эту мелкую, житейскую, такую уродливую и прекрасную возню.

Только здоровяк Кожи, (огромный, как амбар, и внушающий уважение одним фактом своего существования), занимал отдельный столик в углу. Он медленно, с каким-то ритуальным упорством, поглощал содержимое своего бокала с грогом. Жидкость была тёмной, как дёготь, и пахла так, будто в неё добавили жжёной резины и отчаяния. Его взгляд, тяжёлый и застывший, был устремлён куда-то вдаль, сквозь мутное, не мытое стекло, сквозь крыши соседних лачуг, а может, и сквозь саму реальность. Можно было только догадываться, о чём мечтает молчаливый гигант в преддверии долгожданной экспедиции. О богатстве? О славе? Или просто о том, чтобы его наконец перестали доставать глупыми вопросами?

— Кожи, о чём задумался? — поинтересовался Крас, подходя поближе и присаживаясь на край соседней лавки. — Как я понял, мы уходим в довольно опасный поход, а ты будто весь светишься изнутри, ёлки-палки. Прямо лампа накаливания.

— Хан… — Кожи медленно повернул голову, и в его глубоко посаженных глазах блеснуло что-то живое, человеческое. — Ты что, не понимаешь? — Голос его звучал глухо, как камнепад в дальней шахте. — Это же первая экспедиция с того самого… происшествия. — Он выделил последнее слово так, словно говорил о проклятии или о неизлечимой болезни. — Я очень соскучился по таким вылазкам. Это же… это невероятно интересно. Ох, Хан, ты даже не представляешь, как я ждал сего момента.

В его голосе, обычно ровном и утробном, вдруг задрожали странные нотки: волнение и нетерпение сплелись в тугой узел, от которого перехватывало горло.

— Эта экспедиция… она не просто поход, — продолжил Кожи, и его огромные ладони сомкнулись вокруг бокала так, что заскрипела глина. — Это возвращение к жизни. К тем самым приключениям, какие мы когда-то так любили. До зубного скрежета любили, Хан. — Он шумно вздохнул, и в этом вздохе послышалось нечто похожее на всхлип. — После того трагического дня, когда мы потеряли…

Его голос на мгновение дрогнул, сломался, будто наступил на больную мозоль, но он быстро взял себя в руки, сглотнул ком, застрявший в горле.

— После того… всё изменилось. — Кожи замолчал, уставившись в свою кружку. — Но сейчас, кажется, ветер перемен дует в наши паруса, — добавил он почти шёпотом, с неожиданной поэтичностью. — И я не могу дождаться, когда мы снова окунёмся в неизведанное. В эту сладкую, опасную, выворачивающую душу наизнанку пропасть.

Крас посмотрел на Кожи, пытаясь прочитать в его глазах ту самую скрытую историю, которая заставила мускулистого гиганта (гору мышц и сухожилий) так сильно измениться. Обычно невозмутимый, как скала, Кожи сейчас напоминал перегретый котёл: снаружи всё ещё крепкий, но внутри уже всё бурлит и плещется через край. В его взгляде читалась мечта, странная, почти детская; надежда хрупкая, как стекло, и совсем чуть-чуть тоски по утраченным дням славы и приключений. Когда они были моложе, глупее и жили так, будто смерть — это просто неприятность, которая случается с кем-то другим.

— С какого такого происшествия? — торопливо спросил Крас. Сердце ёкнуло! Он кожей чувствовал, что касается чего-то очень важного и значимого для их маленькой, сбившейся в кучу команды. Какой-то их общей раны, которую они до сих пор не зализали до конца.

— А… это… ну как там… — гигант Кожи внезапно утратил свою твёрдость и несокрушимую уверенность. Он заёрзал на лавке, заскрёб ногтями по столешнице, и весь его могучий вид выражал сейчас одно: адский внутренний конфликт. Он балансировал между жгучим желанием поделиться. Выплеснуть засевшую внутри занозу, под каким-то немым, железным запретом. — Короче… — он с силой почесал затылок, так что короткие кожа захрустела. — Я не могу тебе сказать, — наконец сделал он выбор, и на его широком, грубоватом лице отразилось облегчение пополам с досадой. — Хоть это и не секрет, — добавил он поспешно, будто оправдываясь, — но Марик не разрешает нам обсуждать эту тему. Он же для нас как отец. Если захочет — сам расскажет, — слова Кожи прозвучали глухо, но в них отразилось глубокое уважение и почти сыновья преданность Марику. Это подчёркивало его особое положение в их маленькой команде, не просто главаря, а старшего, почти родителя.

— Марик раньше был… — Кожи понизил голос до доверительного рыка, — самым знаменитым открывателем залежей полезных ископаемых.

Его голос наполнился тёплым, сияющим восхищением, когда он заговорил о прошлом своего неформального лидера. И Крас вдруг ясно представил другого времени Марика: молодой и дерзкий, с картой в одной руке и киркой в другой.

— Это, правда, было не основное его занятие, а вроде хобби… но он в этом очень хорош.

В этих словах, сказанных с какой-то особенной интонацией, чувствовалась ностальгия по тем временам, когда приключения и открытия были для них не риском, а образом жизни. Чем-то особенным, желанным и почти запретным.

— Короче, сам его расспросишь, — закончил Кожи и, словно отряхиваясь от липких, сладковатых воспоминаний, встряхнул головой. Он обрёл прежнюю уверенность, прежнюю каменную невозмутимость. Звякнул металлом в голосе: — Пора выдвигаться. Они почти закончили перепалку.

Его последние слова прозвучали как команда к действию. Как призыв оставить позади все эти бесконечные вопросы, грызущие сомнения и дурацкую, липкую рефлексию и двигаться вперёд. К новым приключениям. К новым испытаниям. А возможно к новой могиле, но об этом гигант благоразумно умолчал.

Когда Марик повёл их к выходу из таверны, распахнул тяжёлую, скрипучую дверь, впуская внутрь утренний холодок и вонь конского навоза с улицы, Сергей вдруг остро, почти болезненно почувствовал себя частью чего-то большего. Чем просто путешествие. Он стал участником истории, которая только начинала раскрываться перед ним, сворачиваясь спиралью, готовясь ужалить. Истории о дружбе, такой, за которую не жалко и морду набить, о преданности, почти животной, безрассудной, и о той дурацкой, неуёмной жажде нового, которая поднимает людей с насиженных мест и швыряет в неизвестность, будто щенков в прорубь.

«Опять секреты, — думал Крас, шагая к выходу и чувствуя себя так, будто его затягивает в самую гущу водоворота из тайн и интриг. — Такое ощущение, что я тут единственный, кто ничего не понимает. Единственный лох в цирке уродов,» — мысль была горькой и злой. — «Втянули меня в какие-то мутные авантюры. Строят планы на революцию с вождём в моём лице… тащат в какую-то непонятную и явно смертельно опасную экспедицию,»

Его мысли текли неспешно, вязко, как смола, и каждая новая ложилась на сердце тяжестью свинцовой гирьки.

«И почему у меня липкое ощущение, что я всё больше отдаляюсь от своей основной задачи? — задал он себе вопрос, на который не ждал ответа. — Интересно, как там мои на Земле? Всё ли в порядке с родителями? Не развалился ли отряд? Достроили ли они, чёрт возьми, эту базу? Как выступает на турнире Лис?» — его мысли, будто испуганные птицы, вдруг рванули с места и улетели на родную планету. К тем людям, к тем местам, что были ему так дороги, что от одного воспоминания сводило скулы. В тягучих размышлениях, тёплых и щемящих, была только тоска. Только глухая, беспросветная тоска и робкая, как мышь, надежда на благополучие близких, на успехи друзей.

«Эх, одни вопросы, — с грустью констатировал он, чувствуя, как каждая неразрешённая загадка ложится на душу тяжким, давящим грузом, от которого хочется выть. — Одни вопросы, на которые я, скорее всего, нескоро получу ответов».

Но потом, собравшись с силами, а для этого пришлось сделать глубокий, почти медитативный вдох, и отогнав мрачные мысли, он постарался настроить себя на позитивный лад. Позитив, правда, получился с гнильцой, но другого у него в запасе не было.

— Ладно, Холпек, — прошептал он одними губами, переступая порог таверны. — Встречай меня. Пора раздвигать горизонты исследования этой… — он запнулся, подбирая слово. — … этой замечательной планеты.

Отряд под руководством Марика, как вскоре выяснилось, направлялся к вратам переноса. Месту, которое Сергей про себя уже окрестил чем-то почти мистическим. Оно было окутано ореолом тайны такой густоты, что хоть ножом режь. Крас впервые в жизни слышал о таком чуде техники, или магии? — как врата переноса. Никто, впрочем, не мог ему внятно объяснить, как загадочная штуковина работает. Кожи, молчаливый как утёс, оказался скуп на слова до зубовного скрежета. Он лишь буркнул, что это место, откуда можно мгновенно переместиться в любую точку уровня, разрывая пространство, а потом добавил с загадочной, почти зловещей улыбкой: «Лучше всё увидеть своими глазами». И замолчал, будто воды в рот набрал. Или грога.

Предвкушая необычные события(а по спине уже бегали мурашки размером с тараканов), Крас почувствовал настоящий всплеск адреналина. Кровь застучала в висках с такой силой, будто внутри поселился отбойный молоток. Поход к вратам переноса казался ему маленьким приключением внутри большого путешествия. Матрёшка какая-то, только вместо куклы, смертельный риск. Отряд шагал по извилистым тротуарам Предела, петляющим меж убогих лачуг и редких каменных строений. Мимо шли, стояли, торговали и просто глазели местные жители. Они бросали на проходящих долгие, заинтересованные взгляды, липкие, как патока, и тяжёлые, словно свинцовые гири. Будто чувствовали важность той миссии, что висела на плечах пёстрой компании. А может, просто пялились от нечего делать. В Пределе, похоже, с развлечениями было туго.

Каждый шаг, шаркающий, пыльный, выбивающий облачка серой взвеси, приближал их к цели. А воображение Краса, это вечно голодное и неуёмное чудовище, уже рисовало картины далёких и опасных земель. Тех самых, что скоро предстанут перед ними во всей своей неприглядной, кровавой красе. Сердце билось чаще, тук-тук-тук, будто пыталось вырваться из грудной клетки и убежать вперёд, разведать обстановку. Он не мог дождаться того самого момента, когда переступит порог врат переноса. Магический воображаемый рубеж между «здесь» и «там», и окажется в неизведанном. Там, где каждый камень и каждая капля воды, как ему наивно казалось, готовы рассказать ему свои истории. Истории о крови, предательстве и, возможно, о чём-то более весёлом, например, о том, как не сдохнуть в первый же день.

Двигаясь к назначенному месту, Крас не забывал и о тренировках. Он упорно, с занудством примерного школьника, развивал свой навык сканирования. Внимая совету Марика (а тот, чёрт возьми, в таких делах понимал больше, чем весь отряд, вместе взятый), Хан сканировал каждого встречного. Он пытался разглядеть их внутренние возможности по смутным, призрачным очертаниям энергокаркасов. Большая часть населения Предела не выказывала каких-то невероятных или хотя бы просто уникальных качеств. Как же, держи карман шире. Почти все здешние селяне были очень скудны на свои энергокаркасы и энергоядра: тощие, бледные, жалкие подобия того, что можно было назвать «силой». Лишь стражники, судя по чётким, грубым очертаниям их каркасов, могли выказать кое-что интересное. Не бриллианты, конечно, скорее, неплохой такой булыжник, которым можно хорошенько огреть врага по голове.

Ещё Хан заметил одну занятную деталь: его окружало огромное количество энергоконструктов. Буквально во всех механизмах, встреченных по пути, будь то телега без лошади, но с наглым самоходным ходом, либо мини-печь, где на углу жарили какую-то подозрительную снедь, а запах тянулся на весь квартал. Вместо привычных источников питания выступали энергокристаллы. Они тускло мерцали, вставленные в дерево и металл, словно глаза какого-то механического зверя. Технология, которую на Земле сочли бы чудом. Здесь же она была обыденностью, такой же скучной, как утренняя чистка зубов.

Забавным оказался тот факт, что поначалу для запуска сканирования герою приходилось постоянно останавливаться и концентрироваться. Выглядело это, надо признать, глуповато. Особенно комично было, когда Хан что-то увлечённо рассказывал на ходу, жестикулировал, улыбался, травил байку, а затем, завидев очередного незнакомца, вставал как вкопанный и замолкал на несколько секунд. Прямо посреди фразы. С открытым ртом. Отряд даже сначала не понял, в чём дело. Подумали, что с Ханом приключился некий недуг. Может, старый привет от той самой сатисфакции, о которой ходило столько слухов. Или его сознание помутилось, перемкнуло, как дешёвый провод. Но Марик быстро объяснил друзьям, что всё в порядке и их товарищ лишь учится новым фокусам.

— Не пугайтесь, — сказал он, усмехнувшись в губы. — Он просто умнеет на глазах. Процесс, знаете ли, болезненный.

К удивлению самого Краса, он очень быстро овладел навыком сканирования. До уровня, достаточного, чтобы не останавливаться каждый раз, как старый, больной мул. Спустя буквально сотню сканов, а может, чуть больше, он уже мог делать это на подсознательном уровне. Нога идёт, глаз смотрит, язык болтает, а где-то там, на задворках сознания, работает тонкая, почти неощутимая механика. Нужно было лишь отдавать мысленный посыл на начало и окончание процесса, короткий, чёткий приказ самому себе. «Сканирую. Стоп. Следующий». Просто, как плевок в стену.

Пройдя сквозь сердце Предела (через рыночную площадь, где торговали вонючей рыбой и ещё более вонючими идеями), они подошли к южным воротам. За ними начинался внушительный каменный лабиринт. Он окружал поселение, словно древний, облезлый страж, у которого давно закончилась пенсия и сгинула всякая мотивация. Шаги отряда эхом отдавались в запутанных переходах. Где-то глухо, где-то звонко, будто кто-то играл на костях. Стены смыкались, нависали, давили на психику. Но постепенно, петляя среди одинаковых поворотов, они приблизились к выходу из каменного чрева. За ним их ждал туннель, выдолбленный прямо в горе. Ко входу в эту дыру стекались сотни людей. Мрачных, молчаливых, одетых в серое и коричневое шахтёров. Казалось, сама гора притягивала их к себе, как магнит железные опилки.

Мрачный проход встретил их светящимся мхом на стенах. Мох струился бледно-зелёным фосфоресцирующим светом, больная, нездоровая красота, от которой начинало рябить в глазах. Внутри царил таинственный полумрак. Сырой, тяжёлый, пропитанный запахами земли, прелой листвы и чего-то древнего, давно мёртвого, но так и не собравшегося разлагаться до конца.

Протопав метров пятьсот ноги загудели, лёгкие пылали от спёртого воздуха, они вышли на открытую круглую площадку. Её заливал яркий, почти неестественный свет, бьющий непонятно откуда. Отсюда открывалась панорама, вызывающая трепет и восхищение! Так ребёнок впервые видит море и не может вымолвить ни слова. Площадь, огромная по своим размерам, раскинулась перед ними, словно древний амфитеатр, построенный безумным архитектором с гигантоманией. Она предлагала каждому погрузиться в мир приключений или в мир скорой и мучительной смерти, тут уж кому как повезёт.

Справа и слева, начиная от выхода из туннеля, извилистые дорожки из каменных уступов шириной в десятки метров устремлялись вверх. Они вились вдоль отвесной скалы, рискованно нависая над пропастью. Залитые светом и наполненные гудением голосов, сотни, а то и тысячи людей переговаривались, спорили, смеялись нервным смехом. Запутанные дорожки вели каждого, кто осмеливался по ним пройти, к началу великого путешествия. А заодно к концу собственной беспечности.

Но что действительно захватывало дух до хрипа, до нервного смешка, и вызывало неподдельное, почти детское изумление, так это то, что скрывалось внутри каменных стен вдоль всего маршрута. Это и были те самые порталы. Мистические врата, о которых Сергей прежде только читал в фантастических романах, лёжа на диване с чипсами и думая, что такое бывает только в кино. Огромные чёрные круги: их диаметр колебался от двух до десяти метров, были обрамлены светящейся белой окантовкой. Словно кто-то вырезал в реальности идеальные дыры и обвёл их светящимся маркером для наглядности. Люди: обычные, грязные, усталые, но с горящие глазами, один за другим бесстрашно шагали в сверкающие круги. И мгновенно исчезали из виду, словно их проглатывало само пространство. Ни звука, ни вспышки. Раз — и нет человека. Только пустота и мерцание белой каймы.