Год оказался мучительным и трудным. Хотя судьба вытолкнула Дорна ближе к верхам политической жизни, где он уже может что-то реально сделать, уже владеет ситуацией, даже сам способен ее создать.

И все же Дорн считал ушедший тридцать седьмой самым тяжким годом после отъезда из Германии в 1934 году. Не было месяца, чтобы он не уезжал из Лондона то в Париж, то в Стокгольм, то в Варшаву, то в Вену. Он порядком измотался. Но угнетало другое. Дорн не мог разобраться в себе самом. Царящую в мире напряженность он, казалось, ощущал всем своим существом. Он видел вокруг себя странную неопределенность, размытость перспектив. Что будет завтра? Через час? Непредсказуемым становилось не только то будущее, которое всем людям видится довольно абстрактным, — невозможно спрогнозировать даже события грядущего дня.

Шифровки Центра не объясняли происходящего, а порой требовали ответов на вопросы, которые никогда не решались ни Дорном, ни Багратиони.

Однажды поздним вечером в Бивер-хилл Дорн и Багратиони сидели над только что принятой радиограммой, не смея взглянуть друг другу в глаза.

— Но не фискалы же мы… — наконец проговорил Иван Яковлевич.

Центр требовал подтверждения шпионской деятельности нескольких крупных советских дипломатов.

О шпиономании в Советской России разговоры шли давно. Дорн с брезгливостью читал несколько статей в британской прессе, считая, что эта писанина просто-напросто направлена на поиски повода для раздувания очередной антисоветской кампании. Невозможно было согласиться, что дома ищут «врагов народа» с такой же нелепой страстью, как в рейхе — «врагов нации». Дорн видел собственными глазами, как это происходит в Германии, и кому угодно мог бы доказать, насколько абсурдна эта ситуация, уходящая за край здравого смысла. И вдруг — вот оно, подтверждение худших опасений.

— А может быть, они действительно… — неуверенно сказал Роберт, вертя в руках бумажку с колонками цифр.

Багратиони молча забрал у него листок и сжег в пепельнице.

«Слишком много у нас врагов — и внешних, и внутренних. Революции всего-навсего двадцать лет, переделать людей, которые ее не приняли сразу, невозможно. Но так же невозможно, чтобы в ее врагов превратились те, кто сделал эту революцию… — думал Дорн. — Как мне разобраться, кто с кем, кто за кого, кто против кого здесь, на Западе, если дома, в Москве, уже не знают, кто свой, кто предатель, кто враг, кто друг?.. И как мне поверить в предательство Бухарина — любимца партии, Бухарина, по чьим книгам я учился? Поверить, что предатели проникли даже в святая святых, в ЧК?! И я в слепом заблуждении столько лет доверялся врагам народа? Шифровки Ингрид шли в руки к ним, замаскированным германским шпионам?»

Эти вопросы преследовали Дорна, не давали ему покоя, а ответы на них ставили под сомнение то, ради чего он жил в самом прямом смысле этого слова. На кого он работал? На свою страну? Или он только обслуживал интересы людей, далеких от истинного блага его Родины? «Что же получается, — рассуждал Дорн, — столько лет меня водили на веревочке, как марионетку? Что-то не похоже… Но… Я дважды, едва начав работать, оказывался буквально на грани провала, смотрел в лицо смерти. Однако не провалился. И как понимать, что в столь непростое время я полтора года сидел без связи, лишенный возможности быть полезным Родине?»

К кому Дорн мог пойти с этими мучительными вопросами? Только к Ивану Яковлевичу. А он отвечал: «Вздор, все вздор. Все мы жертвы чудовищных извращений, манипуляции сознанием, клеветы… Одних ставят к стенке, а в других убивается вера в самое святое…» Намекал на стремление Сталина ценой расправ над соратниками укрепить личную власть. «Извините, — возмущался Дорн, — это Гитлер через террор укреплял власть. Гитлер. Но Сталин — большевик, ученик Ильича?! Немыслимо…» И вот что стало истинно страшным — Дорн усомнился. Чудовищную мысль — что вожди партии правы не всегда, что они, как все люди, могут ошибаться, он неожиданно принял в душе своей. И его душа едва не погрузилась во мрак безверия. Так, должно быть, мог чувствовать монах-подвижник, вдруг усомнившийся в существовании бога. Он начал опасаться, что несовпадение взглядов отдалит их с Багратиони друг от друга и, может быть, даже оттолкнет в неразрешимом конфликте. Это трагедия. Это крах всего. А потому это невозможно.

«Да, конечно, — убеждал Иван Яковлевич Роберта, когда они долго и мучительно спорили, — враги, безусловно, есть, есть и вредители, и перевертыши, и оборотни, и диверсанты. Мы с вами, Роберт, знаем это лучше многих. Но не там ищут врагов! Не может быть врагом народа его интеллектуальная элита! Не может быть голова врагом тела! А вот что истинные враги, проникнув на высшие этажи власти, боясь нашего дальнейшего укрепления, рубят эту голову, это мне очевидно».

Значит, все-таки есть враги народа в высших кругах руководства, есть манипуляторы общественным сознанием, есть те, кто уничтожает лучших людей страны целенаправленно и планомерно, есть, только пока не разоблачены. Но как же их разоблачить, не поймав за руку? — вот откуда та кампания, которую здесь называют шпиономанией Кремля. Но тогда — почему погибают невинные?.. Почему не находится оправдания им? Почему открытые процессы шли так, словно заранее был уже подписан приговор? Пока он не может ответить на этот вопрос. Но ясно одно — от их с Багратиони работы зависит выявление истинных врагов Родины, а тем самым — оправдание тех, кто пострадал безвинно. И, решив так, Дорн не колеблясь поставил свою подпись под информацией в Центр, где сообщалось, что они не располагают данными, дающими основание подозревать в измене тех сотрудников советского посольства и торгпредства, которые были связаны с бывшим советским военным атташе в Лондоне Витовтом Путной.

Дорн все больше сближался с Иваном Яковлевичем, чувствуя не только силу его характера, но и подпадая под удивительное обаяние этого человека. Роберт тогда не отдавал себе полностью отчета в том, какая еще могучая связь существует между ним и Багратиони — любовь к Нине.

Когда и как это началось?

Наверное, в феврале тридцать седьмого — почти год назад, когда Багратиони устраивал маскарад в Бивер-хилл. Праздновалась масленица, русский православный праздник, поэтому Дорн не мог быть приглашен. Как вдруг позвонила Нина и потребовала, чтобы он явился. Дорн постарался перевести все в шутку:

— Я не православный…

— Вы неверующий, вам безразлично…

— Я не русский…

— А это безразлично мне, — она произнесла это так, что Дорн не смог ей ответить, она воспользовалась паузой и заявила:

— Если вы не приедете, приеду я. И вам придется развлекать меня. Вы так часто мне писали, — добавила она с упреком, — почему же мы должны так редко видеться?

Нина назначила ему свидание у театра «Олд Вик». И он не мог не прийти. Хотя, наверное, мог бы…

Наутро он уехал в Вену к Фрицу Досту, который подготовил его знакомство с принцем Гогенлоэ и успел завербовать камердинера принца. Дорн надеялся, что до его возвращения в Лондон Нина увлечется чем-нибудь… или кем-нибудь, ведь родители начали вывозить ее, ей исполнилось восемнадцать. Потому что Дорн уже понял, он готов покориться этой девочке. Из милого подростка она вдруг превратилась в настоящую красавицу, в таинственную восточную красавицу, и сама успела об этом узнать. Сколько ни уговаривай себя, что видишь в ней ребенка, смышленого, занятного, обаятельного, все равно знаешь, что это юная женщина и тебя к ней тянет. Видимо, в том и оказался весь секрет. Дорн не захотел противиться ее привязанности. Уезжая в сентябре в Париж, он уже твердо верил в их взаимную любовь. А потому не хотел спрашивать ни себя, ни Нину о будущем.

Во Франции он пробыл долго. Встретил там новый, 1938 год, послал Нине открытку и небольшой сувенир — ветку черного редкого коралла…

В Париже Дорн выяснил, что профессор Дворник именно тот человек, которого он ищет, который действительно нужен ему.

Фон Шелия, долго анализируя окружение генерала Бургхарта, лишь подтвердил предположение Дорна о пронемецкой позиции верховного комиссара Лиги наций в Данциге. Принц Гогенлоэ для Дорна тоже не представил интереса, хотя Гесс, вероятно, был счастлив узнать, что представитель древнейшего рода Франконии не станет препятствовать германской экспансии на земле срединной Европы, где некогда повелевали предки принца Макса-Эгона. Другое дело — профессор Дворник. Он упорно искал людей, способных дать отпор германской экспансии. Но в Париже Дорн не стал знакомиться с профессором. Ему еще нечего было противопоставить англо-французским надеждам Дворника.

И вот Дворник прибыл в Лондон. Снял две комнаты в пансионе «Меловой берег» для себя и своего слуги Яромира Машека. Каждый вечер Машек вызывал для профессора такси, которое порой увозило его за пределы Большого Лондона. А Дорн каждый вечер после пяти торопился в паб напротив пансиона «Меловой берег». Хозяин паба, мистер Чииз, уже дружески улыбался Дорну, наливая мартини.

Сегодня он опять пришел в паб. Приветливо кивнул Чиизу, взял со стойки хайбол с соломинкой, на которой кокетливо сидела зеленая оливка. Занял место, с которого можно непринужденно беседовать с хозяином и одновременно незаметно поглядывать в зеркало над стойкой — в нем через большое окно хорошо был виден вход в пансион.

— Да, мартини чудный, — удовлетворенно процедил Дорн, не выпуская соломинку изо рта.

— Я же смешиваю джин с красным вермутом, а обычно предлагают белый. И потом… Контрастный вкус сладковатого напитка с горькой маслиной… Как-нибудь заменю маслину маринованной луковкой, это тоже должно быть интересно.

— С удовольствием попробую, — улыбнулся Дорн. Машек, обычно точный, опаздывал уже на пять минут.

— Полагаюсь на ваш изысканный вкус, сэр…

— Благодарю, — кивнул Дорн, отставляя сосуд с замысловатым названием «хайбол», отличающийся от тех граненых стаканов, что давно-давно существовали в его студенческой ленинградской жизни, только своими размерами. Правда, пили из них не мартини, а самый обычный крепкий чай.

Но где же Машек?.. Дорн решил присмотреться к слуге Дворника, когда понял, с каким трудом профессор сходится с новыми людьми. Роберт почувствовал, как одиноко Машеку в незнакомом городе среди чуждых и чужих, как беспомощен он в лондонской круговерти. И потому редко выходит из пансиона, разве что к портному, к сапожнику, к прачке да за нехитрыми покупками. Утром Машек отправлялся в ближайшую лавку за хлебом и молоком, а вечером, после пяти, приходил в паб к Чиизу, чтобы заказать для Дворника холодный ужин — телятину, сыр, овощной салат, иногда отварную рыбу. А когда несколько раз он отказался от предложенной Чиизом паровой лососины, самого дорогого блюда в меню, Дорн понял, что патрон Машека — человек с регламентированными расходами. Значит, его нельзя купить. Продажные люди обычно сорят деньгами. И это, естественно, понравилось Дорну в профессоре Дворнике.

Дорн надеялся, что ежедневные встречи в пабе познакомят его с Машеком. А уж что ему сообщить при знакомстве, Дорн тщательно продумал. Однако Машек дичился. На поклоны не отвечал, хотя, как полагал Дорн, ничего настораживающего в том, что часто встречающиеся люди однажды начинают здороваться, нет. Помог же случай.

В тот день Машек, как обычно, сделал покупки и вышел из паба. Едва ступив на мостовую, он вдруг отпрянул назад и, отскочив в сторону, пропал из виду. Дорн лишь увидел, как промчалась красная «альфа-ромео», и бросился на улицу.

В пяти метрах от входа валялась тренога, которую обычно выставляют водопроводчики при ремонтных работах. Из открытого люка виднелись голова и побелевшие кисти рук Машека. Дорн схватил его за ворот пальто и рывком вытянул на тротуар. Из лодыжки правой ноги чеха сочилась кровь. Машек что-то лепетал, путая чешские и немецкие слова. Дорн поволок его к своей машине. Усадил, вернулся, собрал свертки, которые уронил Машек.

— Здесь рядом, — сказал он Машеку по-немецки, — есть неплохая частная клиника. Вам необходим противостолбнячный укол. Поверьте, я имел дело с ранами, которые лишь на первый взгляд кажутся безобидными…

Врач настоятельно рекомендовал оставить пациента в стационаре хотя бы до утра. Дорн расплатился за услуги и суточный пансион, страдальческие глаза чеха смотрели на него с благодарностью:

— Добрый господин, не откажите еще в одной любезности: передайте записку в «Меловой берег» профессору Дворнику из Праги…

Записку для Дворника и покупки Машека Дорн передал портье. Не так он хотел познакомиться с профессором… Их встреча, по его расчетам, принесет пользу только тогда, когда Дворник, ищущий гарантий суверенитета своей родины, окончательно запутается в британском политическом лабиринте и сам поймет необходимость поиска другой противостоящей рейху силы, другого гаранта. Тогда через Машека Дорн сделает профессору предложение сотрудничества.

Наутро Дорн явился в клинику пораньше и сам отвез Машека в «Меловой берег».

— Не ожидал от случайного встречного столь искреннего и бескорыстного участия, — со слезами на глазах сказал чех. — Не зайдете ли в пансион, добрый господин?

Дорн улыбнулся:

— Вы не совсем правы, господин Машек. Помощь вам входит в мои служебные обязанности. Мне поручена безопасность господина профессора. — Дорн сделал паузу. — И ваша, Машек, тоже. Только об этом господин Дворник не должен знать. Это приказ Праги. Вам же, господин Машек, надлежит помогать мне. Поэтому я должен знать о каждом шаге вашего патрона, — Машек изумленно смотрел на Дорна. — Именно поэтому я не могу принять вашего любезного приглашения. Вы меня поняли, пан Яромир?

Пока все шло неплохо. Каждый вечер Дворник покидал пансион, но теперь Дорн знал, куда он направляется. Разумеется, Дворник посещал тех людей, которые так или иначе могли быть связаны с построением восточноевропейской политики Великобритании. Несколько раз Дорну удалось даже оказаться в обществе профессора. Но он только лишний раз убедился, что Дворник знакомится с людьми лишь по собственному выбору, остальные для него словно не существуют. Подтвердил это и случай в австрийском посольстве. В середине января Дворник получил приглашение на традиционный музыкальный вечер, который устраивал Франкенштейн. Раздобыл такое приглашение и Дорн.

Поднявшись из гардеробной в холл, Дорн неожиданно увидел О’Брайна. «Странные у нас складываются отношения, — невольно подумал Роберт. — Судьба так настойчиво сводит нас, словно у нее есть свой тайный расчет. Кажется, мы уже оба понимаем, за что готовы ратовать и против чего бороться. В таком случае не будем противиться судьбе: его-то я к Дворнику и подошлю».

— Посмотрите, Майкл, вон тот невысокий, тучный человек, который разговаривает с преподобным Джонсоном, — профессор Дворник. Говорят, Бенеш поручил ему дознаться, как поведут себя Париж и Лондон, если Адольф вздумает поселиться в Карловых Варах, а может быть, и в Праге. Не хотите его проинтервьюировать? Думаю, ему отлично известны самые свежие политические прогнозы.

О’Брайн направился к теологу. Поклонился преподобному Джонсону, и тот представил журналиста своему собеседнику. Дворник исключительно любезно согласился дать интервью… и исчез…

— Для сегодняшней погоды, сэр, нет ничего лучше мартини, — снова обратился к Дорну Чииз. — Промозглый февраль, черт бы его побрал, выдался в этом году!

Дорн согласно кивнул и наконец увидел Машека.

Зайдя в паб, чех вяло улыбнулся Чиизу и как-то странно взглянул на Дорна. Когда Дорн подошел к нему, он болезненно поморщился и почти побежал к выходу.

«Забыв» сдачу, Дорн пошел за ним.

— В чем дело? — сурово спросил, нагнав Машека у дверей пансиона. — Вы перестали мне доверять?

Чех глядел умоляюще и виновато:

— Добрый господин, я только слабый грешный человек… И когда пан профессор стал замечать вас, вы же часто оказывались там же, где и пан профессор, мне пришлось признаться… Я только слабый и грешный, зависимый от пана профессора, а теперь еще и от вас… Боже, что со мной будет?! — лицо чеха исказила мученическая гримаса.

— Думаю, вы в безопасности, — твердо сказал Дорн, стремясь понять, где же, в чем он просчитался. — Но что произошло, все-таки?

— Я не смею объяснить, многого сам не понимаю. И профессор ничего мне пока не высказал, — начал Машек, — но когда я сказал, что ваше появление в тех местах, где бывает пан профессор, не должно его смущать, он отменил все назначенные визиты и заказал билет домой. Правда, сейчас он уехал в Чертвелл.

К Черчиллю, понял Дорн.

— Вы едете в Прагу? — уточнил Дорн. В конце концов, отъезд в Прагу мог быть вызван соображениями дела.

— Как я понял, сначала в Вену. А потом пан Дворник едет в Янске-Лазны, это курорт, пан Дворник там лечится каждую весну.

— Профессор плохо себя почувствовал?

— О господи! Он никогда не был так крепок! — воскликнул Машек и с отчаянием добавил: — Он прячется! И это я заставил его прятаться! Я! И вы…

— Вот уж истинно — человек предполагает, а бог располагает, — пробормотал Дорн.

«Я его спугнул, — подумал он. — Все начинало так хорошо складываться, и вот поди ж ты… Что же делать? Лететь следом за ним в Чехословакию? Нет, нельзя. Но выход должен быть. Упустить Дворника я не имею права».

— Скажите, Машек, профессор связывался с Прагой?

— Нет.

«Значит, он не проверял, приставлен ли кто-нибудь охранять его по линии чешской контрразведки. Или он знал заранее, что опеки над ним нет? А может быть, охрана есть, но я ее не заметил? Нет, я не мог не заметить охранника. Скорее всего, Дворник точно знал, что второй отдел Генерального штаба Чехословакии им не занимается, потому, не перепроверив, решил скрыться, на какое-то время уйти в тень. Иначе зачем лезть в какую-то дыру… Янске-Лазны… Что-то знакомое. Боже мой, да там же живет доктор Гофман! Вот это удача!

Расставшись с Машеком, Дорн вернулся в паб, плотно поужинал, попросил у Чииза почтовый конверт и листок бумаги. Написал записку Нине, в том числе попросил уведомить отца, что вынужден выехать на континент для приобретения дополнительных стройматериалов, необходимых для предстоящего ремонта Бивер-хилл. Багратиони поймет, что внезапно покинуть Лондон Дорна заставило их общее дело.

А когда сел в самолет и понял, что через несколько часов опять увидит постылый Берлин, накатило раздражение. Знал, что выбрал единственно верный из всех возможных вариантов дальнейших действий по разработке чешского теолога, знал, но взбесила внезапно пришедшая мысль: разве так много зависит от одного-двух людей, разве их взаимная симпатия или неприязнь способны изменить мир? Так ради чего?.. «Игра в фанты, — с досадой думал Дорн, — или в испорченный телефон. На что расчет? Я жму на Дворника, тот жмет на Бенеша, Бенеш на Чемберлена, и Гитлер перестает алкать Судеты. Идеальная картина! А если цепочка порвется? Если кто-то кого-то не так поймет? Тем более чертов профессор, видимо, понимает только то, что хочет понимать. Какие же меры я должен принять, чтобы он не только меня слушал, но — слышал? Тащиться к Гизевиусу лишь за тем, чтобы поэлегантнее обставить «прозрение» Дворника, ну и самому не погореть, конечно… А если Дворник просто информатор, и его личное мнение интересует Бенеша постольку поскольку? Что тогда? Да, я знаю об антинацистских настроениях профессора, знаю. Но ведь он опытный человек, этот теолог, он же отдает себе отчет, что иметь дело нужно с теми, кто решает, а решают сейчас люди других взглядов. Он пойдет к ним, ему деваться некуда. И они постараются его под себя подмять. То-то Гесс будет рад! Но не для того я потратил столько времени и сил, чтобы доказать на Принцальбертштрассе необходимость моей работы именно с Дворником. Пожалуй, усилий одной Ингрид будет мало…» — и Дорн снова подумал о докторе Гофмане. А подумав, начал проигрывать во всех деталях встречу с ним. Мысль работала четко, постепенно выстраивался конкретный план. И раздражение утихло, досада прошла. «В принципе мое дело сродни актерскому мастерству уже тем, что всякий раз приходится играть этюд «я — в предполагаемых обстоятельствах». Обстоятельства меняются, а я должен быть верен себе. То есть не пасовать перед ними, а стараться извлечь максимальную пользу для дела». Самолет шел на посадку.

Утром 2 февраля, затянутый в черный мундир, Дорн шел по длинному коридору управления. Его бесстрастное, спокойное лицо, твердый, уверенный шаг никак не наводили на мысль, что этот человек знает минуты внутреннего разлада.

Сзади послышались шаги. Дорн обернулся. Лей… Вот кого он меньше всего хотел бы сейчас встретить! Как только началась разработка Дворника — операция «Святой», так окрестили ее, Дорн попал под начало генерала Гизевиуса из Объединенного штаба связи. Этот штаб ведал координацией разведдействий, и руководил им Рудольф Гесс.

— Хайль Гитлер, штандартенфюрер!

— Добрый день, Дорн. Давно не показывались. Как поживаете?

— Все идет своим чередом.

— Слышал, вовсю расширяете дело? — тон Лея был дружеский, и Дорн насторожился. — Самое время позаботиться о семейном гнездышке. В вашем возрасте у меня пищал второй сын и жена дожидалась третьего. А так рассчитывали, что родится девочка! — добавил он доверительно. — Но… — Лей взял Дорна под руку и они пошли вместе. — А как поживает та грузиночка, с которой вы активно переписывались, будучи в Испании? Неужели получили отказ от родителей-аристократов?

То, о чем Дорн всегда подозревал, подтвердилось: его переписку с Ниной Багратиони читали.

— Если вы имеете в виду княжну Багратиони, — сухо ответил Дорн, — я действительно писал ей некоторое время. Отказ родителей я не получал, ибо официального предложения не делал.

— А неплохая могла быть партия. Что вас смутило? Закон о смешанных браках? Между прочим, некоторые офицеры вермахта, да и наши офицеры, из центрального аппарата, женаты на русских эмигрантках, дворянках, что никак не отражается на их карьере, но неплохо влияет на текущий счет. Например, уполномоченный абвера в Марокко Лангенгейм — вы его не знали разве по Канарам? — женат на дочери русского эмигранта Линкачева, так его дела идут расчудесно. У Линкачева, с одной стороны, вклады в швейцарских банках, а с другой — связи с «пятой колонной» в Советах. А эти связи нужны не только абверу, но и нам, СД… На вашем месте я бы не терялся.

— Некоторое время я действительно строил определенные иллюзии, — с деланной усмешкой ответил Дорн. — Но потом понял, что вряд ли смогу составить счастье мисс Багратиони. Она значительно моложе меня, — Дорн церемонно откланялся. — Благодарю за участие, штандартенфюрер.

— Ах, Дорн, — Лей покачал головой. — Желаешь вам добра, а вы все как еж в клубок сворачиваетесь… Хайль Гитлер!..

«Совершенно ясно, — думал Лей, провожая взглядом высокую фигуру Дорна, — его личные планы расстроил брак старшей сестры мисс Багратиони. Но, как ни странно, этот брак похоронил и мои расчеты. Как было бы заманчиво бросить Дорна в авантюру такого брака! А какую огромную работу я проделал, — Лей огорченно покачал головой. От московской агентуры получил любопытнейшее досье на чету Литовцевых. Эти реэмигранты приняты советскими властями вполне лояльно и даже любезно. Литовцев приглашен на службу в ЦАГИ — аэрогидродинамический институт, где, понятно, идут разработки военного значения. Молодой семье предоставлена ссуда на строительство собственного дома в поселке Быково, рядом с гражданским аэродромом, который при изменении обстоятельств легко станет военным. Как-то нетипично отнеслись вечно настороженные советские органы госбезопасности к детишкам белоэмигрантов… Это первое. Второе: как же это сам белоэмигрант, активный сотрудник «Лиги по борьбе с III Интернационалом» князь Багратиони позволил своей дочери выйти замуж за человека, симпатизирующего Советской власти, готового верой и правдой служить советскому строю? Все складывалось прекрасно. Дорн сам лез в ловушку. Женись он на княжне, мы просветили бы и грузинское семейство, и самого Дорна и, глядишь, имели бы кое-какие сведения о советской авиапромышленности, если бы Дорн по-родственному завербовал Литовцева. Но я недооценил этого выскочку. Он просчитал все раньше меня». — Лей признался себе, что не ожидал от Дорна подобной дальновидности.