Everyone Who Falls In Love — Cian Ducrot

Номер Семенова никак не сохранен в списке контактов, но в этом нет необходимости — мой мозг и без того зачем-то выучил его наизусть. Именно он — последний входящий в детализации вызовов Василия Куприна, но к тому времени, как документы оказываются в моей электронной почте, я уже и сама это знаю. Чего я не знаю — так это зачем удаляю этот номер в фоторедакторе, прежде чем предъявить документ Гевельсу.

— Получается, с утра ему никто не звонил, — констатирует следователь, хмурясь.

Я наивно хлопаю ресницами:

— Может, кто-то пришел и сказал ему лично?

— Нет, — отрезает Максим. — Наружка бы сообщила.

Невозмутимо прохаживаюсь по кабинету, раздумывая, как правильней сформулировать вопрос. Подбираю слова, словно бусины, на нитку — такую тонкую, что может порваться в любой момент, превратив меня из следователя в одну из подозреваемых. Хоть я и не имею отношения к МИГ, но только что без видимых причин сфальсифицировала одно из доказательств. Решившись, любопытствую:

— Следят за всеми тремя?

— Да. — Гевельс кивает и я успеваю подумать, что он расскажет о наблюдении за Костей, но Максим уклончиво добавляет: — И за некоторыми из приближенных.

Хочется выпалить: «а за мной?», но эта бусина точно разорвет нить, поэтому я молчу. Помимо желания расплакаться, разговор с Семеновым оставил послевкусие неуверенности и уязвимости. Костя был настолько убежден в собственной правоте, что теперь я сомневаюсь в своей. «Ты хочешь добиться справедливости или не разбираясь в обстоятельствах привлечь МИГ?» — до сих пор звучит в голове голосом начальника тяжких оперов, и я теперь сама не знаю чего хочу, а пора бы определиться.

Куприн оказался вне досягаемости, и Гевельс распорядился сосредоточить усилия на Богачеве и Чернышевском. Чтобы быть полезной, я принимаюсь вместе с Данилом изучать дела по разбоям:

— Почему он считает, что эти преступления имеют отношение к МИГ? — шепотом интересуюсь я у Осипова, пока Максим расхаживает на балконе и бурно жестикулирует, доказывая свою правоту телефонному собеседнику.

— Во-первых, они схожи по почерку со старыми делами, по которым причастность МИГ была доказана, — объясняет Даня, отвлекаясь от перелистывания страниц. — А во-вторых…

— Подожди, как доказана, если никого из нашего трио так и не привлекли у уголовной ответственности? — перебиваю я. — Я ведь смотрела дела в архиве.

— В архиве тёмные, — хмыкает коллега и, поняв, что читать дело я ему не дам, ставит греться чайник. — А светлые давно сданы в суд, по ним люди не только привлечены, но и давно наказание отбыли.

— Но эти люди — не Куприн, не Богачев и не Чернышевский, — продолжаю я недоумевать. — При чем тогда МИГ?

Не утруждаясь поисками ложки, Осипов сыплет кофе в кружку прямо из банки:

— В том и суть, Малина. Все знают организаторов. Их фамилии на слуху. Весь город понимал, кто в итоге получает выгоду, но исполнители никогда их не сдают. Потому что есть существенная разница в наказании за обычное преступление и наказании за преступление в составе ОПГ. Кофе будешь?

— Не буду, — отмахиваюсь я и устраиваюсь на стопке дел, подпирая руками подбородок. — Но даже если так, их вину в итоге так никто и не доказал, а не пойман — не вор. Да и вообще, это сколько лет назад было?

Данил заливает в кружку кипяток из булькающего чайника:

— Некоторые вещи не меняются со временем. Что тогда, что сейчас: достаточно фразы: «если не заплатите, будут проблемы от трех букв» и бизнесмены понимают, что проще и безопаснее заплатить.

— Но почему тогда… — начинаю я, собираясь спросить, о том, что сподвигло Гевельса именно сейчас решиться бездоказательно идти к предполагаемым организаторам с обысками, но осекаюсь — Максим возвращается в кабинет и продолжать разговор при нем не хочется.

Листая дела, я действительно обнаруживаю закономерность — грабежи происходят после того, как предприниматели отказались платить неизвестным энные суммы «за безопасность». Определенная логика в суждениях Данила и Гевельса присутствует, но я продолжаю сомневаться, а вскоре, сославшись на необходимость знакомить с делом Невзорова, уезжаю в изолятор временного содержания.

В этот раз моё появление уже не производит на Ярослава прежнего эффекта. Он лениво здоровается и без особого интереса шуршит отведенными на сегодня страницами. Вынужденно любуюсь его темноволосой макушкой и жду, вытянув ноги в проход между неудобной скамьей и узкой клеткой. Чтобы чем-то занять время, скучающим тоном интересуюсь:

— А правда, что вы в этом городе известный бизнесмен?

Невзоров поднимает голову, явно заинтересованный вопросом:

— Вы, видимо, дело не читали, раз спрашиваете?

— Листала, — признаюсь я. — Примерно так же, как вы. Но даже так могу сказать, что доказательств вашей вины в нем достаточно.

— Еще бы, — Ярослав недовольно кривит губы и касается шеи, словно собирается поправить галстук, но в его теперешнем облике галстука нет. — Эти доказательства вместо отдела экономической безопасности собирал отдел тяжких.

Удивленная его словами, я даже рот приоткрываю. В материалах, разумеется, ни один оперативник из тяжких не фигурирует, я бы заметила. Да и дело чисто-экономическое — не их профиль. Но Невзоров вряд ли стал бы бросаться голословными обвинениями. И, не дождавшись, вопроса, он сам объясняет:

— У их начальника со мной оказались личные счеты. Поэтому меня рассматривали под микроскопом, выискивая, к чему придраться. Вот и нашли.

— Очевидно, вы плохо прятали, — предполагаю я, и, не удержавшись, все же спрашиваю: — А что вы с Семеновым не поделили?

Невзоров снова тянется к несуществующему галстуку. В изоляторе они под запретом, как и шнурки, ремни и прочие вещицы, с помощью которых изобретательные заключенные могут свести счеты с жизнью. А могут и без спроса помочь кому-нибудь их свести. Перед глазами встаёт непрошенная картинка странгуляционной борозды на шее Арины, и я избавляюсь от нее, резко мотнув головой.

— Что могут не поделить мужчины? — Ярослав раздраженно постукивает ногой по напольной плитке и сам отвечает на свой вопрос: — Бабу, конечно же.

Теперь и на моих губах появляется кривая усмешка. Действительно, и как я сразу не догадалась? Что еще делить с Семеновым? И, судя по тому, что Невзорову сейчас «баба» без надобности, Костя победил. Меня ведь предупреждали, что он женщин чаще, чем форменные галстуки меняет, так что нечему удивляться. Но на душе становится мерзко, как будто там только что кто-то грязными ботинками наследил.

Мои пальцы, как только что у Ярослава, тоже тянутся к шее. Только, в отличие от него, у меня там не вымышленный галстук. Там, под рубашкой, цепочка с кулоном, к которому сейчас хочется прикоснуться, чтобы унять эмоции.

— Понятно. — Я с показной беспечностью пожимаю плечами. — Но вообще-то я не для этого спрашивала.

— А для чего?

К счастью, Невзоров не замечает перемены моего настроения. Он отодвигает в сторону дело, решив, что чтения на сегодня достаточно. С него станется передумать, поэтому я сажусь на стул у решетки и просовываю в узкое окошко протокол ознакомления.

— Скажите, к вам, как к бизнесмену, не обращались с представители местных группировок с предложениями обеспечить защиту?

Умышленно не упоминаю название или фамилии, чтобы вопрос не был наводящим. Такие запрещены в суде или на допросе. Мы беседуем без протокола, но ситуация и без того слишком неоднозначная. «Ты хочешь добиться справедливости или привлечь МИГ?» — снова настойчиво звучит в голове. Справедливость оказалась слишком относительным понятием. Я хочу во всем разобраться.

— К предпринимателям моего уровня с такими предложениями не обращаются, — самодовольно хмыкает обвиняемый, интонацией подчеркнув собственную значимость. — Один из моих контрагентов столкнулся с этой проблемой. И он решил платить. Любой на его месте поступил бы так же.

Это неплохая зацепка. Платят такую дань обычно наличными. Тот, кто приходит за ней — первое звено цепочки, по которому можно будет вычислить остальных.

— Кто он? Вы скажете? — Я подаюсь вперед.

— А вы мне что?

Ярослав доволен тем, что удалось меня заинтересовать и надеется выторговать награду. Это он зря.

— А я — не скажу дежурному о том, что у вас есть телефон или, к примеру, наркотики. — Моя улыбка становится лукавой.

Настроение Невзорова тоже быстро портится. Даже если телефона у него каким-то чудом нет, то поиски в камере способны принести массу неприятных впечатлений и ему и тем, кто сидит по соседству.

— Шантажистка, — бросает он обиженно.

— Вы первый начали, — легко парирую я. — Ну так что? Кто из ваших контрагентов платит рэкетирам?

Собеседник сдается — понимает: играя со мной в эти игры заведомо окажется в проигрыше. Слишком просто, так даже неинтересно.

— Яковлев Сергей Игоревич, — сообщает он. — Учредитель и директор ЭкоДом Проекта. Компания небольшая, но прибыль есть. И если что — я вам ничего не говорил.

— Хорошо, — в свою очередь соглашаюсь я. — Выдавать вас мне ни к чему.

Уходя, я даже благодарю Невзорова за помощь, но на душе все равно паршиво. Уверенность, с которой я вернулась в этот город несколько дней назад, куда-то испарилась. Вся решительность — развеялась, как дым над потухшим костром. Я снова ощущаю себя разбитой и сломленной, настолько, что после работы даже ужин готовить не хочется. Перекусив парой бутербродов, переодеваюсь и падаю на постель.

Ночная рубашка из атласа сегодня кажется холодной и раздражающе-скользкой. Устало прикрываю веки и, засыпая, прислушиваюсь к окружающей тишине. С тех пор, как голос Рины исчез из моей головы, тишина подсознательно кажется неправильной и неестественной. Мне не хватает сестры. Не хватает её оптимизма и шуток, неуёмной энергии и жизнерадостности. Я скучаю — до боли, до разрывающегося в клочки сердца. Семенов прав — я не смирилась. И вряд ли когда-нибудь смирюсь.

Погрузившись в зыбкую полудрему, вздрагиваю, когда тишину нарушают сначала шаги, потом щелчок соседской двери, потом приглушенные голоса за стеной. Один из них успел стать мне хорошо знакомым, другой я слышу впервые. Но и без этого по тембру и высоте ясно, что второй голос женский. И смех — тоже женский. Я не умею смеяться вовсе, но так — звонко и заливисто — вряд ли когда-нибудь стала бы. Для этого, наверное, нужно чувствовать себя по-настоящему счастливой, а я никогда себя таковой не считала. Даже до гибели Ри мои эмоции всегда были умеренными, а после — совсем угасли.

Раньше Семенов никогда не приводил домой женщин. Вопреки слухам о бабах и галстуках, Костя всегда казался одиночкой — это меня к нему и тянуло. Но сплетни редко рождаются на пустом месте и доказательства моей ошибки сегодня преследуют меня на каждом шагу. Ошибкой было вообще остаться. Я ведь раскрыла убийство Ри — выполнила миссию, ради которой притащилась в это угрюмое захолустье, так зачем, спрашивается, вернулась?

Голос незнакомки не замолкает, и, несмотря на то что Костя отвечает односложно и коротко, она снова смеется.

Фантазия рисует их вместе. Девушка представляется размытым пятном, но Семенова я вижу так четко, словно он рядом: черты лица, мимику, движения, успевшие стать привычными. Я знаю как он хмурится, как пожимает плечами, как проводит рукой по волосам, убирая падающую на лоб прядь. Ревность горечью разливается в груди. Сворачивается в горле несглатываемым шершавым клубком. До боли сжимаю в пальцах Ринкин кулон:

— Почему я вообще всё это чувствую? Мы ведь формально друг другу вообще никто.

Будь сестра всё ещё в моей голове — точно сказала бы, что это любовь. Она привыкла объяснять всё подобной чушью: любовью, везением или судьбой. Ри считала, что человек почти ничего не решает, а миром управляют чувства и провидение. И куда они её завели?

Шепчу, хотя и понимаю, что Арина никогда больше мне не ответит:

— Разве любовь такая? Колюще-режущая?

Я всегда представляла ее другой — такой, какой ее показывают в кино и сериалах, с розовыми соплями и фальшивыми признаниями. Анализируя прошлое, понимаю, что вряд ли за всю жизнь любила хоть кого-нибудь кроме сестры, вот так, чтобы до боли, слез и самопожертвования. Значит, любовь и правда бывает такой. Мне понадобилось потерять Ри, чтобы понять. Хотя, Семенова я, кажется, тоже потеряла.

Больше не плачу. Просто надеваю наушники и на всю громкость включаю тяжелый рок, чтобы ничей смех больше не добрался до моих ушей. И, как ни странно, через некоторое время мне даже удается уснуть под «Du hast» Раммштайна.