Дворник рассматривал развешенные по стенам чертвеллской гостиной акварели. Под пейзажами с видом канадского озера Онтарио стояло факсимиле Уинстона Черчилля.

Миссис Клементина не без гордости объяснила:

— Да, эти картины писал муж. К живописи сэр Уинстон пристрастился еще в молодости, случайно. Но будь он меньше занят политикой, безусловно, в искусстве достиг бы успеха.

— И немалого, — польстил Дворник, — но пострадала бы политика Британии…

Сэр Уинстон появился внезапно — свежий и улыбающийся. Он только что поднялся с постели. С давних времен, когда был молодым лейтенантом и принимал участие в военных действиях испанской армии на Кубе, он перенял у испанцев привычку отдыхать днем в постели и пришел к выводу, что это, безусловно, полезная привычка. Пока Клементина оставалась в гостиной, Черчилль рассказывал о своем личном вкладе в усадебное хозяйство Чертвелла.

…— Мой бассейн оборудован теперь новой обогревательной системой, и гости могут в нем плавать в любую погоду. Вы не увлекаетесь? А вам показали моих свиней? На последней выставке скота мои свиноматки взяли несколько призов. Хотите взглянуть? — и довольно засмеялся, тряся тройным подбородком.

Но едва Клементина вышла, сразу посерьезнел:

— Вы уполномочены Бенешем? — спросил прямо. — Надеюсь, я говорю не с частным лицом? Вы ищете гарантов? И считаете одним из таких гарантов меня?

— Бесспорно, сэр.

Черчилль самодовольно улыбнулся.

— У вас есть к этому основания, — сказал он одобрительно. — Не скрою, я уже внес небольшой вклад в решение судетской проблемы в пользу Чехословакии. Они могли уже договориться в тридцать шестом году. Готовилась встреча Гитлера и Болдуина, на которой планировалось обсудить — подумать только! — Черчилль сокрушенно покачал головой, — два основных вопроса. Во-первых, как действенней оказать давление на пражское правительство, чтобы заставить его прислушаться к требованиям Генлейна и его партии и выполнить их. Во-вторых, заставить Францию, связанную с вами договором, отказаться от любых шагов, препятствующих разрешению проблемы Гитлер — Бенеш и проблемы Гитлер — Шушниг в пользу Германии. Тогда мне удалось убедить палату в ошибочности подобных мыслей, призвать более трезво взглянуть на последствия подобных переговоров. Уверяю вас, я сделал все, что мог. Кто может лучше… — добавил он по-латыни и улыбнулся плутовской улыбкой. — Но убеждать Невилла Чемберлена, которого родной брат Остин считает ослом… Невилл полагает, что можно ездить верхом на тигре. Я служил в Индии и знаю — это невозможно. Даже Маугли, хозяин джунглей, ни разу не оседлал Шер-Хана, правда шкуру с него все же снял, — опять неискренний, даже злой смешок слетел с губ Черчилля. — Болдуин понял, для него урок Рейнской зоны не прошел даром, Чемберлен ничего понять не хочет. Я и не берусь ему доказывать, что любые отношения с Гитлером, уступки ему, неотвратимо повлекут за собой его новые требования. Не могут же эти требования длиться бесконечно…

«Как он многословен!» — сокрушенно подумал Дворник и сказал:

— Следовательно, ваша точка зрения, сэр, — никаких уступок Генлейну? Но на этих уступках постоянно настаивают официальные лица. Даже ваш посол Ньютон.

— А при чем тут Генлейн? — удивился Черчилль. — Я говорил о Гитлере. Кстати, вы сами-то чем располагаете? Ваше мнение?

У Дворника сложилось впечатление, что Черчилль не склонен говорить искренне, что-то удерживает его, и профессор задумал маленькую месть. Конечно, сэр Уинстон — известный любитель произносить длинные монологи, но и он, профессор Дворник, умеет «держать время».

— Я привержен версальской системе. И я хотел бы напомнить прежде всего, что в административном делении Чехословакии, определенном все тем же международным соглашением, не существует такой административно-территориальной единицы, как Судетская или, если угодно, Судето-немецкая область. Есть просто пограничные с Германией районы, населенные преимущественно немцами. Преимущественно — подчеркиваю. Однако там же проживает значительное чешское население. Территория так называемой Судетской области — исконно чешская территория и никогда не входила в состав Германии. Почему наше государство должно терять ее? К тому же это высокоразвитый в промышленном отношении район, там находятся крупнейшие предприятия химической, легкой промышленности, там крупная сырьевая база, я уж не говорю об известных на весь мир курортах…

— Да, — крякнул Черчилль, — и, как военный, я могу добавить, вы должны дорожить этими укрепленными районами. Как я понимаю, именно там проходит основная линия ваших западных долговременных укреплений… — и проследил за реакцией гостя. — Но при чем тут Генлейн? Вы справедливо опасаетесь германской агрессии. Действительно, эта агрессия может спровоцировать всеобщую войну. И тут я ваш, — в сторону Дворника последовал театральный жест. — Но Генлейн? Чем грозит Генлейн? Наши шотландцы из века в век говорят о своей национальной самостоятельности. Очевидно, им это необходимо для кровообращения. Однако реальной опасности… Ну, а право генлейновцев мыслить образцами рейха, издавать газеты геббельсовского толка… Это же все слова, слова, слова… Свобода слова — великое завоевание демократии. Почему же Бенеш не хочет дать судетским немцам их конституционное право?

— Генлейн требует не только свободы нацистской пропаганды, — возразил Дворник, — он требует автономии Судет вплоть до отделения.

Черчилль молчал, собираясь с мыслями. «Этот старый бульдог с мертвой хваткой и добродушным видом явно морочит мне голову, — думал Дворник. — Кажется, я вообще оказался в странном положении. Если в Париже от меня просто-напросто отделывались под любым вежливым предлогом, а мою миссию откровенно оборачивали светским визитерством, здесь я начинаю чувствовать вокруг себя некий заговор с целью примирить меня с неизбежностью. Мало мне таких же длинных и бесперспективных бесед… Так уже вокруг начали крутиться подозрительные тины! Кто этот человек, представившийся Машеку чуть ли не офицером чешской контрразведки? Он и по-чешски-то не говорит! Неужели немцы или генлейновцы уже приняли свои меры, чтобы нейтрализовать меня? Или превратить в пешку? Пешку в своих руках? Может быть, за моей спиной они даже договорились с теми, в ком я вижу своих гарантов. И Галифакс, и Черчилль, и лорд Нэффилд, скорее, подыгрывают моим противникам. Исключение составляют, пожалуй, только преподобный Джонсон и Веббы, но их промосковская позиция никогда не устроит Бенеша…»

— Видите ли, сэр, — Черчилль начал издалека, — я понимаю вашу озабоченность судьбой родины. Понимаю вас как выразителя интересов чехословацкого населения. Признаюсь, я выслушивал и иную точку зрения. И также был вынужден признать ее правоту, выражающую озабоченность судьбой немецкого населения вашей страны. Не скрою, я несколько раз говорил с Генлейном. В принципе его требования, на мой взгляд, не слишком должны шокировать президента Бенеша, ибо основной своей целью Генлейн считает борьбу с «красной опасностью». Я даже полагаю, тут должны смыкаться интересы правительства и той партии, которую представляет Генлейн. Остальные же его требования тоже, на мой взгляд, достаточно разумны и умеренны. Он является самым горячим сторонником умиротворения всех острых проблем, которые сегодня стоят перед странами Восточной Европы. Я считаю, что все проблемы Восточной Европы могут быть решены, если государства этого региона постараются наиболее трезво подойти к их совместному решению. Я, разумеется, не навязываю свою точку зрения.

Может быть, попытки договориться всем вместе — вашему правительству, Шушнигу, Беку, румынскому принцу Каролю, Генлейну, Зейсс-Инкварту, Гитлеру — приведут к тому, что станет видна цель, и малые страны Восточной Европы, пропустив через свои территории на Восток вермахт, смогут и дальше жить спокойно и самостоятельно?

— Все, кто шли на Восток, потом считали дорогу своей усадьбой, ответил Дворник хмуро. — Если вам угодны исторические параллели…

— Значит, опять вы не согласны со мной, — удовлетворенно заметил Черчилль, ему было приятно, что собеседник не так наивен, чтобы ловиться на пустые приманки. — Тогда послушайте тот единственный совет, который я могу дать. Сейчас политическая конъюнктура складывается таким образом, что… Не поискать ли вам взаимоприемлемых контактов в некоем обществе, которое называется Обществом англо-германской дружбы? Видите ли… Там ваши проблемы видны со всех сторон. Например, вы могли бы переговорить с адмиралом Домвайлом, он, правда, уже в отставке, но тем не менее влиятельный человек…

— Это бывший начальник вашей военно-морской разведки?

Черчилль изумленно вскинул брови, не ожидал подобной осведомленности от ученого-богослова!

— Да… — ответил, — это он… И уже в силу этого обстоятельства мог бы если не помочь, то верно сориентировать… Асторы, лорд Лондондерри… Может быть, они? Я берусь познакомить вас кое с кем из этого кружка. — Черчилль хмыкнул недоброжелательно. — По сути дела, программа этого общества и есть программа действий Чемберлена… Это пока все, что я готов сказать вам.

Дворник вдруг почувствовал, как он устал, и от разговора, и от хозяина дома, который пишет картины, исторические трактаты, разводит свиней, строит бассейны, но прежде всего профессионально занимается политикой, да столь активно, что, даже будучи в отставке, заставляет считаться со своим мнением. «Что касается меня, — решил Дворник, — то, принимая во внимание и политические, и личные обстоятельства, пожалуй, я бы остановился на втором, существенно его скорректировав. Да, малые страны должны сплотиться. Но не вокруг Гитлера. Против Гитлера. Когда на большую овчарку бросается свора такс, овчарка чаще всего спасается бегством. Вернувшись в Европу, я немедленно встречусь с Шушнигом. Для этого свидания мне не нужно санкций президента».

«Болдуин оказал мне неплохую услугу, — думал Черчилль, оставшись один, — отказав в портфеле министра и помешав втянуться в дурацкую, путаную политику нынешнего кабинета. Я даже не могу объяснить ее, исходя из простых человеческих понятий и категорий. Такие люди, как этот профессор, даже не представляют, в какой рудиментарный орган превращается у профессионального политика совесть! — Черчиллю стало жаль неискушенного ученого-богослова. Он собирается бороться с Гитлером, но ему Гитлера не победить. — Я сам только недавно понял, какую опасность представляет Гитлер именно для Британии, — думал Черчилль. — Прежде мне даже импонировали в Гитлере и головокружительный политический успех маленького, неродовитого, небогатого человека, и его программа злейшего врага коммунизма. Но если бы Гитлер ограничился только пропагандой и подготовкой священной войны против России… Только крайне недалекие люди, типа Чемберлена, могут полагать, что на русском походе Гитлер завершит свою программу. И тут начинается двойственность. Нам, и мне тоже, не чужда была идея антибольшевистского похода. Но нельзя забывать, Гитлер с легкостью повернет на Запад, особенно если разгромит Сталина. Если случится последнее, не останется ни единого фактора, сдерживающего пирата. Но чтобы он пошел на Москву, ему нужен чешский плацдарм — и тут такие дураки, как Чемберлен, не думая о будущем, помогут «фюреру всех немцев» заполучить его».