Рано утром Дорн, шагая по коридору управления, загадал: если встретится кто-нибудь, ничего не выйдет… Но коридор был безлюден. Лей ждал его. Штандартенфюрер всегда являлся на службу пораньше, была в том необходимость или нет: вдруг начальство его хватится? Лей глаз не сводил со свертка, который Дорн держал в руках. Содержимое этого свертка не вызывало у него никаких сомнений. А что еще Дорн мог принести? Он же не так глуп, чтобы не понять, на каких условиях может состояться сделка. Лей был очень доволен собой. Риск минимальный, а выгода налицо.

— Это вам, — сказал Дорн, положив сверток на стол. Лей еле сдержался, чтобы тут же не кинуться его распаковывать.

— А это вам, — тяжело вздохнул, протягивая Дорну точно такую же желтую папку, какая случайно попала ему в руки у генерала Гизевиуса. — Посмотрите, что там может быть вам полезно.

Дорн оторопел: документ обширный. Он пролистал страницы. Ага, вот оно: часть вторая, «Варианты возможных войн (порядок стратегического развертывания сил)»… Дорн не столько вчитывался в текст, сколько запоминал — шрифт, расположение слов, расположение литер, последовательность абзацев — так его учили тренировать зрительную память.

«…Война на два фронта при сосредоточении главных усилий на Юго-Востоке… Начать войну на Востоке внезапной операцией наших войск против Чехословакии. Предпосылки для проведения такой операции — политические и с точки зрения международного права — должны быть обеспечены заранее… Нейтралитет Англии должен рассматриваться как совершенно необходимая предпосылка в варианте «Грюн»… Этот удар должен быстро и внезапно сокрушить чехословацкие укрепления, застать врасплох и разгромить вооруженные силы противника еще в период мобилизации и, используя национальную раздробленность Чехословакии, в кратчайшие сроки принудить ее к капитуляции… военно-воздушные силы должны начать операцию против Чехословакии в тот же момент, что и сухопутные войска…»

Казалось, на это ушли все силы. От неимоверного напряжения дрожали колени, по спине текла холодная струйка пота. Лей с испугом смотрел на его бледное, заострившееся лицо.

— Что это с вами?

— Ничего, просто устал. Благодарю вас, штандартенфюрер… Думаю, Бенеш поймет, что ему выгоднее разрешить проблему так же мирно, как это сделал Шушниг. Надеюсь, и наши с вами усилия не пропадут даром. А теперь подумаем, как этот текст лучше преподнести Дворнику.

Над «фальшивкой» они проработали весь день, да так успешно, что Лей даже не заметил, насколько их вариант оказался близок к оригиналу…

Руки Лея дрожали, когда он вскрывал пакет. Сейчас он увидит документы двадцать девятого года, донесения Али Хонера, сутенера, осведомителя полиции, убийцы Хорста Весселя, документы, из-за которых Лей так долго был на «крючке» у Дорна. Теперь конец, в огонь их, в огонь…

Бумага с треском лопнула, и на стол выпали пачки денег. Марки и доллары в банковской упаковке. Много, очень много… Лей истерически расхохотался. Догнать Дорна, вернуть? Ну, нет… Сил не хватит. Сказать, вы ошиблись, гауптштурмфюрер? Да он рассмеется, вывернет все наизнанку, найдет свидетелей — Лей хочет меня подкупить! И доказывай, что это его, Дорна, деньги, а не твои… Немедленно написать рапорт о взятке? Так ведь виноват не только тот, кто дал, но и кто принял, в данном случае еще будет учтено, что взятка принята от нижестоящего, подчиненного, которого, конечно, принудили расплачиваться. Дорн на это и рассчитывал, может быть. Дорн умеет выкручиваться. Змея… Черта с два принес бы он эти деньги, если бы не знал заранее, как потом действовать в случае чего. Лей смеялся над собой, над Дорном, над проклятой судьбой, которая свела их… А потом аккуратно убрал деньги в сейф. Пригодятся.

Лондон встретил Дорна отличной погодой, душа запела… Ехал в такси мимо Грин-парка, видел сквозь ограду газоны с цветущими нарциссами и крокусами, о Лее думать совершенно не хотелось. Посидел старина Лей пару минут с открытым от удивления ртом, подумал в очередной раз о подлости гауптштурмфюрера Дорна… Ну и что? Скушает он эти деньги как миленький. И Дорн решил сегодня же поехать в Бивер-хилл. Нужно повидаться с Багратиони. Пусть он немедленно вызовет в Лондон Фернандеса.

По дороге в Бивер-хилл Дорн заехал в самый фешенебельный цветочный магазин Лондона. Долго ходил среди японских хризантем, французских калл, стоял возле польских гвоздик, драгоценных орхидей, для Нины ему хотелось что-то совершенно особенное. А может быть, и напоминающее о Родине. Да именно — хотелось цветов России. Смешно, конечно, думать о ромашках и васильках… И тут Дорн увидел куст сирени. Он цвел белыми гроздьями в большой, полной чернозема бочке. Наломать бы, как всегда это делалось в ленинградских дворах, — с хрустом, с поиском пятилистного «счастья»… Считалось, что сирень надо именно ломать — тогда буйно зацветет и на следующее лето.

— Скажите, мисс, — обратился Дорн к продавщице, заботливо перебирающей гиацинты, — не мог бы я приобрести букет сирени?

— Букет? — удивилась девушка. — Мистер не ошибся, букет?

«Что ее так шокировало? — засомневался Дорн. Ну разумеется, букет, а не эту кадушку с деревом…» — но почувствовавшуюся неловкость поспешил загладить:

— Вы могли бы предложить иное оформление цветов?

Девушка смущенно улыбнулась:

— Разумеется, сэр. Нам ведь придется срезать соцветия, грубые стебли будут выглядеть не слишком эстетично, никакая лента не исправит положения. Я бы предложила корзину сирени… Корзина и, конечно, лента. Вы намерены делать вложения? Подарок, письмо? — осведомилась продавщица.

Дорн достал бумажник и расплатился.

— Вложений не будет, отправлять по адресу тоже не стоит, я заеду за корзиной примерно к половине седьмого…

К усадьбе Бивер-хилл Дорн подъехал, точно соблюдая ранее условленное время. Швейцар принял корзину сирени с выражением лица, на котором, казалось, навсегда отпечаталось его жизненное кредо — это меня не касается. «Конечно, ему не по вкусу, что какой-то немец с биржи преподносит цветы хозяйской дочери…» — усмехнулся Дорн про себя. Глядя поверх головы Роберта, швейцар сказал, что хозяин ждет господина Дорна в радиорубке.

Они не виделись несколько месяцев. Из Берлина Дорн не отправил Багратиони ни одного письма. Оба понимали почему.

— Эмоции потом, — сказал Багратиони, как только Дорн вошел. — Будет на них время. Сегодня поужинаем втроем, и я все расскажу за ужином. Вы, я, Нина…

Дорн заметил, с каким насилием над собой произнес Иван Яковлевич имя дочери. Ему было неприятно, что Нина, поняв утром, что звонил Дорн и отец договорился с ним о встрече, наотрез отказалась ехать с матерью и сестрой в Лондон, на спектакль Ковент-Гарден. «Зачем Нина устраивает демонстрации? — думал Багратиони. — И Дорна ставит в дурацкое положение. Столько времени делать тайну из их свиданий… Впрочем, юные барышни достаточно непоследовательные существа. Ладно, придется выдержать их встречу. В конце концов, это моя ошибка. Когда-то мне казалось, что самым удобным способом общения может стать переписка Дорна и Нины. Переписка молодых, красивых, сильных людей… Было ли это разумно? И как я раньше не заметил, что Нина меняется на глазах, стоит прийти письму от Дорна! А что творилось с девочкой, когда Дорн переставал писать? Эти последние месяцы… Мать решила, уж не больна ли Нина — настолько она потеряла интерес ко всему на свете. Да, Нина увлечена Дорном. Как только Дорн появлялся в Лондоне, она находила сто причин, чтобы улизнуть из Бивер-хилл». Багратиони с болью подумал, что был бы никчемным разведчиком, если бы не сумел разгадать дочкину тайну. И надежды на то, что ее полудетские чувства окажутся неразделенными, видимо, нет. Вот, полюбуйтесь на него — красавец-денди, цветет, как его сирень… Багратиони сердито буркнул:

— Ты прямо-таки записным женихом подкатил…

— Мне был необходим внешний рисунок повода… За мной, боюсь, приглядывают.

«По-русски сказать: врет и не краснеет…» Багратиони только крякнул и умышленно резко перешел к делу:

— Пора вернуться к нашему давнему разговору, Роберт. В сложившемся положении мы с вами просто обязаны не сводить глаз с четы Астор.

Как я вижу ситуацию в Кливдене, там зреет целый заговор, в который вовлекаются не только британские государственные деятели, но и официальные представители рейха, судетские немцы, американцы, например Джозеф Кеннеди, лица, близкие к братьям Даллесам… Вашего Дворника решили приручить. Вы должны внедриться в эту компанию. На днях мы вместе отправимся в гости к одному человеку, и я устрою так, чтобы он смог познакомить нас с кем-то из завсегдатаев Кливдена. Учтите, Роберт, кливденский заговор — это не только заговор с целью умиротворения Гитлера за счет его слабых соседей, Австрии, Чехии и Польши, это заговор о новом переустройстве мира — без Советского Союза как реальной политической силы, без Коминтерна, без коммунистического движения. А в итоге, отдаленном, правда, итоге, — и без Гитлера, он тоже может помешать. Они вообще-то даже готовы поменять его на другую политическую куклу, например на Гесса, если тот окажется сговорчивее, даже вынашивают некие планы на этот счет.

Могу к этому добавить, что агрессию против Чехословакии мыслят и как одновременное столкновение с Красной Армией.

— Честно говоря, я всегда опасаюсь оказаться в положении пастушка.

— Кого? — не понял Дорн.

— Есть такая притча. Погнал пастушок коров на опушку леса. Сидит, скучно ему. Решил напугать мужичков, что работали в поле. Как закричит: «Волки, волки!!!» Мужики похватали вилы, бегут к пастушку на подмогу. Он весело смеется. Ушли мужики. А пастушку понравилось, еще раз решил напугать. «Волки!» Опять мужики бегут, опять мальчишка смеется. Но в третий раз, когда волки действительно напали, мужики не прибежали. А волки съели пастушка.

— Понял, — кивнул Дорн. — Намек понял, только не реагировать на планы Бломберга я не имею права. Развертывание войны на Юго-Востоке. Там прямо сказано: следует ожидать враждебной позиции России и Чехословакии. России — в первую очередь. А потом немцы заявят, что были вынуждены принять превентивные меры, ведь позиция России враждебна их планам. Вот, посмотрите сами, — Дорн протянул Багратиони конверт. — Прочитайте, Иван Яковлевич, это производит впечатление.

Багратиони надел очки, читал медленно, недоверчиво хмурился. Дорну не понравилось выражение его лица. Он представить себе не может, каких трудов стоило заполучить эту бумагу. Привык тут подслушивать, подсматривать в великосветских гостиных, «салонный разведчик»!

Дорн подошел к окну. Ждал. Напряженную тишину нарушал только шелест переворачиваемых страниц.

— М-да, все это прекрасно, — наконец проговорил Багратиони. — Я, конечно, готов вызвать Центр и сообщить, что мы ждем связника, который должен передать в Прагу ван Ловитц документ крайней важности. А что дальше? Роберт, под каким именем живет Ловитц в Праге?

— Как всегда, под именем Ингрид ван Ловитц.

— Хуже некуда! Представьте, получив все это от нее, Багратиони потряс бумагами, — ваш Дворник возьмет да и сдаст ее в чешскую контрразведку?

— Она будет говорить с ним один на один, Фернандес обеспечит ей мгновенное исчезновение из города.

— Только и всего? Даже если ее перехватят на границе, ваша контора в Стурлиене провалится. Чехи ее провалят. А немцы…

Дорн мрачно посмотрел на Багратиони, надолго задумался. В принципе Иван Яковлевич прав. Риск велик. Но, случись что, можно просить защиты Гизевиуса — Ингрид ведь участвовала в операции, санкционированной им. Все должно обойтись…

— Я верю в интуицию Ингрид, а она считает, что Дворник вполне порядочный человек.

— Хорошо, но существует еще один нежелательный аспект вашего предприятия. Что, если Дворник не поверит этому документу, ходу ему не даст, выбросит, в конце концов? Серьезно рисковать впустую — терпеть этого не могу!

— Я прошу вас, Иван Яковлевич, — ледяным голосом проговорил Дорн, — передать в Центр текст и вызвать связника.

— Я вовсе не отказываюсь это делать, — подчеркнуто спокойно ответил Багратиони. — Я просто хочу додумать вашу акцию до конца. Немного терпения, Роберт, и вы все поймете. Повторяю, Дворник не отреагировал по самым разным причинам — что делать? Надо немедленно прорабатывать некий страховочный ход. Кое-какие мысли у меня есть, — Багратиони усмехнулся в усы и погладил стоящий перед ним аппарат. — Вы знаете, Роберт, я наконец смонтировал ту мощную антенну, с которой так долго возился. Так что наши возможности несколько расширились. Нужно только изловчиться и оставить в интересующих нас местах одну маленькую штучку… Таким образом, мы…

Он не договорил. На пороге стояла Нина.

Багратиони испугал взгляд дочери. В нем был и невысказанный упрек, и радость встречи, и надежда… А лицо Дорна вдруг смягчилось.

«Нет, нам этого не надо, всем троим этого не надо, — решительно сказал себе Багратиони. Поговорить с Дорном прямо Иван Яковлевич не решался. К чему усугублять его одиночество… причинять лишнюю боль. — А я справлюсь. И как бы ни было тяжело, пусть Мария Петровна с девочками едут домой. Нина уедет, и все разрешится».

Иван Яковлевич шел к этому решению через тяжкие сомнения, душевные страдания. Как утраченная Родина встретит Мари и дочерей? Ведь не смогут же они на каждом углу каждому встречному предъявлять индульгенцию от Демидова. А общаться им придется не только с Демидовым. Рассказывать, что муж и отец — старый чекист, они не смогут, а что из бывших князей, так эта молва сама пойдет за ними. Да и не в моральных потерях дело. Дома плохо, очень плохо. Страшно дома. И не спасают параллели с Великой французской революцией, которые, казалось, так много объясняют. Не спасает мысль, что гражданская война не окончилась в двадцатом, лишь перешла в иную фазу… Как поверить в вероломство Якира, Корка, Тухачевского? Чем объяснить арест Берзина, Артузова, Петерса, Рудзутака?

«Если эта любовь помешает нашей работе, мы с Дорном неминуемо перейдем в разряд «врагов народа». И мы с ним, и моя семья, — сделал вывод Багратиони. — Если же Нину сестра и мать увезут отсюда, а дома будут сидеть тихо, не болтать, не общаться — может быть, им даже не стоит жить в Москве, в Питере или в Костроме, где могут встретиться слишком старые сиятельные знакомцы, — можно более уверенно смотреть в будущее. Да и пока я здесь, пока я нужен и ничем не опорочил свою репутацию, уверен, мою семью не тронут. Я слишком много знаю, а несчастье детей может развязать любой язык. Иезуиты, занявшие места Феликса Эдмундовича, Вячеслава Рудольфовича, Яна Карловича, учитывают это. Не станут рисковать крепко внедренным резидентом в Англии. Пробросаются».