30 мая, пятница

Paint It, Black V2 (RS Cover) — AG, MILCK

— Ты что о себе возомнила, Романова? — На этот раз в Тиме нет ни капли того ленивого, наигранного спокойствия, которое он демонстрировал мне вчера.

Сегодня Шестаков гневно сверкает глазами и излучает недовольство. Он больше не напоминает зверя, заманивающего в ловушку добычу. Теперь он похож на другого зверя — разъярённого в клетке: сунь палец — сожрёт. Но я и сама могу его сожрать, так что клетка защищает не только меня от него, но и его от меня. Изображаю удивление и искреннее участие:

— А что не так, Тимурушка? Неужели не понравилось, когда я поступила не так, как ты себе распланировал?

— Ты должна делать то, что я тебе говорю! Кто платит — тот и музыку заказывает!

Шестаков — не первый, кто делает подобную ошибку, и донести до него суть даже по-своему приятно. Скалю зубы в очень отдалённом подобии улыбки и принимаюсь за объяснения:

— Ты заблуждаешься в природе наших с тобой отношений, Тимур. — Резко шагаю к разделяющей нас решётке. — Ты не мой работодатель или начальник.Я оказываю тебе услуги, а ты их оплачиваешь. И если продолжишь в том же духе, наше сотрудничество закончится так же быстро, как и началось.

Шестаков самодовольно скрещивает руки на груди:

— Адвокат не может отказаться от защиты, Ниса, так что на такой исход даже не надейся.

— О, поверь, Тимур, — мой тон такой слащавый, что сводит скулы. — Я в состоянии сделать так, чтобы ты самочень сильно захотел отказаться от меня. И в твоих же интересах не проверять, как именно. Поэтому либо ты отныне согласовываешь свою позицию со мной, либо начинай подыскивать себе другого защитника. Уверена, Суходольский тебе поможет.В очередной раз.

Сказанное не вызывает у Шестакова восторга, и почти минуту мы сверлим друг друга взглядами в мрачной тишине слежки. После окончания судебного заседания пришлось потратить пару часов, чтобы дождаться, пока моего подзащитного вернут в стены изолятора, но без этого разговора было не обойтись.

— А что будет, если я стану тебя слушать, Ниса? — наконец, любопытствует он с сомнением.

— Ты ведь хотел выйти из изолятора? Я постараюсь сделать так, чтобы меру пресечения изменили на домашний арест.Дам тебе обещание. Но взамен мне нужна будет полная согласованность действий.

— А тебе правда под силу изменить меру пресечения? — Тим скептически хмурится, но после моего кивка продолжает: — Хорошо. Можешь считать, что ты меня уговорила. И как ты собираешься это сделать?

Вообще-то, с обещанием я немного поторопилась. Но то, что Шестаков взамен обязался не вставлять палки в колёса — уже результат.

— Изучу дело и сообщу. Но ещё один приступ самодеятельности, и мы разойдёмся, Тимур.

— Мы никогда не разойдёмся, Ниса. — Тим успокаивается так же быстро, как и разозлился, с усмешкой опирается плечом о решётку: — Знаешь, все эти годы мне казалось, что из жизни исчезла какая-то глобальная цель, пропал смысл. А теперь, с возвращением Князева и твоим вступлением в мою защиту, я снова ожил.

Поражённая тем, как точно собеседник охарактеризовал и мои собственные чувства, я замираю, стараясь не показать эмоций. Я ведь тоже эти годы провела, барахтаясь в мутной воде сомнений и противоречий. Тонула в густой и тёмной апатии, плыла по течению, а сейчас вынырнула, вдохнула чистый, режущий лёгкие, воздух, и до сих пор не поняла, куда плыть дальше. И нужно ли плыть вообще? Может, утонуть было бы лучше и правильней?

— Прошлое в прошлом, — равнодушным тоном заявляю я и, ощутив внезапный холод, обнимаю себя руками за плечи. — Князев давно живёт своей жизнью. Оставь его в покое.

Тим клонит голову к плечу, смотрит пристально. Не сумев разглядеть ничего существенного, снисходительно любопытствует:

— Правду говорят, что он скоро женится?

— Правду. — Я устало вздыхаю. — У меня тоже свадьба через неделю. Твоё противостояние и этот твой эндшпиль никому не интересны. Плохое забывается со временем. Спустя десять лет в моей памяти от нашей дружбы осталось что-то тёплое и светлое. Не стоит это разрушать. Это — причина, по которой я ввязалась в твою защиту, Тим. Пожалуйста, не заставляй жалеть об этом порыве.

Он смотрит долго и изучающе, но я искренна. Этот порыв — действительно одна из причин. Не хочу ненавидеть Шестакова. И чтобы он меня ненавидел тоже не хочу.

— Я тебя услышал, Ниса, — произносит он наконец и когда я покидаю слежку, тоже разочарованно вздыхает.

Сумеет ли он отказаться от войны? От партии, ходы для которой, очевидно, уже наметил? Не знаю. Но я предоставила Тимуру выбор и дала неплохой стимул к долгожданному перемирию.

Остаток рабочего дня проходит на автопилоте. Дела всегда хорошо отвлекают от тяжёлых мыслей, да и вообще от любых мыслей, кроме рабочих. Переговоры с двумя новыми клиентами, подготовка ходатайства по одному делу и жалоб по двум другим, попытка начать знакомиться с обвинительным заключением[1] Шестакова заставляют на время стереть из головы образ мужчины, ворвавшегося в мою жизнь, словно ураган. Заглушают голос здравого смысла, непрерывно звонящего гулким колоколом, возвещая о том, что всё, к чему я привыкла, готово рухнуть, как карточный домик.

— Я отвезла Савку на тренировку, но забирать — тебе, — заглядывает в кабинет Ксюша. — У меня через полчаса маникюр.

Не поднимая глаз от увесистого тома, отзываюсь:

— Угу.

Подруга на какое-то время застывает в дверях. Явно хочет спросить о том, как прошла моя встреча с Князевым. Поскольку я молчу, она так и не решается задать вопрос и вскоре, судя по негромкому щелчку замка, уходит. Но этот незаданный вслух вопрос я всё же задаю себе сама и отвечаю на него коротким и однозначным «паршиво». После этого сосредоточиться на деле уже не получается.

Десять лет каждый из нас жил своей жизнью, как умел. И мы с Елисеем вообще не должны были встречаться. А если и должны были, то не так. Но я успела понять, что жизнь любит такие шутки, сталкивая людей так, тогда и там, где это наименее необходимо.

Без пятнадцати семь я сгребаю со стола обвинительное и ноутбук. Выхожу на улицу. Лёгкий ветер заставляет волосы взмыть вверх. Деревья шуршат молодой листвой — хвастаются обновками. Сирень набрала цвет. Ещё позавчера наступление весны радовало. Сейчас — всё одинаково раздражает.

В машине собираюсь включить музыку погромче, но пока выбираю между Раммштайном и Эванесенс, к громкой связи подключается звонок от Кати:

— Как ты? — спрашивает она участливо и осторожно.

Но мне не нужно ничьё сочувствие, а непрошеная жалость злит. Я давно научилась не показывать эмоций и легко скрываю злость за воодушевлением:

— Прекрасно, Катюш. — Тараторю я и, резко крутанув руль, выезжаю с парковки на главную дорогу. — А ты как? Завтра всё по плану? Нам с Ксюшей без тебя не обойтись!

Не уверена, что этот театр её обманул, но задавать прямых вопросов Катя тоже не станет.

— Мама обещала посидеть с детьми. Но часов до двух, не позже. И только в том случае, если никто опять не разболеется.

Опять — это как в прошлый раз. Мой первый девичник Шумилова пропустила, потому что сын слёг с высокой температурой.

— Никаких опять! — Смеюсь, но смех получается ненатуральным, как миндальное молоко из тетрапакета. — На этот раз всё должно пройти идеально!

— Я постараюсь, — обещает Катя со вздохом. — Если что, попрошу Ника меня подстраховать.

После этого мы обсуждаем наряды для девичника и заканчиваем разговор лишь тогда, когда я паркую Харриер возле школы, где когда-то училась сама, а теперь тренируется Савка. Он ещё не заметил меня и неторопливо застёгивает на крыльце огромный рюкзак с формой. Остальные, более проворные маленькие каратисты, уже бегут навстречу родителям, когда я шагаю к кирпичной трехэтажке.

За эти годы не возвращалась в школу ни разу, даже по ступенькам крыльца не поднималась, предпочитая встречать сына на расстоянии. Так, словно там, дальше — запретная зона, ограниченная колючей проволокой и табличкой «не входи — убьёт». Даже ежегодные встречи выпускников игнорировала, стремясь оставить прошлое в прошлом.

— Ос, сэмпай. — Я киваю мужчине на крыльце, и он спускается вместе с Савкой, подгоняя самого медлительного из своих учеников.

Андрей Владимирович за эти годы почти не изменился. Разве что в тёмных волосах просвечивают тонкие ниточки седины, а морщинки в уголках глаз стали глубже. Но взгляд карих глаз всё такой же живой и проницательный.

— Привет, Романова, — привычно здоровается тренер. — Есть минутка?

Я киваю, треплю Савку по светлой макушке и, забрав рюкзак, отправляю ждать у машины. Чувствую, что разговор будет о нём, а Андрей Владимирович никогда не станет проводить разбор полётов при ребёнке.

— Зачем ты его ко мне привела? — серьёзно спрашивает тренер, кивая на плетущегося к машине мальчишку. — Он же вообще не боец.

Сава по пути надевает очки, рассеянно вертит головой и на полпути к Харриеру останавливается, разглядывая голубей, клюющих остатки булочки на асфальте.

— В том-то и дело, что не боец, — соглашаюсь я. — А должен им быть. Ему в следующем году в школу идти. Разве такой, как сейчас, он сможет постоять за себя?

— А думаешь, придётся? Не все дети такие как ты и Шестаков, — беззлобно поддевает Андрей Владимирович.

Он прав. Сейчас и дети другие, и время другое, и Сава совсем другой. Но он такой спокойный, наивный и доброжелательный, что вероятность стать объектом насмешек слишком велика.

— Не все. Но я боюсь, что столкнётся он именно с такими, — признаю́сь я, не отрывая от сына встревоженного взгляда. — И что сломается, не выстоит. Я не требую от Савки невозможного, но научиться держать удар будет для него нелишним. Пусть потренируется.

— Пусть потренируется, — повторяет сэмпай задумчивым эхом.

Поболтав с ним ещё пару минут, коротко прощаюсь и шагаю к сыну. Чтобы наблюдать за голубями было удобнее, он присел на корточки и подобрался к птицам так близко, что они совсем не боятся.

— Мам, почему голуби делают головой вот так: вперёд-назад? — спрашивает Сава, и выпрямившись во весь рост, смешно пародирует голубиную походку.

От его вопроса и резкого движения стая синхронно вспархивает в воздух, забыв о недоеденной булке.

— Не знаю, наверное, у них вестибулярный аппарат так работает.

— А что такое рестибурярный аппарат? — интересуется сын, вкладывая в мою руку тёплую маленькую ладошку. — Это такой прибор, как градусник? И как он работает?

Дети задают слишком много вопросов, ответы на большинство из которых я не знаю, а если и знаю, то понятия не имею, как объяснить их ребёнку, которому едва исполнилось пять.

— Не как градусник. И не как прибор. Он есть внутри у людей. И у голубей, наверное, тоже.

Савка родился совершенно на меня не похожим. И на своего отца — Костю Семенова он тоже похож только внешне: растрёпанными золотистыми волосами, курносым носом и глазами. Характером же, рассудительностью, любознательностью и мимикой он напоминает совершенно другого человека. Хотя этого человека мне на протяжении последних десяти лет напоминали многие. До сегодняшнего утра, когда у меня появилась возможность лицезреть Князева лично.

В мыслях о превратностях собственной судьбы по пути домой я рассеянно отвечаю на Савкины вопросы. Нет, я не знаю, почему у жирафа такая тонкая шея. Может, чтобы доставать листья или фрукты с высоких деревьев. Нет, у динозавров не было волос. Да, даже коротких. Нет, я не знаю почему люди не летают. Нет, если кричать громко, на Луне всё равно не услышат. Да, даже если в микрофон. Да, с самыми крутыми колонками тоже.

— Хочешь, зайдём в магазин за чем-нибудь вкусненьким? — обрываю я этот нескончаемый поток любопытства, и сын улыбается:

— Хочу, конечно.

Понимаю, что после тренировки, каждая из которых даётся ему очень нелегко, сладости он заслужил. Я паркую машину у дома и, открыв Савелию дверь, иду с ним в небольшой супермаркет на углу. Здесь, в элитном жилом комплексе, и магазин, тоже соответствующий: бо́льшая часть продуктов экологична и полезна. Но мы с сыном, не сговариваясь, шагаем мимо безглютенового и безлактозного мороженого, обходим огромный стеллаж с цукатами и пастилой, не интересуемся новым цельнозлаковым печеньем и модными веганскими конфетами.

— А две пачки можно? — заговорщически интересуется Савка у стойки с печеньем Орео, которое одинаково любим мы оба, и оба знаем, что в квартире Невзорова такого не найти.

С уверенным кивком достаю с полки большущую упаковку:

— Здесь шесть.

И сын довольно улыбается, потому что уже знает, что шесть больше четырёх. Вместе мы набираем полную корзину неполезных вкусностей и довольные шагаем к кассе.

— Романова? — первой узнаёт меня кассирша.

Блин-малин, что ни день, то новая встреча с прошлым. Женщина в белой форме с вышитой эмблемой супермаркета выглядит старше своих лет. Наших лет, если точнее.

— Привет, Кось, — здороваюсь я, не выражая особой радости от встречи. — Какими судьбами?

Ирка одну за другой проводит покупки через пикающий сканер штрихкодов. В её голосе радости тоже не чувствуется: лишь лёгкое удивление и усталость.

— Здесь платят больше, чем везде, прикинь, — пожимает плечами бывшая одноклассница. — Хоть и ездить в этот район далеко. А ты?

— Живу здесь, — коротко отзываюсь я и интуитивно отодвигаю Савку за спину.

Вроде и понимаю, что Константиновская ничего не сделает ни мне, ни ему, но взгляд у неё неприятный — тяжёлый, затравленный и напряжённый.

— А, точняк, ты же замуж выходишь за этого, как его… — Ирка закатывает глаза, пытаясь вспомнить фамилию Невзорова или ждёт, пока я сама её назову.

— Выхожу, — резко киваю я, и сама складываю оставшиеся покупки в пакет, хотя здесь так не принято — нарушает элитный сервис.

Вопреки ожиданиям, квартира пуста, если не считать кота, успевшего соскучиться за день:

— Мя-я-я-у! — возвещает он о своём присутствии из коридорного полумрака, а Сава тут же восхищённо пищит в ответ:

— А-а-артик!

Знай Артас, что сегодня я приду с сыном — наверняка спрятался бы в каком-нибудь шкафу и сидел тише мыши. Теперь он не успевает предаться позорному бегству, потому что мальчик в мгновение скинул кроссовки и, применив к коту какой-то мудрёный захват, принимается его тискать.

То, что Яр в очередной раз задерживается на каких-то переговорах, сегодня даже радует. Мы с Савой и Артом вместе устраиваемся на кровати. Каждый занят своим делом: я читаю обвинительное заключение по делу Тима, сын — играет на планшете в игру, где растения борются с зомби, а кот, довольный тем, что неугомонный ребёнок оставил его в покое — чинно вылизывает заднюю лапу. В кровати царит идиллия, нарушаемая лишь негромким мурчанием и шуршанием упаковок печенья.

Прочитав бо́льшую часть свидетельских показаний, я убеждаюсь в том, что основное доказательство, указывающее на главенствующую роль Шестакова в совершении преступлений — допрос засекреченного свидетеля, называющего Тима организатором всей мошеннической схемы. Они противоречат показаниям других. Они изобилуют ненужными подробностями. Они кажутся мне неправдоподобными и нескладными. Что-то в них цепляет маленьким рыболовным крючком — почти невидимым, но болезненно-острым. Это интуиция или я просто вижу то, что хочу видеть?

— Мы ведь уже обсуждали, что наша постель — этонаша постель, для двоих? — мрачно интересуется Яр, а я пытаюсь понять, как давно он оказался в спальне, потому что заметила присутствие жениха лишь тогда, когда он прямо о нём заявил.

Может, и для двоих, но как мы с Савкой могли не пригласить кота? Кажется, Невзоров уже говорил, что детям в родительской кровати не место, но сын появляется здесь так редко, что я почти не придала этому значения. Пока читала обвинительное, он уснул у меня под боком, а коварные зомби в планшете, улучив момент, с хрустом поедают выстроенные из растений оборонительные укрепления.

— Ещё и крошек насыпали — хмурится Ярослав, брезгливо оглядывая гору пустых упаковок от печенья.

Объясняю, подавив зевок:

— Завтра девичник, а на неделе мы с Савкой почти не виделись. Тебя не было просто. Извини. Давай я сейчас его в детскую перенесу.

— Ладно. — Жених подходит ближе и, наклонившись, целует меня в лоб, но тут же морщится: — Фу, от дохляка воняет кошатиной. Я в этой помойке спать не стану.

Вообще-то, я Арта на днях шампунем с ромашкой мыла, а ещё здесь приятно пахнет печеньем. И Савка так сладко сопит. Поэтому я решаю не спорить. Прошу негромко, чтобы не разбудить ни сына, ни кота:

— Тогда выключи свет, пожалуйста.

Невзоров недовольно хмыкает, но тоже не спорит — щёлкает выключателем и выходит из спальни. Даже спокойной ночи не желает. И хотя я весь день боялась, что возвращение Князева лишит меня сна, сознание отключается через несколько секунд после того, как я устало опускаю веки.

[1] Обвинительное заключение — итоговый документ следствия по уголовному делу, перечисляющий преступления обвиняемого и доказательства их совершения.