30 мая, пятница

Crazy in Love Epic Trailer Version—J2, Wulf

Невзоров останавливается рядом в огромной гардеробной. Затягивает узел галстука, поджимает губы и произносит:

— Ты бы, Аниса, с таким рвением на вчерашний ужин собиралась.

Сегодня я, и правда, торчу у зеркала дольше обычного. Макияж кажется недостаточно идеальным, волосы — недостаточно гладкими, а цвет жакета недостаточно гармонично сочетается с оттенком кожи.

— Ну нормально же всё прошло, — миролюбиво отзываюсь я, скрывая нервозность за фальшивой улыбкой.

— Ты должна была затмить их всех, а вместо этого смотрелась посредственно.

Зря это он. Серый туман неуверенности, клубившийся внутри всё утро, от замечания Ярослава становится совсем непроглядным. Теперь кажется, что я вообще выгляжу ужасно и, сколько ни подкрашивай ресницы и губы, сколько ни румянь скулы, ситуация в лучшую сторону не изменится. Опускаю взгляд:

— Учту на будущее.

— Будь так любезна. — Посчитав узел на галстуке более соответствующим списку его требований, чемпосредственная невеста, Невзоров интересуется: — Ты уже составила брачный договор? До свадьбы неделя осталась, сколько можно тянуть?

Закусываю губу. Этот договор вчера совсем из головы вылетел. Как и позавчера. И до этого. Киваю:

— Сегодня займусь.

В случае развода каждый из нас останется при своём — это важнейшее условие замужества Яр озвучил через две секунды после того, как я согласилась на предложение. Это деловой подход. Да и мне Невзоровские деньги и активы без надобности. Гораздо важней, что Савка будет воспитываться в полной семье, а не как сейчас, разрываться между мной, отцом, дедом и Ксенькой. Когда сын пойдёт в первый класс, он не будет чувствовать себя ущербным и обделённым. Я до сих пор помню, что это такое.

— Прекрасно, — усмехается Яр и касается губами моей щеки. Добавляет приглушённо, словно сообщает что-то важное: — И подумай над тем, чтобы работать только с делами Альфа Гранда. Сразу уйма времени освободится и не придётся до ночи читать уголовные дела,как вчера.

Это заманчивое предложение автоматически сделает Невзорова моим руководителем и даст ему безоговорочное право командовать. Хотя, кажется, он и так только этим и занимается. Но вместо того, чтобы закатить глаза, смиренно обещаю:

— Подумаю.

— Вот и отлично. — Ярослав довольно улыбается. — Увидимся вечером, детка.

Когда Невзоров уходит, оставив после себя аромат дорогого лосьона, наконец, отлипаю от зеркала и устало опускаюсь на мягкую банкетку. День только начался, а я уже ощущаю себя полностью выжатой. Арт запрыгивает на противоположный край, сопровождая прыжок протяжным «мя-я-я-яу».

— Не хочу никуда идти, — слушая, как шаги Яра постепенно затихают на лестнице у лифтов, признаю́сь я коту.

Взъерошенный, с лысеющими пятнами на ушах и надломившимся правым клыком, Артас не вписывается в антураж Невзоровских хором и выглядит здесь как бомж на круизном лайнере. Десять лет оставили отпечаток и на нём, несмотря на лекарства, капельницы, уколы и диеты. Ярослав при одном только виде моего кота закатывает глаза и называет его не иначе как «дохляк». Но я люблю Арта, и для меня он всё равно прекраснее любого другого животного на свете.

— Ты же помнишь Князева? — Я забираюсь на банкетку с ногами, и, обняв колени, сворачиваюсь в клубок. — Он когда-то тебя спас.И меня. А теперь, представь себе, вернулся.

Кот заинтересованно принюхивается к моей коленке и зачем-то пытается подцепить когтем тонкий капрон колготок. Приходится стукнуть по пушистой лапе указательным пальцем. Интересуюсь у него:

— И зачем Лису было возвращаться? У него же там карьера, связи, успех, что он здесь забыл?Разве что жениться на этой своей столичной невесте прямо здесь мне назло.

Кот чихает, подтверждая сказанное, и пачкает слюной с очередной недоеденной ярко-жёлтой таблеткой белую юбку-карандаш. Это перечёркивает мой грандиозный план заявиться в суд в белом. Другой подходящей юбки нет, поэтому приходится сменить наряд на розовый, сопровождая переодевание ругательствами. Потому что под этот жакет нужна другая блузка и юбка, под блузку — другое бельё, под юбку — туфли, под которые, в свою очередь, нужно сменить сумочку.

В результате я ужасно опаздываю. Выскакиваю из дома за пятнадцать минут до судебного заседания, несусь по дороге, не обращая внимания на дорожные знаки и сигналы недовольных водителей, чтобы припарковаться у здания суда в девять пятьдесят семь. Пытаясь успокоиться, считаю, как раньше, перед важным боем, но сбиваюсь, не дойдя до десяти, и раз за разом начинаю снова.

— К судье Поздняковой, — на ходу бросаю я приставам, намереваясь пробежать мимо, но они, как назло, настроены решительно.

— Документы! — гаркает один из мужчин, преградив дорогу. — И сумку раскройте для проверки! Колюще-режущее, запрещённое есть что-нибудь?

Фыркаю, поняв, что спорить бесполезно:

—Желание придушить любого, кто меня задерживает, считается?

Раздражённо дёргаю замок сумки, рискуя засыпать стол на проходной её абсолютно безопасным содержимым.

— Не считается. — Проверяющий усмехается, хотя я не вкладывала в сказанное и доли шутки. — Проходите, Аниса Александровна.

Блин-малин. Я должна была появиться вовремя и войти в зал, как королева — с высоко поднятой головой и гордо расправленными плечами. Вместо этого я в него вваливаюсь, умудрившись запнуться каблуком о выступающий порог. Неуклюже балансирую, с трудом восстанавливая равновесие, но поскольку сумочка так и осталась расстёгнутой, часть её содержимого всё же вываливается на пол.

—Блин-малин, — одними губами ругаюсь я, а для остальных присутствующих уже громче добавляю: — Прошу прощения за задержку,возникли… непредвиденные обстоятельства.

Разве могла я предвидеть, что кот чихнёт мне на юбку? Никто бы не смог. Собирая с пола бальзам для губ, связку ключей от офиса на пушистом брелке, ежедневник и беспроводные наушники, отмечаю боковым зрением количество присутствующих. Естественно, все они оказались более пунктуальными: скамьи заполнены потерпевшими, клетки — подсудимыми, места возле них — адвокатами, а напротив расположились секретарь заседания и прокурор,на которого я предпочитаю не смотреть.

Понимаю вдруг, что мне до дрожи страшно с ним встречаться. Или это дрожь другого рода? Ещё и зал, как назло, тот самый, куда я десять лет назад привела Лиса на несвидание. Если на мгновение прикрыть веки, можно представить, что всего, что произошло после, не было, а я всё ещё сижу рядом с Князевым на одной из последних скамеек и пальцем вырисовываю на его бедре сердечки.

— Аниса Александровна, быстрее, только вас ждём, — строго торопит судья Позднякова. — У меня сейчас дежурная неделя и весь день расписан под завязку.

Сгребаю рассыпавшееся имущество почти не глядя и занимаю место перед клеткой Тима, поймав ухмылку последнего. Сегодняшнее заседание всё равно будет недолгим — при вступлении в дело нового защитника следует дать ему,то есть мне, время на ознакомление с материалами. Так и быть, полчаса я как-нибудь стерплю, а там — видно будет.

Но когда все присутствующие встают, я всё-таки смотрю на Князева. На то, как он отводит взгляд от документов на столе, и как медленно поднимается. Как уверенно расправляет широкие плечи, обтянутые белой рубашкой. Как поправляет очки на переносице и до боли привычным жестом убирает ладонью падающую на лоб медную чёлку. Хорошо, что я не пришла в белом, потому что в белом он. Форменный тёмно-синий китель небрежно брошен на спинку стула, а рукава рубашки закатаны.Белый — его цвет. Был и остался.

И хотя мы стоим напротив, Елисей умудряется смотреть куда-то сквозь меня и сквозь стоя́щего позади Тимура. В умении игнорировать тех, кто ему не нравится, он всегда был мастером. Сердце подскакивает к горлу, отбивая там неровный ритм какой-то популярной попсовой мелодии — бездушной, сплошные «туц-туц», почти без мотива. В тишине зала мерещится, что этот стук слышен всем в зале. Кровь приливает к лицу, и я стискиваю кулаки. Блин-малин.Всё должно было быть не так.

— Садитесь, — произносит судья, спустя несколько секунд, успевших растянуться для меня необъятной вечностью. — Судебное заседание объявляется продолженным в составе председательствующего судьи Поздняковой, при секретаре Архиповой, прокуроре Князеве…

Во время оглашения участников, с упоминанием всей толпы прибывших потерпевших, я успеваю шепнуть Тиму, что заявлю ходатайство об отложении и Шестаков сдержанно кивает. Он вообще сегодня выглядит подозрительно покладистым и спокойным. Глядя на него, я и сама немного успокаиваюсь. В конце концов, это судебное заседание ничем не отличается от сотен других, в которых я успела поучаствовать. Подумаешь, Князев.Да если на него не смотреть, можно представить, что его вообще здесь нет.

— Личности подсудимых мы уже установили… — начинает судья, листая лежащие на столе протоколы. — Сегодня…

Но до того, как Позднякова успевает продолжить, из-за моей спины раздаётся громкое:

— Ваша честь, у меня есть ходатайство!

Я даже вздрагиваю от неожиданности. Вообще-то, Тим должен был молчать, но у него самого, очевидно, другие планы.

— Какое, Шестаков? — устало интересуется судья, понимая, что заседание в очередной раз пойдёт не так, как она рассчитывала.

— О возвращении дела прокурору,

Вчера, перед сном изучая переданные Северовым материалы, я обратила внимание на то, что ходатайств среди них было великое множество, причём по поводу и без. И если на первый взгляд это выглядело глупой и непоследовательной тактикой, избранной адвокатом, то теперь стало ясно: адвокат в деле Шестакова почти ничего не решал. Более того — Тим придерживался какой-то своей стратегии, посягая даже на главенствующую роль недовольной этим фактом судьи:

— Сейчас? Может, хотя бы для начала обвинение огласим?

— Закон позволяет заявить его на любой стадии судебного разбирательства, — с довольным видом отзывается Шестаков. — Так почему бы и не сейчас?

— Ну что же, заявляйте. — Позднякова поджимает губы, потому что теоретически он прав.

Правда, пользы от такого ходатайства тоже никакой — пока доказательства не изучены, ссылаться на них нельзя, и суд всё равно откажет в удовлетворении. Тогда смысл в этой паре листов, что Шестаков мнёт в руках?

Цель Тима становится понятна чуть позже — когда он начинает своё ходатайство зачитывать, медленно-медленно и настолько заунывно, что минут через пять зрителей пробирает зевота. При этом остановить его, пока он говорит о деле, судья не может, но она, кажется, успела привыкнуть к его закидонам, а вот я начинаю злиться.

Для чего Тимур с таким упорством уговаривал меня влезть в его защиту? Чтобы я испытывала в заседаниях испанский стыд? Зачем он превращает суд в цирк и так себя ведёт? Надеется потрепать мне нервы?Или не мне?

В этот момент я всё-таки решаюсь поднять взгляд на Князева, который и сам смотрит на меня, а его недовольство ощутимо даже через разделяющий нас зал. Мысли о том, как всё это выглядит в его глазах, только теперь приходят в мою голову. Лис ведь решит, что я на стороне Шестакова или, что всё это затягивание — вообще моя идея. И теоретически мне до его мнения не должно быть дела, но в том, что это так, я даже притвориться при всём желании не смогу. Блин-малин.

— … и учитывая вышеизложенное, Ваша честь, я прошу возвратить дело прокурору, — заканчивает Тим свою речь через полтора часа, и судья устало интересуется:

— Аниса Александровна, вы поддерживаете ходатайство?

— Поддерживаю, — выговариваю я, потому что у меня нет других вариантов, хотя только что я раздумывала над тем, можно ли чем-нибудь ткнуть Шестакова через решётку, чтобы он перестал вести себя как придурок.

За то время, что озвучивают свои мнения остальные участники, я успеваю прийти к выводу: с Князевым в любом случае придётся поговорить. Это не было бы проблемой, не виси между нами ещё один несостоявшийся разговор из прошлого. Теперь начать придётся именно с него, а я к этому совершенно не готова. Но когда Позднякова удаляется в совещательную комнату для принятия решения, а секретарь выпроваживает участников в коридор, Елисей сам подходит ко мне:

— На пару слов, — мрачно произносит он, и я со вздохом плетусь следом в конец коридора.

Здесь мы достаточно далеко от остальных и почти скрыты ветвистыми папоротниками в огромных горшках, за десять лет превратившимися в настоящие пальмы.Тот самый коридор, и те самые папоротники, под которыми Лис когда-то мечтал о собственном будущем. Его мечта о том, чтобы стать прокурором сбылась. А моя о том, чтобы найти себе место рядом с ним — нет.Кто мог знать, что моё место на другой стороне баррикад?

— Какого чёрта ты в это влезла, Романова? — приглушённо рычит Князев, пользуясь подобием конфиденциальности.

Романова. Я снова Романова, а он снова смотрит на меня вот так — сверкая глазами. Снова злится и считает, что моё появление в его жизни принесёт с собой ворох проблем.Как вышло, что спустя десять лет мы вернулись к тому, с чего когда-то начали?

Произношу, отводя взгляд:

—Это моя работа.

Будь наше уединение абсолютным, Елисей, наверное, встряхнул бы меня за плечи — слишком красноречиво он сжимает кулаки, чтобы сдержаться от этого порыва.

— С каких пор твоей работой сталозащищать Шестакова?

Парень с глазами цвета бутылочного стекла и вечно взъерошенными рыжими вихрами превратился в мужчину. Красивого, ухоженного, холеного, в брендовых очках и с модно-уложенными волосами. Веснушек на загорелой коже почти не видно. Но пахнет он так же.

Стараюсь не смотреть на Князева. Не думать,какимон стал. Не представлять, «что было бы если». Вместо этого я злюсь, причём так сильно, как не злилась уже давно. Лучшая защита — это нападение. Всегда. Это правило ещё ни разу меня не подводило.

—Людей, — щурюсь так же недовольно, как и мой собеседник. Взяв эмоции под контроль, дерзко вскидываюсь: — Я защищаю людей, Князев. Ты — обвиняешь, а я — защищаю. Шестаков — тоже человек. А со вчерашнего дня — мой клиент.

Он замирает на мгновение и злость в зелёных глазах сменяется досадой. Может, тоже о прошлом вспомнил. Может, жалеет о том, что наш первый после десяти лет разлуки разговор получился таким. Может, я его ранила своими словами. Не стоило. Откуда ему знать, что я не на него злюсь, а в первую очередь на себя и на своевольного Шестакова?

— Послушай… — миролюбиво начинаю я, и в этот момент секретарь приглашает участников вернуться в зал и разговор на этом обрывается.

Пока мы шагаем по коридору, Князев ворчит:

— Я ведь просил тебя держаться от него подальше, Ниса.

Просил. Но это было так давно. Все просьбы, обещания, желания и мечты остались в прошлом. Навсегда. Словно шахматные фигуры, захлопнутые в деревянной коробке.

В зал мы оба возвращаемся одинаково раздражённые. Лучше было Князеву вообще не возвращаться. Лучше было не влезать в это дело. И лучше нам было вообще не разговаривать, чемвоттак.

И пока Позднякова зачитывает отказ в удовлетворении ходатайства, Тим за моей спиной шепчет:

— Вот теперь можешь откладывать следующее судебное заседание для ознакомления.

Я не отвечаю, и Шестаков принимает молчание за согласие. А когда судья оглашает решение полностью, поизношу:

— Ваша честь, прошу отложить следующее судебное заседание и дать мне время для ознакомления с материалами, потому что я вступила в дело только вчера.

Позднякова поправляет судейский воротничок, словно ей внезапно стало жарко, но высказать своё мнение не успевает, потому что первым его высказывает Князев:

— Возражаю, ваша честь, избранная подсудимым позиция защиты, связанная в том числе с частой сменой адвокатов, свидетельствует о попытке затянуть рассмотрение дела. Мы можем начать оглашать обвинение, как раз адвокат подсудимого Шестакова ознакомится в процессе.

И несмотря на то, что уверенность в его тоне заставила засомневаться даже меня, судья с сожалением качает головой:

— К сожалению, отказать во времени для ознакомления не получится. И дело объёмное, поэтому отложиться придётся на несколько недель, — заметив, что Тимур при этих словах с довольным видом показывает прокурору средний палец, Позднякова возмущённо цыкает и добавляет: — Елисей Викторович, если хотите, я могу занести оскорбление в протокол и предоставить вам возможность привлечь подсудимого Шестакова к дополнительной ответственности в рамках закона.

— Не нужно. Во-первых, он и без того получит своё, а во-вторых, я найду массу более приятных и полезных занятий, вместо того чтобы разводить бюрократию из-за одного дурака.

Тимур закатывает глаза и получает новое замечание:

— Это не значит, что нужно прекращать мои заседания в цирк, Шестаков! В конце концов, найдётся кто-то, кому ваше позёрство встанет поперёк горла.

— Это не цирк, ваша честь, — ухмыляется Тим. — Это эндшпиль[1], когда на поле остались только чёрный и белый король.И королева, судя по всему… розовая.

Позднякова смотрит с недоумением, решив, видимо, что Князев в словах про дурака не преувеличивал, а даже слегка приуменьшил. И полный зал присутствующих, наверняка, с ней согласен. Но те, кому фраза предназначалась, поняли. Ловлю напряжённый взгляд Елисея, прежде чем вызывающе заявить:

— Ваша честь, вы можете назначить рассмотрение на начало следующей недели. Я изучу дело за выходные. И если не поступит заявлений от иных участников, мы будем готовы к оглашению обвинения.

Тим прав насчёт эндшпиля. В нём нас осталось трое.

И на этот раз каждый сам за себя.

[1] Эндшпиль — заключительный этап шахматной партии, в котором на доске остаётся мало фигур.