В настоящей книге рассматривается сложный переходный период позднеримской военной истории — время с 253 по 305 г., от правления императора Галлиена до правления императора Диоклетиана и его коллег-соправителей (эпоха Тетрархии). В связи с этим мы хотели бы сказать несколько слов об актуальности представленного в книге исследования.

В 1977 г. Т. Дрю-Бир, американский исследователь, работающий во Франции (Университет Лиона), опубликовал в журнале Harvard Studies in Classical Philology статью, посвященную одной важной греческой надписи из города Наколея в Малой Азии (римская провинция Фригия)[1]. Завершая свою статью, исследователь дал оценку степени изученности и общему состоянию знаний в области позднеримской армии на середину 1970-х гг. Эта оценка и сама статья Т. Дрю-Бира предельно важны для нас в том отношении, что они непосредственно связаны с вопросом об актуальности темы нашего исследования, также посвященного истории и организационной структуре позднеримской армии.

Надпись, которую опубликовал Т. Дрю-Бир, прямо затрагивает вопросы военной организации поздней Римской империи, она упоминает одно из важнейших войсковых подразделений позднеримской армии, вместе с тем именно благодаря сведениям, полученным из этой надписи, Т. Дрю-Бир смог полностью пересмотреть многие дискуссионные проблемы развития позднеримской армии, по которым к середине 1970-х гг. в исследовательской литературе уже сложилось устойчивое communis opinio, т. е. общее мнение, общепринятая трактовка. Надпись из Наколеи позволила Т. Дрю-Биру сформировать и предложить новый взгляд на территориальное развитие позднеримской армии в IV в. Вместе с тем, резюмируя итоги своего важного исследования, Т. Дрю-Бир высказал ключевую для обоснования актуальности нашей работы мысль. По сути, своим содержанием вывод Т. Дрю-Бира уже сам по себе подсказывает, в чем заключается актуальность нашей работы, позволяет сформулировать основные проблемы в изучении вопроса, которые и делают тему нашей книги актуальной.

В связи с этим позволим себе процитировать главный тезис Т. Дрю-Бира непосредственно в английском оригинале с последующим переводом на русский язык: What is needed at this point is surely not more theories… but rather a corpus of all surviving military documents from this period on inscriptions and papyri. Only such a corpus assembling all the evidence now available outside the literary sources can provide a sound basis for reassessment of what we really know about the major problems concerning the Roman army («Что необходимо применительно к этому вопросу (т. е. к истории римской армии в IV в. — Е. Μ) — это определенно не новые теории… но скорее свод всех сохранившихся военных документов по этому периоду на надписях и папирусах. Только такой свод, собирающий все сведения, доступные сейчас за пределами литературных источников, может предоставить надежную основу для пересмотра того, что мы реально знаем о важных проблемах, касающихся римской армии»)[2].

На наш взгляд, важность и значение процитированной фразы предельно очевидны — фактически из слов Т. Дрю-Бира мы можем выделить две важнейшие проблемы в изучении позднеримской армии, эти проблемы как раз и связаны с вопросом об актуальности нашей темы.

1. Крайняя разбросанность источникового материала, точнее, документальных источников, т. е. надписей и папирусов. Другими словами, вплоть до сегодняшнего дня в распоряжении исследователей нет разработанного единого сборника источников по позднеримской армии, в котором прежде всего были бы сконцентрированы надписи и папирусы, затрагивающие своим содержанием вопросы позднеримской военной организации. Конечно же, огромное количество латинских и греческих надписей, равно как и папирусов, ежегодно издается в различных периодических сериях и каталогах, мы отдельно скажем об этих изданиях в разделе по источниковой базе исследования, но пока отметим, что до сих пор ни в западной, ни в отечественной исторической науке не издана какая-либо систематизированная многотомная (или даже однотомная) хрестоматия надписей и папирусов, упоминающих позднеримские войсковые соединения. Очевидно, с учетом накапливающегося каждый год объема эпиграфических и папирологических свидетельств, такую задачу следует признать практически невыполнимой ни для одного исследователя, ни даже для целого коллектива исследователей (научного института).

Несомненно, мы можем и должны назвать электронные базы данных, без использования которых сегодня немыслима полноценная источниковедческая разработка нашей темы, т. е. поиск и уточнение библиографических сведений по печатным изданиям интересующих нас надписей и папирусов. Среди эпиграфических баз данных в первую очередь следует выделить т. н. архив Манфреда Клаусса (www.rnanfredclauss.de) — крупнейшую электронную коллекцию текстов латинских надписей в сети Internet (на сегодняшний день, судя по данным самого сайта, архив включает в себя тексты более чем 500 000 надписей), архив, подготовленный Гейдельбергской академией наук (edh-www.adw.uni-heidelberg.de, также подробная и обстоятельная база латинских текстов), и наконец архив греческих надписей, разработанный под эгидой нескольких американских университетов (inscriptions.packlium.org). Среди папирологических баз данных, конечно же, пальма первенства принадлежит архиву, созданному усилиями сотрудников Университета Дьюка в Северной Каролине, США (Duke Databank of Documentary Papyri) и расположенному на платформе единого электронного ресурса по папирологии papyri.info. Архив Университета Дьюка включает в себя оцифрованные тексты практически всех папирусов, созданных в эпоху греко-римской Античности.

Но проблема этих баз данных как раз в том и состоит, что они содержат оцифрованные тексты из огромного количества каталогов, все надписи и папирусы распределены не по тематическому принципу, а исключительно по принципу происхождения (т. е. в каком каталоге они изначально были опубликованы) и географическому критерию (на какой территории были обнаружены те или иные надписи и папирусы). Географический критерий применим прежде всего, конечно же, к надписям, поскольку, как правило, большинство дошедших до нас папирусов происходят из одного региона, т. е. из Египта. Другими словами, пользователь, для того чтобы просмотреть сведения по интересующим его надписям и папирусам, уже заранее должен знать порядковый номер надписи/папируса в том или ином каталоге, т. е. работа с электронными базами данных сама по себе требует от пользователя довольно длительной и кропотливой предварительной работы. Соответственно, можно признать, что электронные базы данных всего лишь помогают пользователю ознакомиться с текстом надписи или папируса, а также уточнить, в каких изданиях были опубликованы эти документы, чтобы затем посмотреть сами печатные (оригинальные) версии текстов.

Следовательно, как в 1977 г., так и сегодня перед исследователями позднеримской военной организации стоит неотложная задача — собрать, сгруппировать, распределить и проанализировать по возможности как можно больший объем документальных (подчеркиваем — именно документальных) источников по данной тематике, т. е. надписей и папирусов, при этом существует настоятельная необходимость в едином системном, комплексном, концентрированном и последовательном анализе этих типов источников, которые сами по себе до сих пор пребывают в разбросанном состоянии. Они опубликованы в отдельных изданиях, количество которых на сегодня превышает 1000 библиографических наименований, но так и не собраны вместе, не рассмотрены в рамках единого и последовательного анализа, в рамках единой темы, единого контекста.

Справедливости ради отметим, что в 1969 г. швейцарский историк-антиковед Д. Хоффманн опубликовал свою фундаментальную диссертацию «Позднеримское подвижное войско и Notitia Dignitatum»[3], которая до сих пор остается наиболее комплексным, проработанным и детальным исследованием по позднеримской армии. Без ссылок на труд Д. Хоффманна, без учета его выводов сегодня немыслимы исследования по позднеримской военной организации — диссертация Д. Хоффманна не потеряла своего значения в первую очередь по той причине, что он собрал и проанализировал практически все известные и опубликованные на тот момент (т. е. примерно к середине 1960-х гг.) надписи и папирусы, упоминающие войсковые подразделения позднеримской армии, и сопоставил сведения документальных источников с нарративными.

Комплексный анализ надписей и папирусов позволил Д. Хоффманну проследить развитие организационной структуры армии, т. е. реконструировать историю отдельных войсковых подразделений и взглянуть на саму армию именно как на совокупность этих подразделений, а динамику развития армии поставить в четкую зависимость от характера и вида войсковых подразделений. Другими словами, Д. Хоффманн показал, какие войсковые подразделения в тот или иной период времени входили в состав армии того или иного региона.

Но, во-первых, с 1969 г. была опубликована масса новых надписей и папирусов (последних — в меньшей степени), которые позволили исследователям значительно скорректировать или даже отбросить выводы Д. Хоффманна по отдельным сюжетам, во-вторых, в изложении материала своей диссертации Д. Хоффманн придерживался не хронологического, а скорее сюжетно-тематического принципа, когда источники, относящиеся к разным временным эпохам, собирались и анализировались вместе с целью раскрыть какую-то одну тему, эти источники фактически привязывались к одной теме, хотя сами они, повторим, были созданы в разные периоды и отражали разный временной контекст. Вместе с тем подчеркнем, что с 1969 г. в историографии так и не было издано никаких новых обобщающих трудов по позднеримской армии, в которых были бы привлечены, суммированы и системно рассмотрены документы, опубликованные после 1969 г.

Следовательно, первый аргумент в пользу актуальности темы нашего исследования — настоятельная необходимость собрать и соединить в единую картину массу документальных источников, которые до этого рассматривались исключительно по отдельности, без сопоставления друг с другом, вне рамок сравнительного и комплексного анализа. Подчеркнем — речь идет не о механическом обобщении результатов прошлых исследований, что предполагает скорее пересказ мнений предшествующей историографии и сюжетов всем известных нарративных источников, а именно о необходимости построения нового образа позднеримской армии, выделения новых сюжетов, тенденций, механизмов развития позднеримской армии в обозначенный временной период с помощью анализа сведений документальных источников. Объем накопленного на сегодня материала требует комплексного анализа, сопоставления всех документальных источников (надписей и папирусов), введенных в оборот как до диссертации Д. Хоффманна, так и после, с целью коренной переоценки основных направлений в развитии позднеримской армии.

2. Т. Дрю-Бир совершенно справедливо подчеркнул роль документальных источников в противовес давно уже введенным в оборот нарративным (литературным) — конечно же, в отличие от надписей и папирусов, разбросанных по разным изданиям, нарративные источники предельно хорошо известны каждому исследователю и анализ их сведений технически представляет собой более легкую задачу, так как нарративные источники, в силу своего содержания и специфики, позволяют восстановить общий и последовательный военно-политический контекст тех или иных событий (например, территориальные перемещения войсковых подразделений можно связать с внутренними и внешними войнами империи именно благодаря нарративным источникам).

Тем не менее в области нарративных источников существуют проблемы, которые позволяют нам сформулировать второй аргумент в пользу актуальности нашей темы. Дело в том, что исследование и без того сложного и запутанного периода 253–305 гг. еще больше затруднено состоянием источниковой базы. Подобная ситуация сложилась в историографии неслучайно — исторический труд Аммиана Марцеллина Res gestae («Деяния»), наш главный нарративный источник по политической, военной и административной истории империи в IV в., сохранился только с XIV книги, повествование в этой книге начинается с 353 г., все сохранившиеся книги Аммиана (с XIV по XXXI) охватывают период с 353 по 378 г. Следовательно, обзор и изучение событий, произошедших в 253–353 гг. (в том числе событий с 253 по 305 г.), т. е. в тот период, который не отражен в сохранившихся книгах труда Аммиана, в любом случае, к сожалению, представляют собой не описание процессов и не пересказ по уже готовому тексту, а их реконструкцию, восстановление смысла и последовательности процессов по разрозненным и противоречивым источникам, которые различаются между собой по жанру, степени информативности и виду происхождения.

Следовательно, второй аргумент в пользу актуальности нашей темы напрямую связан с общими хронологическими рамками нашего исследования — мы принципиально и сознательно выбрали обозначенные в названии хронологические рамки, поскольку изучение событий позднеримской военной истории, развернувшихся до 353 г., связано с отсутствием сведений по этому периоду в главном нарративном источнике и, с одной стороны, во многом затрудняется этим фактом, но, с другой стороны, логично требует расширения источниковой базы, обращения к документальным источникам (надписям и папирусам).

Именно период 253–353 гг. в первую очередь требует привлечения надписей и папирусов, нуждается в переоценке, переосмыслении на основе этих видов источников. Специфика периода 253–353 гг. как раз и заключается в том, что их необходимо использовать при восстановлении военных процессов, происходивших в данную эпоху. Следовательно, эпоха 253–353 гг. нуждается в том, чтобы исследователи восстановили и предложили новый военнополитический контекст событий, произошедших в это время. Для изучения периода 253–353 гг. надписи и папирусы обладают намного большим значением, чем нарративные источники, можно даже сказать, что для этого периода они получают реальный численный перевес над традиционным нарративом.

Поскольку сведения по военной истории 253–353 гг. содержатся в массе разрозненных и противоречивых источников, поскольку этот период не представлен в виде последовательного, продолжающегося и единого, сквозного изложения событий в нарративных источниках, более того — поскольку главный из нарративных источников, к сожалению, не донес до нас сведения по 253–353 гг. по причине плохой сохранности самой рукописной традиции, в исследовательской литературе, как западной, так и отечественной, до сих пор нет обобщающих трудов по позднеримской военной истории этих лет. Заранее отметим, что мы выбрали 253 г. в качестве верхней хронологической границы нашей работы в связи с тем, что именно с этого года, когда на престол взошли императоры-соправители Валериан и Галлиен, в позднеримской армии начинаются масштабные и необратимые преобразования, полностью изменившие облик армии и всей военной организации империи, а именно — благодаря своим реформам Галлиен создал первую в римской военной истории постоянную и регулярную экспедиционную (мобильную) армию. Аргументы в пользу этого тезиса мы представим в первой главе нашей работы.

Суммируя все изложенные выше аргументы в пользу актуальности нашей работы, подчеркнем, что в западной и отечественной историографии до сих пор нет исследований, в которых, во-первых, были бы собраны и последовательно рассмотрены все опубликованные на сегодня эпиграфические и папирологические документы по позднеримской армии (применительно к периоду 253–353 гг.). Как следствие, во-вторых, нет исследований, в которых на основе привлечения документальных источников и сопоставления их со сведениями нарративных источников была бы предложена переоценка всех процессов, происходивших в позднеримской армии 253–353 гг., был бы восстановлен новый контекст событий военной истории, и более того, был бы представлен новый образ, т. е. организационная структура и основные механизмы функционирования позднеримской армии 253–353 гг. Соответственно, на основе сравнительного анализа и соединения сведений разрозненных источников мы хотели бы предложить свою реконструкцию событий, свой единый и последовательный образ позднеримской армии 253–353 гг. В-третьих, и это кажется нам важнейшим аргументом, в исследовательской литературе до сих пор нет обобщающего и последовательного изложения событий позднеримской военной истории 253–353 гг., где весь материал был бы представлен в строгом хронологическом порядке, а не по сюжетно-тематическому принципу, как в уже упоминавшейся ранее диссертации Д. Хоффманна. Отсутствие подобных исследований связано, в свою очередь, с отсутствием сведений по данному периоду в труде Аммиана Марцеллина, соответственно, можно констатировать, что существует настоятельная необходимость заполнить данную лакуну и предложить подобное обобщающее исследование.

Всеми перечисленными выше факторами определяется актуальность нашей работы. Дополнительно отметим, что мы начинаем позднеримский период даже с более ранней даты, чем авторы-составители биографического справочника «Просопография поздней Римской империи», первый том которого, как известно, охватывает период с 260 по 395 г.[4], т. е. частично включает в себя не только IV в., но и период т. н. «кризиса» III в., или эпоху «солдатских» императоров (235–284). Естественно, все причины, указанные выше, полностью применимы к эпохе 253–305 гг., т. е. к первой половине указанных хронологических рамок, в данной книге мы рассмотрим именно события 253–305 гг.

В этом смысле верхняя хронологическая граница нашего исследования (305 г.) примерно совпадает с начальной датой периодизации поздней Античности как особого этапа в истории европейской цивилизации — в 2001 г. авторы-составители коллективной монографии «Интерпретируя позднюю Античность. Исследования по постклассическому миру» (главным образом И. Браун, особенно если говорить о введении к монографии) предложили идею о долгой поздней Античности, которая начинается в 250 г. и завершается в 800 г., т. е., по сути, в их трактовке поздняя Античность продолжается целых шесть столетий[5]. Мы позволим себе воздержаться от оценок научного потенциала и перспектив данной теории, поскольку в содержательном плане этот вопрос выходит за рамки нашей работы, но, рассматривая именно проблему хронологических рамок поздней Античности, отметим, что позиция, предложенная издателями монографии 2001 г., нашла активную поддержку и среди других исследователей, особенно тех, которые публикуются в специализированном англоязычном журнале Journal of Late Antiquity, — это самый «молодой» журнал, посвященный истории поздней Античности, в основном, конечно же, греко-латинской. Первый номер журнала вышел в свет в 2008 г., авторы программных и заглавных статей номера, А. Марконе и Э. Джеймс, в целом разделяют позицию П. Брауна и принимают тезис о том, что поздняя Античность продолжалась с 250 по 800 г., при этом в их трактовке данное понятие включало в себя широкий географический ареал — не только Римскую империю (Западную и Восточную, т. е. Византию), но и Сасанидский Иран, на смену которому впоследствии пришел Арабский халифат, естественно, по мнению А. Марконе и Э. Джеймса, в понятие «поздняя Античность» следует включить и раннесредневековые варварские королевства, образовавшиеся на территории исчезнувшей Западной Римской империи[6].

Еще раз повторим — мы принципиально воздержимся от любых оценок содержания этой теории, ее значения и возможностей применения в исследованиях по западноевропейскому раннему Средневековью. Конечно же, столь долгая периодизация поздней Античности неизбежно заставляет исследователей-медиевистов полностью пересмотреть хронологию раннего Средневековья, сформулировать новые критерии, четко отделяющие «римский» и «средневековый» периоды в истории Западной Европы[7], сама по себе периодизация, предложенная П. Брауном, порождает новые вопросы и новые дискуссии среди не только медиевистов, но и востоковедов. Тем не менее мы оставим все эти проблемы за рамками нашего исследования, для нас принципиально важна верхняя хронологическая граница поздней Античности (а значит, и позднеримской истории как части позднеантичного периода), в качестве которой сегодня многими исследователями принят 250 г. Эта периодизация составляет важный тренд современной историографии, который необходимо учитывать при определении хронологических границ любого исследования, затрагивающего позднеантичный период. В соответствии с критериями, предложенными П. Брауном, мы можем заключить, что наша трактовка второй половины III в., начиная с 253 г., как части поздней Античности, а значит — и позднеримской истории выглядит вполне оправданной и аргументированной, наша периодизация находится в русле тех тенденций, которые прослеживаются в современной историографии.

Итак, главный вопрос, который мы хотели бы рассмотреть в нашей работе, — военная организация поздней Римской империи в 253–353 гг., т. е. армия как совокупность войсковых подразделений, а также процессы и механизмы взаимодействия войсковых подразделений друг с другом, динамика и характер их взаимодействия в этот период. Войсковые подразделения рассматриваются нами как структурные элементы армии, в зависимости от изменений в методах взаимодействия подразделений меняется и внутреннее устройство самой армии в целом, ее функциональное назначение. Ключевое внимание в этой теме мы хотели бы обратить на ранг, территориальные перемещения отдельных войсковых подразделений той или иной региональной армии, на участие их в различных военных кампаниях эпохи 253–353 гг., а также на командный состав той или иной региональной армии, существовавшей в данный период.

Соответственно, наша цель состоит в том, чтобы выявить внутреннюю организационную структуру всех региональных армий (как стационарных пограничных, так и мобильных экспедиционных), сложившихся и действовавших в поздней Римской империи в рассматриваемый период, т. е. определить, из каких войсковых подразделений состояли данные армии, что собой представляли и как менялись методы взаимодействия войсковых подразделений (напомним — структурных элементов той или иной армии), какие командные органы управления существовали в той или иной региональной армии в период 253–353 гг. Подчеркнем и уточним — под понятием «региональная армия» мы подразумеваем армию, которая размещалась в пределах каждого из четырех крупных регионов империи: 1) Галлия — Британия — Испания; 2) Италия — Северная Африка; 3) балкано-дунайские провинции и 4) Малая Азия — Ближний Восток.

Войсковые подразделения (алы, когорты, легионы и вексилляции), располагавшиеся в пределах каждого из регионов, составляли четыре региональные армии, каждая из которых в различные периоды, в зависимости от соображений тактики и стратегии, делилась на две войсковые группировки. Одна из группировок, пограничная, была представлена пограничными стационарными гарнизонами, которые всегда и неизменно дислоцировались на строго определенной территории, были закреплены за каким-либо одним участком границы и не перемещались в другие регионы. Вторая группировка, походная (подвижная, мобильная, экспедиционная), свободно перемещалась с одного участка границы на другой или даже с одного фронта на другой. Таким образом, каждая региональная армия состояла из войсковых подразделений различного ранга, представляя собой совокупность данных подразделений.

В рамках поставленной цели мы хотели бы рассмотреть несколько предельно важных аспектов позднеримской военной организации в указанный период, а именно:

1) определить механизм формирования вексилляций — важнейшего структурного элемента экспедиционных войсковых групп, ответить на вопрос, как создавались вексилляции, какие факторы влияли на процесс создания этих подразделений, как вексилляции участвовали в тех или иных военных кампаниях и какую роль играли в развитии позднеримской военной организации 253–353 гг.;

2) установить формы участия в военных кампаниях, а также этапы территориальных перемещений других видов войсковых подразделений (ал, когорт и легионов), уточнить набор и характер полномочий командного состава этих подразделений;

3) проследить эволюцию позднеримских экспедиционных армий, действовавших в указанный период, а именно — выявить факторы и контекст образования этих армий, уточнить длительность их существования, определить причины их расформирования или, наоборот, дальнейшего функционирования в качестве обособленной и самостоятельной войсковой группировки;

4) определить хотя бы примерно численность кадрового состава той или иной региональной армии либо той или иной экспедиционной войсковой группировки в рамках региональной армии;

5) выявить и уточнить специфику сведений различных видов источников по истории отдельных войсковых подразделений — насколько достоверны сведения источников и каковы методы их сопоставления применительно к реконструкции позднеримской военной истории 253–353 гг., определить примерные перспективы и возможности сравнительного анализа источников.

Ранее мы уже обозначили критерии в пользу выбранного нами периода исследования, здесь мы позволим себе лишь повторить предложенные аргументы — в 253 г. на императорский престол взошли Валериан, представитель древнего патрицианского рода и командующий римскими войсками на Верхнем Рейне, и его сын Галлиен, которые разделили между собой территорию империи (Галлиен получил в управление западные провинции, прежде всего — рейнскую границу, а Валериан занимался делами восточного фронта, дунайских земель и Малой Азии).

Именно в период Галлиена (сначала его совместного правления с Валерианом в 253–260 гг., а затем и единоличного правления, продолжавшегося с 260 по 268 г.) в Римской империи была создана первая в ее военной истории отдельная, независимая, обособленная и самостоятельная экспедиционная (мобильная, походная) армия, свободно перемещавшаяся на любой участок фронта вместе со своим императором. Этот тезис впервые был высказан и системно аргументирован Р. Гроссе еще в 1920 г., правда, здесь следует отметить, что Р. Гроссе считал мобильную армию Галлиена исключительно кавалерийской, отождествляя ее только с кавалерийскими силами, рассматривая ее, по сути, как совокупность кавалерийских подразделений[8]. В последующей историографии подобная трактовка получила признание и дальнейшую аргументацию — Л. де Блуа и П. Д. Бриттон, авторы общих трудов по истории правления Галлиена, оценивают мобильную армию этого императора как обособленный кавалерийский корпус, войсковую группу, которую составляли различные отряды боевой походной кавалерии (мавры, далматы, легионная конница)[9].

Тем не менее в первой главе мы предложим иную трактовку — представим доказательства в пользу того, что мобильная армия Галлиена не была исключительно конной войсковой группировкой, а включала в себя как пехотные, так и кавалерийские соединения, и более того — что вексилляции, т. е. отряды, составившие основу данной армии, были сформированы из пехотинцев и воинов-всадников, в этих отрядах служили и пешие, и конные воины. Пока же отметим, что в исследовательской литературе нет единых позиций о хронологических рамках военной реформы Галлиена — Л. де Блуа датирует создание экспедиционного войскового корпуса 254–258 гг., П. Д. Бриттон выделяет более общий период — 254–260 гг., полагая, что к 260 г. мобильная армия Галлиена была полностью сформирована. Оба автора связывают это мероприятие с теми военными кампаниями, которые Галлиен проводил на рейнской границе против аламаннов как раз во второй половине 250-х гг.[10]

В целом источниковый материал (прежде всего данные нумизматики) показывает, что военную реформу Галлиена, в результате которой он учредил обособленную экспедиционную армию, действительно следует датировать второй половиной 250-х гг. Тем не менее мы выбираем в качестве условной верхней хронологической границы нашего исследования именно 253 г. — год восшествия на престол Валериана и Галлиена, поскольку, как нам кажется, с формальных позиций эту дату следует признать точкой отсчета, рубежным, поворотным пунктом, с которого начинаются военные реформы Галлиена, а значит, и новый период истории римской армии.

Касательно же 353 г. мы уже говорили выше — дошедшие до нас книги Аммиана Марцеллина содержат сведения по периоду 353–378 гг., тогда как книги, повествующие о событиях до 353 г., к сожалению, не сохранились. Соответственно, и исследователям период позднеримской военной истории начиная с 353 г. лучше известен и намного глубже ими изучен, тогда как события и процессы, развернувшиеся до 353 г., изучены намного хуже, спорадически, сам этот период в понимании исследователей представляется разрозненным, разбитым на отдельные сюжеты, лишенным какой-либо целостной, связующей картины повествования.

Каждый исследователь, изучающий события первой половины IV в., по сути, занимается каким-то одним отдельным аспектом этой эпохи (например, Б. Блекманн и В. Портманн — гражданскими войнами между сыновьями Константина I Великого, а также проблемами политической истории, Д. Вудс и Р. Барджесс — проблемами периодизации событий и датировки источников, в основном надписей, Т. Барнс — вопросами организации христианской церкви и ее взаимоотношений с государством). При этом, что вполне естественно, внимание исследователей концентрируется в основном на эпохе Тетрархии, или Константина I, а короткий и запутанный период 337–353 гг. так и остается на периферии их интересов. Поэтому мы считаем необходимым выбрать в качестве нижней хронологической границы нашего исследования 353 г., что, как нам кажется, позволит предложить связный, последовательный и целостный образ той эпохи с позиций военного аспекта, т. е. развития армии.

Источники. Мы можем разделить источники, использованные в данной книге, на пять видов: нарративные, публицистические, законодательные, документальные (т. е. надписи и папирусы) и нумизматические (легенды монет). Перечислим только те источники, которые повествуют о событиях 253–305 гг.

Нарративные источники. За более чем столетний период изучения позднеримской военной организации (начиная с 1889 г., когда Т. Моммзен выпустил свою статью, заложившую основы для дальнейшей разработки данной темы[11]) среди исследователей уже успел сформироваться круг наиболее часто цитируемых нарративных источников, все поколения исследователей неизменно обращались и обращаются к этим текстам с целью рассмотреть различные аспекты развития позднеримской армии.

Этот круг (или список) источников можно даже признать «каноническим», стандартным и базовым при изучении позднеримской армии, каждый исследователь неизменно привлекает сведения данных источников, и наша книга — не исключение, другой вопрос, что к началу XXI в. «канонический» круг нарративных источников стал настолько общеизвестным, тексты были изучены настолько подробно, по сути — постранично, если не построчно, что перед любым современным исследователем, занимающимся вопросами позднеримской военной организации, встает предельно очевидная задача настоятельного обновления и расширения источниковой базы, т. е. включения в круг источников новых текстов и активного привлечения их сведений.

Позволим себе все же начать с перечисления тех традиционных, «классических» источников, к которым обращались все поколения исследователей до нас и к которым, конечно же, и в дальнейшем будут обращаться исследователи данной темы. В своей работе мы использовали труды Аммиана Марцеллина, Зосима, сборник биографий императоров II–III вв., известный в науке под условным названием «Писатели истории Августов», трактат Лактанция «О смертях гонителей», знаменитый сборник двенадцати латинских панегириков, составленных в основном на рубеже III и IV вв., бревиарии (краткие исторические хроники) Евтропия, Феста, Аврелия Виктора, анонимную хронику «Эпитома о Цезарях», «Хронографию» Иоанна Малалы, византийского хрониста, жившего в VI в., и конечно же, произведения Евсевия Кесарийского («Хроника», «Ономастикой», «Церковная история»)[12].

Конечно же, мы привлекли данные и историков, повествующих о событиях первой половины III в., без этого периода практически невозможно понять смысл многих процессов, происходивших уже в более позднюю эпоху, т. е. в период Тетрархии, — мы обратились к трудам Геродиана, Диона Кассия, афинского историка Дексиппа, жившего в III в.[13] Нами были учтены и данные оставивших ценные сведения по периоду Галлиена византийских хронистов Георгия Кедрена, Иоанна Зонары и Георгия Синкелла[14].

Среди давно известных и «классических», базовых источников по данному периоду необходимо назвать также авторов, живших в IV в., главным образом Юлиана Отступника, мы привлекли два его панегирика в честь Констанция II[15]. Важные и во многом уникальные данные о взаимоотношениях готов и римлян в конце III — первой половине IV в., в том числе и в плане военного сотрудничества, содержит «Гетика» — историко-этнографический труд готского историка Иордана[16], жившего в VI в., мы рассмотрели сведения этого источника с целью выявить формы привлечения готов на римскую военную службу, роль готов в пополнении дунайских пограничных гарнизонов.

Совершенно другой вид нарративных источников, к которым мы хотели бы обратиться и которые, на наш взгляд, выходят за рамки «канонического», т. е. общеизвестного круга источников по позднеримской армии, — агиографическая литература, латинские и греческие жития святых, повествующие о первом периоде т. н. Великих гонений на христианские церкви (298/299 — 304)[17]. События, о которых рассказывают данные жития, произошли в эпоху Великих гонений, когда, как известно, правил император Диоклетиан, именно он проводил массовые преследования христианских общин в пределах всей империи. Преследования христиан развернулись как в восточных, так и в западных провинциях империи[18], соответственно, до нашего времени дошла масса текстов, повествующих об этих гонениях, нас же интересуют жития, прославляющие военных мучеников — воинов римской армии, принявших мученическую смерть за христианскую веру. Авторы этих житий рассматривают страдания и пытки, перенесенные воинами, как подвиги во имя христианской веры, прославляют жизнь этих мучеников как пример нравственной стойкости и твердой приверженности христианским ценностям.

Еще в 1921 г. в своей классической базовой (хрестоматийной) работе по данной теме бельгийский исследователь-болландист И. Делее назвал жития, прославляющие мученика за веру, «эпическими» (Les passions épiques), тем самым выделив в агиографической литературе целый жанр под наименованием «эпические жития». И. Делее подразумевал тексты, которые, в отличие от более ранней христианской традиции, концентрировали внимание не на слабости и раздвоенности человека, когда тело страдает от тяги к плотским вожделениям, а душа остается чистой и стойко придерживается принципов христианского вероучения, но на героической цельной личности, в таких текстах смерть мученика мыслится как нравственный подвиг, обрастает ореолом эпической славы. Как подчеркнул И. Делее, все персонажи эпических житий, включая и главного героя, представляют собой скорее не реальных людей с набором строго индивидуальных качеств, но своеобразные типажи, во многом повторяющиеся из текста в текст[19].

Таким образом, И. Делее дал оценку эпическим житиям (в дальнейшем мы будем использовать именно этот термин для обозначения агиографических источников, повествующих о деяниях воинов-мучеников) скорее как литературным памятникам, выделил и рассмотрел основные структурные элементы художественного стиля данных текстов. Тем не менее для нашей темы предельно важны и исторические детали, те исторические реалии, которые упоминаются в ходе повествования, — как в агиографических текстах отразились отдельные исторические события, связанные с позднеримской военной организацией, и насколько верно эпические жития отразили процессы, происходившие в позднеримской армии.

В этой связи позволим себе обратить внимание на статью Д. Вудса, который в 2008 г. достаточно убедительно показал, что интенсивная и усиливающаяся христианизация армии в IV в. изменила отношение воинов к самоубийству в ситуации предстоящего и неизбежного попадания в плен — если раньше, в эпоху Республики и ранней империи, самоубийство рассматривалось воинами как единственный и даже наиболее желательный, почетный способ избежать позорного пленения, то распространившаяся в IV в. христианская идеология постепенно утвердила то положение, что истинный воин-христианин прежде всего должен быть готов перенести страдания и сознательно умереть за христианскую веру, доказать свою приверженность принципам христианского вероучения. Именно поэтому, по мнению Д. Вудса, христианская публицистика IV в. рассматривала как более предпочтительный вид смерти казнь от рук гонителя и противника христианской веры. В IV в. роль таких гонителей, подвергавших воинов-христиан пыткам и мучениям, играли сами римские императоры-язычники, в то время как с VII в. в византийской агиографической литературе утверждается образ внешнего, иноземного врага христианской религии — арабов, захватывавших в плен местное гражданское и военное население[20].

Наблюдения Д. Вудса, основанные, кстати, на успешном сопоставлении агиографических и нарративных источников (прежде всего «Деяний» Аммиана Марцеллина), показывают, что эпические жития в определенной мере все же отобразили и реальные процессы, происходившие в позднеримской армии, ее военную иерархию, административную и территориальную организацию, а также менталитет рядового состава армии. Мы не можем рассматривать житийную литературу только и исключительно как продукт художественного вымысла, плод воображения церковных авторов, идейный конструкт, который должен был всего лишь впечатлить христианскую паству и продемонстрировать примеры нравственной стойкости.

По сути, оценивая сюжеты и содержание агиографической литературы, любой исследователь неизбежно встает перед выбором — либо объявить тот или иной источник полностью исторической фикцией и отбросить все сведения жития как совершенно недостоверные, либо признать, что отдельные сюжеты, изложенные в житии, основаны на реально сложившейся практике, реально проходивших процессах, т. е. отражают историческую действительность, социальные и политические структуры общества, просто в несколько переработанном виде, адаптированном для задач художественного стиля речи.

В современной исследовательской литературе сложились два подхода к анализу и оценке агиографических текстов, повествующих о мучениках. В зависимости от того, как оценивается агиографический текст — как литературно-художественное произведение или как исторический источник, мы можем условно назвать эти подходы литературным и историческим.

Сторонники литературного подхода — П. Гемайнхардг, Н. Гартманн, Л. Григ и Э. Кастелли — оценивают жития мучеников как идеологические и богословские тексты, авторы которых ставили перед собой три главные цели: 1) прославить смерть своего героя именно как смерть мученика, а не просто как обычную смертную казнь; 2) сформировать у читателей и в целом у паствы чувство религиозной общности и солидарности, религиозного единения (по выражению Н. Гартманн — выработать «коммуникативные стратегии»); 3) изложить ход судебного процесса над мучеником в соответствии с канонами театрального представления, где христиане одерживают моральную победу над своими идейными противниками-язычниками[21]. Соответственно, по мысли сторонников литературного подхода, главная задача исследователя, работающего с агиографическими текстами, заключается в том, чтобы с помощью методов филологической критики показать, как именно агиограф стремился прославить героя своего повествования, как он создавал (конструировал) образ мученика, как пытался донести этот образ до читателя и как в целом стремился сформировать чувство христианской идентичности.

Другой подход — исторический — в лице исследователей Т. Барнса и Б. Дехандшуттера отдает приоритет именно поиску в текстах житий исторически достоверных сведений, ставит перед собой цель встроить сведения житий в общий исторический контекст того периода, о котором они повествуют. По мнению Т. Барнса, жития мучеников — это не литературный конструкт, не художественная выдумка, поскольку в основе каждого подобного текста лежал официальный юридический документ — протокол судебного заседания, на котором был осужден мученик, соответственно, главная задача исследователя состоит в том, чтобы отделить историческую реальность от художественного вымысла (фикции)[22]. В связи с этим Б. Дехандшуттер предлагает выделять в житии мученика два текста, два текстовых слоя — исторический текст, который первоначально был положен в основу жития, т. е. юридический документ (протокол), и фиктивный (вымышленный) текст, который представляет собой результат последующих авторских переработок и интерполяций агиографа, стремившегося создать на основе документа художественный образ мученика[23].

На наш взгляд, литературный подход не соответствует задачам исторического исследования, в рамках которого агиографический текст необходимо рассматривать с позиций содержания и информации — поиска в тексте сведений для воссоздания более полной и подробной последовательности событий. Оценка же таких аспектов, как стиль, замысел, идея и лексические особенности автора, относится к задачам скорее филологического, нежели исторического исследования. Соответственно, мы придерживаемся подхода, предложенного Т. Барнсом и Б. Дехандшуттером, пример этих исследователей убеждает в том, что оценка достоверности или недостоверности сведений агиографии должна исходить только из контекста того или иного жития, подобный вывод должен быть строго индивидуальным, его необходимо привязывать к содержанию, целям, задачам и стилистике того или иного текста. Мы не можем однозначно заявить, что все агиографические источники недостоверны либо они уступают по степени важности нарративным источникам, как раз наоборот, в каждом отдельно взятом тексте мы можем либо найти сведения, подтверждаемые другими видами источников, либо, напротив, выявить сведения, которые, скорее, просто выдуманы автором, представляют собой плод художественного воображения.

В этом контексте мы рассматриваем в качестве единственного критерия, который может определить достоверность или недостоверность сведений жития, сопоставление агиографического источника с документальными источниками (надписями и папирусами), а также со светскими и церковными историями, т. е. текстами, посвященными в основном военно-политической истории. И здесь мы позволим себе еще раз повторить, что каждый подобный вывод распространяется только на отдельный пассаж жития, который сравнивается и сопоставляется с другими источниками. Например, документальные источники могут подтвердить один пассаж жития, но те же источники могут опровергнуть сведения другого пассажа, более того, при формулировке выводов о достоверности/недостоверности мы, естественно, зависим от имеющейся у нас источниковой базы, от того набора и вида источников, которые мы привлечем для проверки сведений агиографии. Опять же, сам характер и количество этих источников определяются целями и задачами каждого отдельного исследователя, сферой его интересов, в нашем случае — целью изучить позднеримскую военную организацию с привлечением данных агиографии.

Руководствуясь представленными критериями, мы обратились к довольно значительному массиву агиографических текстов, повествующих не только о событиях 298/299–304 гг., но также и о втором этапе Великих гонений, развернувшемся в 306–324 гг., т. е. до начала единоличного правления императора Константина. Позволим себе перечислить эти жития, распределив их по регионам, где несли службу и/или были казнены воины-мученики:

Италия — «Деяния мученика Виктора», «Мученичество Фиделия»;

Северная Африка — протокол допроса донатистов, изданный в приложении к трудам епископа Оптата Милевитанского, «Деяния Максимилиана», о которых мы уже упоминали, «Мученичество Марцелла», «Мученичество ветерана Типасия», «Мученичество св. епископа Феликса», «Мученичество св. Петра Атталийского» (эфиопская версия, переведенная на английский язык), «Мученичество св. Салсы»;

балкано-дунайские провинции — «Мученичество св. Симпрониана, Клавдия, Никострата и Симпликия» (также известно как «Мученичество четырех, увенчанных венком» — Passio sanctorum quattuor coronatorum), «Жизнь св. дукса Галликана», «Жизнь св. пресвитера Эпиктета и монаха Асциона»[24];

Египет — «Деяния св. Филеаса», «Деяния св. Мены» (BHG³ 1250), «Мученичество св. Вара» (BHG³ 1862), «Жизнь св. Пахомия» (версия I по нумерации Ф. Алкена);

Лазика (современная Абхазия в Грузии) — «Мученичество Орентия и его сподвижников»;

Галлия — «Мученичество агаунских мучеников»;

Малая Азия (за исключением Каппадокии и Малой Армении) — «Мученичество св. рекрута Феодора»[25];

Каппадокия и Малая Армения — «Мученичество св. Меркурия»[26].

При работе с агиографическими источниками мы будем обращать преимущественное внимание на два непосредственно связанных с нашей темой вопроса — 1) в каком войсковом подразделении служил тот или иной воин-мученик и 2) где размещалось это войсковое подразделение, в какой провинции дислоцировалась войсковая часть. Также мы рассмотрим упоминания военных рангов и должностей, которыми обладал мученик, более того, эпические жития, как правило, содержат множество сведений о должности, которую занимал командующий той или иной войсковой частью, особенно в случае, когда речь идет о подразделении, где служил главный герой жития. По сути, можно признать, что агиографические тексты в целом довольно информативны, они дают сведения о рядовом составе войскового подразделения, а также о его командных структурах, другой вопрос, что мы должны проверять эти сведения, сопоставлять их с данными документальных и других нарративных источников.

Но помимо эпических житий, корпус нарративных источников содержит немалое количество других малоучтенных и малоразработанных текстов, которые можно отнести к светским и церковным «историям», т. е. к хроникам и более обширным историческим трудам, повествующим о событиях военнополитической и религиозной истории. Эти тексты также слабо привлекаются исследователями для изучения позднеримской армии, они явно находятся на периферии исследовательского интереса, поэтому мы обратились к данным произведениям с целью извлечь из них сведения по позднеримской военной организации.

Прежде всего среди этих произведений следует назвать фрагментарно сохранившуюся «Историю Константина», написанную афинским историком Праксагором, — к сожалению, этот текст не дошел до нас в полном объеме, отдельные выдержки (в количестве всего двух небольших пассажей) из труда Праксагора сохранил византийский патриарх Фотий, живший, как известно, в IX в. Точное время жизни Праксагора неизвестно, тем не менее из слов Фотия вполне ясно, что афинский историк жил во времена Константина I Великого и, таким образом, был современником императора. В своем недавнем исследовании Р. Смит предположил, что Праксагор родился между 306 и 316 гг., а его литературная деятельность продолжалась в целом до 346 г. По мнению Р. Смита, свой главный труд Праксагор написал между 327 и 337 гг.[27]

Мы обратились и к совершенно новому источнику, введенному в оборот совсем недавно, в 2014 г., — это неизвестные ранее фрагменты «Истории» Дексиппа, еще одного афинского историка, жившего на этот раз в III в. Данные фрагменты сохранились в рукописи из собрания Национальной библиотеки Австрии в Вене Find. hist. gr. 73, fol. 192–195, текст фрагментов был опубликован Г. Мартином и Я. Грусковой[28]. Новонайденные венские фрагменты Дексиппа содержат ценнейшую информацию о численном составе римской походной (полевой) армии, т. е. армии, которая непосредственно участвовала в военных экспедициях на момент середины III в., венская рукопись Дексиппа повествует о битве императора Деция с готами, состоявшейся в 251 г.

Важную роль в изучении римско-персидского противостояния и борьбы двух держав за контроль над Великой Арменией в эпоху Тетрархии (284–324) играют армянские источники — мы имеем в виду «Историю Армении» Агафангела, первого армянского историка, легендарного родоначальника армянской историографии, безотносительно к тому, кто скрывался под этим условным именем[29].

Не менее ценные сведения, зачастую даже уникальные, не встречающиеся в греко-латинских источниках, содержат и грузинские исторические хроники, известные под общим названием «Картлис Цховреба» («Летописи Картли»), Этот летописный свод состоит из нескольких исторических произведений. Как показал в своей классической статье К. Туманофф, «Картлис Цховреба» возникли как единый сборник в XI в. благодаря редакторской работе Леонти Мровели, епископа города Руиси в Грузии, объединившего несколько летописей в один большой корпус[30]. В современной историографии благодаря фундаментальному труду С. Раппа доказано, что Леонти был всего лишь именно редактором, но не автором данных летописей, он объединил те хроники, которые были написаны уже до него, в основном на рубеже VIII и IX вв.[31]

В 1996 г. Р. Томсон осуществил и издал английский перевод «Картлис Цховреба»[32], по которому мы и будем цитировать данный источник. Мы обратились к входящим в состав этого летописного свода хроникам «История царей Картли» и «Жизнь Вахтанга Горгасала», содержащим сведения по римско-персидским войнам, развернувшимся в эпоху Диоклетиана (284–305). Они позволяют выявить роль и участие Грузии (царства Картли) в римско-персидском противостоянии, помогают раскрыть некоторые аспекты и контекст создания некоторых позднеримских войсковых подразделений, навербованных из народов Южного Кавказа и Армянского нагорья, эти детали не прослеживаются в греко-латинских источниках, которые просто не упоминают данные сюжеты.

Из греко-латинских источников, в равной мере остающихся малоизвестными для специалистов по позднеримской армии, необходимо назвать анонимную компилятивную хронику «Латинские извлечения варвара» {Excerpta Latini Barbari), фрагментарно сохранившуюся «Хронику» Ипполита Римского, написанную в первой половине III в. (по мадридской рукописи, опубликованной А. Бауером в 1906 г.), а также созданный уже в византийский период исторический труд «Пасхальная хроника». Все эти источники дают массу ценных сведений по римско-персидским отношениям в конце III — первой половине IV в., раскрывают такие сюжеты, как привлечение и процесс рекрутирования народов Южного Кавказа и Армянского нагорья в римскую армию в эпоху Тетрархии[33].

Публицистические источники. К категории публицистических источников мы отнесли административные и военные трактаты, т. е. тексты, которые посвящены не изложению событий военно-политической истории, но отдельным институтам военной, территориально-административной и социальной организации позднеримского государства. Мы обратились к трактатам Иоанна Лидийского (или Лида), Вегеция («Эпитома военного дела», подробно рассказывающая о внутренней структуре римского легиона), псевдо-Гигина («Об устройстве военных лагерей» — De munitionibus castrorum), а также к административному справочнику (списку провинций и военных должностей) Notitia Dignitatum[34]. Касательно Notitia Dignitatum следует отметить, что это важнейший источник по административной и военной организации поздней Римской империи, именно Notitia Dignitatum предельно подробно и основательно перечисляет все войсковые подразделения той или иной провинции империи, по сути, дает полный обзор территориального распределения военных гарнизонов в масштабах всей империи. Другой вопрос, что проблема датировки Notitia Dignitatum сама по себе вызывает оживленные дискуссии вплоть до сегодня — когда была составлена Notitia, какой период она отражает, какой временной эпохе соответствуют сведения отдельных глав этого источника.

Проблема во многом осложняется тем, что Notitia как единый документ состоит из двух текстов — западного и восточного списков, содержащих, соответственно, перечни военных и гражданских должностей западной и восточной половин империи. В современной исследовательской литературе (К. Цукерман, Б. Потье, А.-Μ. Кайзер) составление восточного списка Notitia датируется 398–405 гг.[35] Касательно же западного списка Notitia мы ограничимся ссылками на самую новую, последнюю по времени (издана в 2000 г.) работу, где разбирается проблема датировки западного списка. Μ. Куликовски выдвинул идею, что текст Notitia по западной половине империи в основной своей части был составлен около 419 г., именно в этой редакции западный список Notitia дошел до наших дней[36]. В дальнейшем мы будем придерживаться этих хронологических рамок при анализе содержания западного списка Notitia (подчеркнем — именно содержания, т. е. сведений по отдельным провинциям, гражданским чиновникам и войсковым подразделениям, без учета времени составления западного списка Notitia как отдельного документа).

Законодательные источники. Корпус законодательных источников, в отличие от нарративных, достаточно традиционен, поскольку позднеримская эпоха оставила нам два грандиозных сборника императорских конституций, многие из которых были посвящены военным вопросам, а именно Кодекс Феодосия, изданный в 438 г., и Кодекс Юстиниана, созданный, как известно, комиссией юристов во главе с Трибонианом в 529–534 гг.[37] Особенно важное значение для нас приобретает книга VII Кодекса Феодосия, почти полностью посвященная военным аспектам позднеримского государства.

Тем не менее некоторые императорские конституции (законы), изданные в основном в период Тетрархии, не вошли в состав Кодексов Феодосия и Юстиниана, эти законы сохранились в сборниках «Ватиканские фрагменты» и «Сравнение моисеевых и римских законов» (Mosaicarum et romanarum legum collatio)[38], к которым мы также обратились в нашей книге.

Документальные источники (надписи и папирусы). Давая общую характеристику надписям и папирусам как источникам по истории и организационной структуре позднеримской армии, следует подчеркнуть, что привлечение сведений этих документов позволяет выявить два важнейших аспекта — территориальные перемещения того или иного войскового подразделения в различные временные периоды, а также статус данного подразделения в позднеримской военной иерархии (естественно, на тот момент, когда были составлены надпись или папирус, упоминающие войсковую часть).

Рассмотренные нами папирусы по большей части представляют собой финансовые ведомости — в основном из Египта. Эти ведомости подробно указывают, какие нормы денежного и продовольственного снабжения (анноны) должны были получать воины того или иного подразделения[39]. Папирусы довольно четко сообщают и о кадровом составе подразделения — указывается количество воинов в том или ином гарнизоне, приводятся их имена и должности. Конечно же, папирусы по большей части ограничиваются только сведениями по Египту, поскольку почти все они происходят из этой провинции (как известно, наибольшее скопление папирусов зафиксировано на территории древнего города Оксиринх в Нижнем Египте, к юго-востоку от современного Каира), тем не менее следует отметить, что сопоставление папирусов с другими источниками — как эпиграфическими (надписями), так и нарративными — дает возможность проследить территориальные перемещения того или иного подразделения из Египта в другие провинции и наоборот, по сути, мы можем установить различные этапы территориального размещения войсковой части, рассмотреть ее историю в географической и (самое главное!) хронологической последовательности.

Повторим, папирусы дают сведения и о том, какие должности занимали воины, тем самым эти документы сообщают о военной иерархии, рангах и титулах позднеримской армии, помогают выявить и проследить динамику, эволюцию военной иерархии, а также определить командную структуру того или иного подразделения. В нашей книге мы обратились к большому количеству папирологических документов, многие из них опубликованы в различных журналах или в сборниках по материалам папирологических конгрессов, но для удобства мы позволим себе перечислить только те папирусы, которые опубликованы или перепечатаны в специальных и многотомных каталогах (сборниках, сводах, собраниях), где представлены уже все документы, объединенные по принципу происхождения, содержания, техники письма и т. д.[40] Такие каталоги, в отличие от разрозненных и разбросанных журнальных публикаций, позволяют наиболее быстро получить доступ к большому массиву документов, тем более что сегодня, с учетом новых информационных технологий, библиографическая работа по поиску необходимого папируса в том или ином каталоге во многом облегчается благодаря электронной базе данных Университета Дьюка в Северной Каролине, США (Duke Databank of Documentary Papyri, ресурс выложен на сайте papyri.info) — любой интересующийся пользователь может не только узнать номер папируса в том или ином каталоге (а также и в периодическом серийном издании), но и предварительно ознакомиться с содержанием папируса. Подчеркнем — мы использовали электронный архив Университета Дьюка исключительно в качестве вспомогательного поискового инструмента, если тот или иной папирус подходил по содержанию к нашей теме (т. е. упоминал войсковое подразделение), мы, естественно, обращались к печатному оригиналу документа в соответствующем каталоге и цитировали папирус только по его печатному (бумажному) изданию.

Следуя всем перечисленным критериям, назовем основные папирологические каталоги (корпусы, сводные издания), которые мы использовали в нашей книге: папирусы со Среднего Евфрата, опубликованные Д. Фесселем и Ж. Гаску в 1995–2000 гг., оксиринхские папирусы (тома I, IX, XLI), папирусы из библиотеки Бетти Честера в Дублине, папирусы из Феадельфии, корпус папирусов, представляющий собой корреспонденцию Аврелия Сакаона, крупного египетского землевладельца, жившего в первой половине IV в. (т. н. архив Аврелия Сакаона), два папируса из коллекции Страсбургского университета (один в поэтической форме рассказывает о военных походах Тетрархов, другой представляет собой военно-финансовую ведомость), каталог папирусов из коллекции Берлинского государственного музея: серия «Берлинские греческие документы» (Berliner Griechische Urkunden, BGU, том XI), знаменитая периодическая серия «Собрание греческих документов из Египта» (Sammelbuch griechischer Urkunden aus Aegypten, том XII), хрестоматии Л. Митгайса и У. Вилькена, серия «Греческие и латинские папирусы», издаваемая во Флоренции (Papiri greci e latini, тома IV и IX), архив Флавия Абиннея — переписка римского военного офицера, служившего в Египте и возглавлявшего один из местных пограничных гарнизонов, а также каталог папирусов из коллекции Б. Гренфелла (том II)[41].

В соответствии с тем же критерием мы перечислим и издания надписей, т. е. эпиграфических документов, с одним только исключением — с 1889 г. в Париже регулярно издается периодический журнал L'Année épigraphique («Эпиграфический ежегодник», аббревиатура — АЕ, при цитировании также указываются год издания и номер надписи, для большей точности мы будем указывать и страницы, где опубликована та или иная надпись), в котором публикуются все латинские и греческие надписи, изданные в течение того или иного года. Если быть более точным, АЕ представляет собой сводный каталог, где в основном перепечатываются надписи, опубликованные в различных оригинальных серийных изданиях (журналах), тем не менее авторы-составители данного каталога вносят исправления и предлагают новое чтение некоторых надписей — либо всего текста, либо отдельных строк. Периодический каталог L'Année épigraphique значительно облегчает работу исследователя, поскольку в каждом его выпуске фактически сводятся все надписи, разбросанные по разным журналам. К тому же ценность «Эпиграфического ежегодника» заключается в том, что он содержит ценные библиографические, справочные данные (в каком издании опубликована та или иная надпись), дает возможность предварительно ознакомиться с текстом эпиграфического документа.

Большинство надписей, которые мы использовали в нашей книге, представляют собой тексты на надгробных (мемориальных) плитах, т. е. эпитафии. Немалую долю составляют и посвятительные надписи, прославляющие того или иного императора. Третий тип надписей, к которым мы обратились, — это строительные надписи, где упоминается о возведении различных оборонительных сооружений[42]. Все указанные виды надписей объединяет один сюжет, благодаря которому мы и привлекли эти документы к исследованию: они упоминают различные войсковые подразделения и воинов, которые в них служили. Наличие подобных сведений делает эпиграфику, и особенно — надгробные эпитафии, незаменимым источником при изучении территориальных перемещений и военного ранга того или иного подразделения.

Надгробные эпитафии сообщают нам и детали повседневной жизни воина — сколько лет и в каких войсковых частях он служил, в каком возрасте умер, более того, эпитафии, равно как и строительные надписи вместе с посвятительными, содержат данные по ономастике, поскольку они упоминают имя того или иного воина. Тем самым надписи позволяют определить этническое происхождение воина, благодаря сведениям эпиграфики мы можем выявить, где родился воин. По сути, надписи дают возможность более или менее подробно проследить длительную историю войскового подразделения, установить этапы и хронологию его территориальных перемещений, ответить на вопрос о методах комплектования, сроках службы и этническом составе той или иной войсковой части.

Конечно же, мы обратились к сведениям и тех надписей, что были опубликованы в отдельных статьях, но, как и в случае с папирусами, для удобства перечислим во Введении только каталоги надписей, т. е. многотомные серийные издания, которые и составляют основу корпуса эпиграфических источников для любого исследователя позднеримской армии. Что касается надписей, опубликованных в журнальных статьях, мы будем цитировать и разбирать их содержание непосредственно в тех главах, к которым эти надписи относятся как в тематическом, так и в хронологическом плане. Позволим себе перечислить те каталоги надписей, которые мы использовали в нашей книге, — важнейшее место среди них до сих пор занимает монументальный и эпохальный «Корпус латинских надписей» (Corpus Inscriptionum Latinarum, CIL), издававшийся с 1863 по 1959 г. и на сегодня насчитывающий 16 увесистых томов, каждый из которых, в свою очередь, включает в себя не меньше 4 или 5 выпусков[43]. «Корпус латинских надписей» все еще не потерял своего значения, он сохраняет предельную важность и актуальность для любого исследователя римской истории, интересующегося в основном эпохой империи начиная с правления Октавиана Августа.

Не утратили своего значения и два других «классических» каталога, к которым в обязательном порядке должен обращаться любой исследователь позднеримской армии, — трехтомный сборник «Избранные латинские надписи» (Inscriptiones Latinae Selectae}, подготовленный и изданный Г. Дессау в 1892–1916 гг., а также 1 том изданного под редакцией Э. Диля сборника «Древнехристианские латинские надписи», содержащий целую главу, где опубликованы эпитафии позднеримских воинов[44].

Важное значение для исследователя позднеримской армии приобретают каталоги надписей, обнаруженных на территории отдельных регионов и стран, таких как Венгрия, Румыния, Болгария, Югославия (в основном Хорватия и Словения), Египет (Александрия), Алжир[45]. В этой связи следует упомянуть и знаменитые многотомные каталоги «Надписи Греции» (Inscriptiones Graecae, тома X, XIV), «Корпус греческих надписей» (Coprus Inscriptionum Graecarum, том IV), «Избранные греческие надписи Востока» (Orientis Graecae Inscriptiones Selectae, том II), «Собрание греческих надписей» (Sylloge Inscriptionum Graecarum, том II), изданные еще в XIX — начале XX в., а также надписи из отдельных провинций Римской империи (Верхняя Мезия и Дакия)[46]. Отдельно следует упомянуть каталоги надписей ближневосточных провинций империи, несомненная пальма первенства принадлежит здесь в основном трем каталогам — «Латинские и греческие надписи Сирии» (том XIII, часть 1), «Публикации Принстонского университета. Археологические экспедиции в Сирию в 1904–1905 и 1909 гг.» (части 2 и 3), а также старый сборник «Латинские и греческие надписи Сирии», изданный У. Г. Уаддингтоном еще в 1870 г.[47]

Несколько слов мы хотели бы сказать о критериях датировки надписей, затрагивающих своим содержанием период 253–353 гг. (в том числе события 253–305 гг.) Естественно, самый очевидный и легкий критерий — имена консулов и/или императоров, по упоминанию имен этих государственных лиц мы можем четко датировать надпись тем или иным годом. Как известно, римляне вели счет лет по консулам, поэтому консульские должности представляют для нас один из важнейших и наиболее очевидных, несомненных критериев датировки эпиграфических памятников, то же самое мы можем сказать и об именах императоров.

Совершенно другой вопрос — когда в надписи отсутствуют имена консулов и/или императоров и текст просто упоминает того или иного воина. Здесь нам на помощь приходит ономастика, т. е. сведения о родовых именах воинов. В серии своих статей, посвященных в основном материалам из Египта, Дж. Кинен пришел к выводу, что вплоть до эпохи Константина I Великого, когда он окончательно установил свое единовластие во всей империи (т. е. до 324 г.), все представители военной и гражданской администрации носили родовые имена Aurelius (Аврелий) или Valerius (Валерий), поскольку это были родовые имена Диоклетиана и других правителей-тетрархов, в то время как после 324 г. главным родовым именем стало имя Flavius, принадлежавшее Константину и представителям его династии[48].

Несмотря на то что в своих работах Дж. Кинен рассмотрел папирологический материал в основном из Египта и в целом ограничился только этим регионом, мы полагаем, что его выводы можно распространить и на другие провинции империи. Подобные процессы должны были приобрести официальный и обязательный характер в масштабах всей империи. В 1994 г. Б. Сальвей поддержал позицию Дж. Кинена, уточнив хронологические детали процесса смены имен среди чиновников. Б. Сальвей проследил, что вплоть до 316 г. имена Aurelius и Valerius были наиболее распространенными среди представителей гражданской и военной администрации в масштабах всей империи, в то время как с 316 г. их постепенно начинает заменять имя Flavius. При этом первоначально данный процесс развернулся только в тех регионах, которые перешли под управление Константина по итогам военного конфликта с его противником Лицинием, т. е. в западных балкано-дунайских провинциях (т. н. Западный Иллирик), в то время как после 324 г., когда Константин полностью разгромил Лициния и избавился от всех своих конкурентов, имя Flavius распространилось на всей территории империи[49].

Следовательно, мы в равной мере будем придерживаться данных критериев в случае, если в надписи упоминаются только имена самих воинов: при наличии имен Aurelius и Valerius мы будем датировать эпитафию общим периодом до 324 г., т. е. эпохой Тетрархии, если же надпись наделяет воина именем Flavius, мы предложим датировку после 324 г. Естественно, в этой ситуации мы должны понимать, что критерий родовых имен позволяет лишь определить условную временную границу, дату, которая разделяет время на период до и после определенного события (т. е. до и после установления полного единовластия Константина во всей империи), — своеобразный terminus ante и одновременно post quem, но чтобы определить более точную датировку, поместить эпиграфический памятник в более узкие хронологические рамки, мы, конечно же, должны, во-первых, исходить из всего содержания текста надписи, во-вторых, четко сопоставлять текст документа с другими источниками, прежде всего нарративными.

На наш взгляд, сопоставление с нарративными источниками позволит восстановить тот военно-политический контекст, в котором была создана надпись, те процессы, в ходе или по итогам которых она и была составлена. Несомненно, мы признаем, что восстановление контекста как исследовательский процесс будет представлять собой гипотезу, реконструкцию событий, но, к сожалению, если в надписи отсутствуют имена консулов или императоров, т. е. точные хронологические критерии, мы должны исходить из более общих критериев датировки, таких как имена воинов.

Нумизматические источники. В рамках периода 253–305 гг. при анализе нумизматических данных мы будем рассматривать в основном легенды монет, чеканившихся в ряде крупных городов империи (в Медиолане, Риме, Трире) в период правления Галлиена (253–268) и различных узурпаторов, с которыми боролись Галлиен или его преемники (эти узурпаторы: Авреол — 267–268 гг.; Постум — 260–268 гг.; Викторин — 269–271 гг.).

Монеты же Галлиена (медиоланская эмиссия) позволяют определить, какие легионы послужили материалом для создания мобильной (экспедиционной) армии, вместе с которой Галлиен воевал против германцев и узурпаторов. Благодаря монетам из Медиолана мы можем проследить, как формировалась экспедиционная армия Галлиена, что представляла собой организационная структура этой армии на начальном этапе ее развития. Монеты узурпаторов Авреола, Постума и Викторина дают возможность уточнить роль конницы в гражданских междоусобицах второй половины 260-х гг., более того, они отвечают на вопрос, какие легионы поддержали самих узурпаторов и тем самым выступили против законного императора.

Лучшее и наиболее полное издание «военных» эмиссий Галлиена и названных узурпаторов содержит монументальный каталог «Римские императорские монеты» (Roman Imperial Coins, принятая в науке аббревиатура — RIC), тома VA, VB и VII, мы будем цитировать легенды монет по этому каталогу[50]. Вместе с тем мы обратились также и к более новому каталогу «легионной» эмиссии Галлиена, подготовленному известным австрийским нумизматом-антиковедом Р. Гоблем и изданному в 2000 г. В данном случае нас интересовала таблица под номером 29, помещенная в приложении к тексту основного исследования и содержащая легенды не только старых, но и новых монетных образцов медиоланской «легионной» эмиссии Галлиена[51].

Каталог, подготовленный Р. Гоблем (условное сокращение, принятое для обозначения ссылок на труд Р. Гобля, — G, по заглавной букве фамилии автора, в дальнейшем мы будем придерживаться этого сокращения при ссылках на каталог в основном тексте нашей работы), на сегодня представляет собой самый новый свод монетных образцов эмиссии Галлиена, но следует подчеркнуть, что новые образцы, введенные в оборот Р. Гоблем, перечисляют те же самые легионы, которые упоминаются и в старом каталоге RIC V, части А и В, другими словами, таблица 29 из каталога Р. Гобля включает в себя те же наименования, что и таблицы из каталога RIC.

Очевидно, наши знания о тех легионах, которые участвовали в формировании мобильной армии Галлиена (точнее, воины которых пополняли ряды этой армии), зависят от дальнейшего прогресса в накоплении нумизматических данных. Совершенно не исключено, что «легионная» (медиоланская) эмиссия Галлиена на самом деле упоминала намного больше легионов, чем таблицы, содержащиеся в каталогах Р. Гобля и RIC, но мы сможем выявить эти новые легионы, не учтенные в уже изданных каталогах, только благодаря увеличению количества самих монетных образцов медиоланской эмиссии. Другими словами, только если эти новые образцы будут упоминать легионы, не зафиксированные в старых, уже давно известных монетных коллекциях, исследователи получат возможность расширить и уточнить свои знания о внутренней организационной структуре мобильной армии Галлиена, смогут выявить новые легионы, которые приняли участие в создании этой армии, а также установить и определить формы данного участия, понять, как именно легионы были связаны со становлением и развитием мобильной экспедиционной войсковой группировки Галлиена.

Датировка монет Галлиена (его «военной» медиоланской эмиссии) до сих пор вызывает в историографии самые оживленные дискуссии. М.-Р. Альфельди датировала «военную» серию монет 259–260 гг., исследовательница связала упоминание легионов в медиоланской эмиссии с военными кампаниями Галлиена против готов на дунайской границе, которые развернулись в 255–257 гг. и потребовали от Галлиена создания мобильной экспедиционной армии. Собственно, легенды монет, по ее мнению, как раз и упоминают эту армию, точнее, те подразделения, из которых она состояла, т. е. вексилляции — 52 отряды, выделенные из состава различных пограничных легионов империи[52].

Й. Фитц предположил, что медиоланскую «военную» эмиссию Галлиена следует датировать рубежом 260 и 261 гг., по мнению исследователя, монеты с легендами, упоминающими названия легионов, были выпущены по случаю триумфального возвращения Галлиена в Рим после победоносного завершения его военных кампаний против аламаннов на рейнской границе и различных узурпаторов в балкано-дунайских регионах, эти монеты, как отметил И. Фитц, прославляют победы Галлиена. Согласно хронологии, которую предложил И. Фитц, осенью 260 г. император прибыл в Рим, полностью завершив все боевые действия, в начале же следующего, 261 г. Галлиен распорядился отчеканить монеты, прославляющие его военные таланты и успехи и вместе с тем в равной мере прославляющие и те пограничные легионы, которые отправили в армию Галлиена свои вексилляции. Сама же мобильная армия (или экспедиционный войсковой корпус), состоявшая из вексилляций, вместе с которыми Галлиен воевал против внешних и внутренних противников, по мнению И. Фитца, была учреждена в 256–257 гг.[53]

Л. де Блуа пришел к выводу, что медиоланскую серию монет следует датировать 258–259 гг., когда Медиолан приобрел собственный монетный двор, т. е. право чеканки монеты. По мнению Л. де Блуа, монеты, изданные в Медиолане, отражают факт размещения в городе отрядов боевой мобильной кавалерии Галлиена. Эти отряды, по оценке исследователя, составляли основу экспедиционной армии Галлиена. Л. де Блуа полагает, что Галлиен создал свою боевую кавалерию в 254–258 гг., главной ее задачей была оборона Северной Италии от нападений со стороны аламаннов, а впоследствии, с 260 г., — и от возможных вторжений со стороны галльского узурпатора Постума. Таким образом, в отличие от М.-Р. Альфельди, Л. де Блуа рассматривает армию Галлиена как совокупность отрядов мобильной конницы, которая в основном пребывала в Северной Италии и прежде всего воевала против аламаннов как на италийском фронте, так и на рейнской границе[54].

П. Д. Бриттон датировал медиоланскую эмиссию Галлиена 257 г., именно тогда Галлиен сформировал отряды летучей кавалерии. Вслед за Л. де Блуа исследователь полагает, что Галлиен создал новые кавалерийские подразделения для борьбы с аламаннами, которые тогда были главными противниками империи в пределах ее западных провинций. В целом П. Д. Бриттон оценивает создание мобильной конницы Галлиена как длительный процесс, растянувшийся на 6 лет, с 254 по 260 г. К 260 г. мобильный войсковой корпус Галлиена представлял собой уже полноценную и независимую армию, перемещавшуюся вместе со своим императором по всем участкам границы[55].

К. Кинг подчеркнул, что датировка медиоланской «легионной» эмиссии Галлиена падает на рубеж 260 и 261 гг., т. е. эти монеты чеканились в конце 260 и в начале следующего, 261 г. По мнению К. Кинга, «легионная» эмиссия Галлиена прославляет те легионы, которые выделили из своего кадрового состава боевые вексилляции и отправили их в мобильную армию Галлиена, эта армия, или войсковая группировка, состоявшая из вексилляций, располагалась в Милане с целью защиты Северной Италии от вторжений со стороны аламаннов и галльского узурпатора Постума[56].

Ж.-Кл. Тири пришел к выводу, что монетная эмиссия Галлиена, упоминающая пограничные легионы, включала в себя три фазы, три последовательных этапа, каждый из которых отражал те или иные военные победы и кампании императора. Первый этап исследователь датирует коротким промежутком между серединой 260 г., когда Постум, наместник германских провинций, узурпировал императорскую власть, и осенью того же года, когда Галлиен одержал решительные победы над аламаннами и вернулся со своими войсками в Милан. Второй этап, по мнению Ж.-Кл. Тири, состоялся между осенью 260 г. и 10 декабря того же года. И наконец третий этап падает на совсем небольшой отрезок времени — с 10 декабря 260 г. по 1 января 261 г. Как отмечает исследователь, медиоланская эмиссия Галлиена чеканилась в довольно тяжелый для империи период, поэтому и количество монетных образцов каждого из этапов распределено неравномерно, дошедшие до нас монеты, изданные в ноябре и декабре 260 г., значительно уступают по количеству образцам, выпущенным в свет во время первого и третьего этапов. Ж.-Кл. Тири смог обнаружить только две новые монеты, которые, по его мнению, можно совершенно точно отнести ко второму этапу военной («легионной») эмиссии Галлиена[57].

Ввиду значительных разногласий среди исследователей по вопросу о датировке медиоланской эмиссии Галлиена мы будем придерживаться той позиции, которая представлена в V томе каталога Roman Imperial Coins. Авторы-составители этого тома датировали «военную» эмиссию Галлиена 258–259 гг., мы же в данном случае последуем их точке зрения, примем предложенную датировку в качестве условной хронологической границы.

Историография

Западная историография

Историю изучения позднеримской армии в западной историографии мы можем условно разделить на два периода — до и после 1969 г., т. е. до и после выхода в свет фундаментальной диссертации Д. Хоффманна «Позднеримское подвижное войско и Notitia Dignitatum», которая до сих пор остается лучшим исследованием по данной теме. Позволим себе в общих чертах проследить развитие западной историографии как до, так и после 1969 г., сосредоточив свое внимание прежде всего на важнейших тенденциях, методологических и концептуальных поворотах, на динамике сюжетов, а также на приоритетах, которые ставили перед собой исследователи в разные периоды.

Начало изучению этой темы, как и многих других вопросов античной истории, положил Т. Моммзен в своей статье «Римское военное развитие со времен Диоклетиана», изданной в 1889 г. Наиболее важные идеи, сформулированные Т. Моммзеном, сюжеты, рассмотренные немецким исследователем, а также выводы по отдельным, частным аспектам позднеримской военной организации заложили основу для последующего изучения данного вопроса уже в XX в.

Как нам кажется, главный вывод Т. Моммзена, до сих пор не утративший своего принципиально важного значения, — тезис о том, что позднеримская армия в целом делилась на две категории войск: 1) пограничные стационарные гарнизоны, которые постоянно дислоцировались на различных фронтах империи (дунайском, рейнском и ближневосточном), и 2) полевые (мобильные) отряды palatini и comitatenses, которые размещались либо в резиденциях императоров, либо в крупных городах империи, из них формировали экспедиционные войсковые группы, перемещавшиеся по всем фронтам вместе со своим императором в зависимости от возникновения военной угрозы[58].

Т. Моммзен проследил эволюцию возникновения экспедиционных войсковых группировок. По его мнению, они восходят к эпохе Диоклетиана — этот император создал мобильные гвардии, которые находились при дворе каждого правителя-тетрарха и сопровождали его во всех военных кампаниях, Константин же впоследствии полностью преобразовал мобильные гвардии в полноценную полевую армию за счет уменьшения численного состава пограничных войск — часть из них были отведены с границы и включены в состав экспедиционной армии Константина[59]

По мнению Т. Моммзена, со времен Константина I Великого пограничные гарнизоны рассматривались как менее престижные подразделения по сравнению с отрядами мобильной (экспедиционной) армии, которые теперь считались основой военных сил империи[60]. Тем не менее Т. Моммзену же принадлежит и идея о том, что именно Диоклетиан, а не Константин в значительной мере раздробил старые пограничные легионы, до этого насчитывавшие каждый 6000 человек, на более мелкие соединения, численный состав которых не превышал 1000 человек. Эти новые легионы находились под командованием уже не префекта, а офицера более низкого ранга трибуна[61].

Как видно даже из названия статьи, Т. Моммзен возводит происхождение основных институтов позднеримской армии к эпохе Диоклетиана и Константина, рассматривает их военные реформы как последовательный, поэтапный, а самое главное — непрерывный, продолжающийся процесс, когда каждый из императоров вносил свой вклад в развитие и изменение организационной структуры позднеримской армии. Принципиально иную трактовку данного вопроса предложил Э. Риперлинг в небольшой статье, изданной им в 1903 г. — по его мнению, позднеримская армия берет начало не в реформах Диоклетиана или Константина, в своей основе она восходит к военной политике двух императоров — Галлиена и Аврелиана (270–275), правивших еще до Диоклетиана.

Э. Риттерлинг рассмотрел многочисленные источники, упоминающие отряды мобильной далматской конницы (в том числе и папирусы, что особенно важно для нас), и пришел к выводу, что эти отряды существовали задолго до Диоклетиана, еще при императоре Галлиене и его ближайшем преемнике Клавдии II Г отеком, уже в тот период далматская кавалерия представляла собой наиболее важную и привилегированную часть мобильной армии, созданной Галлиеном. Согласно Э. Риттерлингу, многие отряды далматской кавалерии, которые в позднеримский период размещались на ближневосточной границе империи, восходят по происхождению как раз к эпохе Галлиена. Новый преемник Галлиена, Аврелиан, перевел эти подразделения на Ближний Восток в 273 г. для борьбы с мятежным Пальмирским царством, а после разгрома Пальмиры оставил далматскую конницу в Сирии и других ближневосточных провинциях в качестве постоянных гарнизонов. Позже, при Диоклетиане, подразделения далматов получили привилегированный титул promoti, многие из них вошли в состав позднеримской экспедиционной армии[62].

Следуя выводам Т. Моммзена и Э. Риттерлинга, в 1920 г. Р. Гроссе выпустил первое обобщающее исследование по позднеримской армии в виде книги, она называлась «Римская военная история от Галлиена до начала византийского фемного управления» и охватывала долгий период от середины III в. и вплоть до эпохи византийского императора Ираклия, правившего уже в VII в. (610–641). Вряд ли можно сказать, что Р. Гроссе предложил принципиально иной или новый уровень осмысления проблемы, скорее он во многом повторил уже высказанные ранее позиции Т. Моммзена и Э. Риттерлинга.

Р. Гроссе вновь подчеркнул, что своими реформами Диоклетиан раздробил старые пограничные легионы на более мелкие войсковые соединения (по оценке исследователя, один легион мог быть разделен даже на 7 подразделений), каждое из них насчитывало не более 1000 человек. В отличие от Т. Моммзена, Р. Гроссе все же полагал, что в период Диоклетиана существовали полноценные экспедиционные армии, которые, в свою очередь, состояли из вексилляций, — каждая из таких армий представляла собой совокупность вексилляций, вексилляции же были выделены из пограничных легионов.

Собственно, по мнению Р. Гроссе, создание экспедиционных армий произошло как раз за счет уменьшения численности кадрового состава и дробления старых пограничных легионов[63]. Как и Т. Моммзен, Р. Гроссе отмечал, что позднеримские экспедиционные войска comitatenses ценились намного выше, чем пограничные гарнизоны, они занимали намного более высокую ступень военной иерархии, для любого воина, служившего ранее в пограничном гарнизоне, перевод в ряды армии comitatenses был повышением по службе. Р. Гроссе солидарен с Т. Моммзеном и в том, что подразделения армии comitatenses размещались не на границах империи, а во внутренних крупных городах различных провинций[64].

По мнению Р. Гроссе, первоначально Диоклетиан создавал войсковые группы comitatenses как полевые императорские гвардии для каждого из правителей-тетрархов, включая и самого себя. Впоследствии, и опять же при Диоклетиане, численный состав придворных гвардий настолько увеличился, что они превратились в полноценные полевые (экспедиционные) армии, перемещавшиеся вместе со своим принцепсом на любой участок фронта. Многие из войсковых формаций, созданных в период Диоклетиана и служивших в гвардиях comitatenses, позже, уже при Константине, вошли в состав его экспедиционной армии и получили наиболее привилегированный ранг palatini, т. е. 'дворцовые' — по сути, они стали элитой армии comitatenses, наиболее престижным видом войск, поскольку подразделения palatini, как правило, размещались непосредственно во дворце императора[65].

Наконец, применительно к реформам Галлиена и связи их с последующим развитием позднеримской армии Р. Гроссе придерживался выводов, сделанных Э. Риттерлингом, — император Галлиен навербовал далматскую и мавританскую кавалерию, а также отряды, выделенные из пограничных легионов, и объединил все эти подразделения в новый войсковой экспедиционный корпус, тем самым Галлиен создал первую в римской истории обособленную и полноценную конную армию. Позже, при императоре Аврелиане, были учреждены и новые конные формации — отряды, именуемые scutarii и promoti.

Р. Гроссе полагал, что Галлиен выделил из легионов именно конницу, всадники легионов послужили основой для формирования конной армии, отряды promoti, по мнению исследователя, восходят по происхождению к обособленной и самостоятельной легионной кавалерии, которая в свое время воевала в мобильной армии Галлиена. Вместе с тем Р. Гроссе отмечает, что впоследствии, при Диоклетиане, часть конных подразделений были все же возвращены в состав своих «материнских» легионов, но в период Константина конница уже полностью отделилась от легионов и превратилась в самостоятельный вид военной службы, более не связанный с легионами[66].

В 1928 г. Э. Нишер впервые предложил новую трактовку происхождения позднеримской армии, согласно которой действительным реформатором и полноценным создателем новой военной организации был только император Константин I Великий. По мнению Э. Нишера, именно Константин разделил всю римскую армию на полевую и пограничную, он же стал дробить старые пограничные легионы на более мелкие войсковые соединения. Отряды с наименованием comitatenses служили в походной (полевой) армии, т. е. непосредственно участвовали в военных экспедициях, в то время как подразделения в ранге palatini дислоцировались в императорских резиденциях[67].

Э. Нишер одним из первых поставил вопрос о механизме, методах создания позднеримской экспедиционной армии, проследив, что в своей военной политике Константин использовал четыре метода: 1) он полностью распускал кадровый состав старых легионов и вспомогательных соединений (ал и когорт) и переводил освободившиеся при этом людские резервы в свою экспедиционную (полевую) армию; 2) в равной мере Константин извлекал (выделял) из старых легионов вексилляции и переводил эти подразделения в новую армию, тем самым численность воинов в пограничных легионах значительно уменьшалась, а в полевой армии, наоборот, увеличивалась; 3) Константин активно создавал новые войсковые соединения из остатков старых — кавалерия, служившая в пограничных легионах, а также в алах и когортах, преобразовывалась в самостоятельные войсковые формации, получавшие наименования cunei equites и equites, в то время как пехота старых легионов получала ранги auxilia и milites и в равной мере приобретала статус самостоятельных войсковых подразделений; 4) впоследствии, когда подразделения cunei equites, equites, auxilia и milites получали новые штаб-квартиры (крепости) на различных участках границы, они продолжали пополняться за счет старых легионов, ал и когорт, если же численный состав легиона становился совсем небольшим, его воинов уже полностью могли присоединить к отряду в ранге cunei equites, equites, auxilia или milites[68].

Касательно же оценки реформ Галлиена Э. Нишер во многом следовал критериям, предложенным Р. Гроссе, — Галлиен создал мобильную боевую кавалерию, обособленную конную армию, для этого он извлек из легионов конницу и объединил конные отряды в самостоятельный войсковой корпус, Диоклетиан же был тем императором, который распустил данный корпус и вернул легионам их конницу[69].

Заметим, что статья Э. Нишера 1928 г. — это обзорная и обобщающая работа, которая, по сути, представляет собой переработанную версию изданной несколькими годами ранее, в 1923 г., оригинальной англоязычной статьи «Военные реформы Диоклетиана и Константина и их модификации вплоть до времени Notitia Dignitatum». Позволим себе выделить наиболее важные идеи из этой статьи, поскольку ее можно признать даже более специальным исследованием, чем статью 1928 г., подготовленную для общего сборника трудов по военному делу древних греков и римлян.

В статье 1923 г. Э. Нишер высказал довольно важную мысль, которая впоследствии станет объектом многочисленных неутихающих дискуссий, — по мнению Э. Нишера, Диоклетиан придерживался принципов старой, оборонительной стратегии, он был консерватором в военном деле, соответственно, главное направление его оборонительной политики — увеличение численного состава пограничных войсковых подразделений, т. е. легионов, ал и когорт. Диоклетиан не ставил целью и не собирался создавать обособленную полевую армию, львиная доля подразделений позднеримской полевой армии названа в честь Константина и представителей его династии, но, как отмечает Э. Нишер, среди войск comitatenses и palatini нет отрядов, носивших имена или почетные титулы Диоклетиана и его соправителей. В этом смысле Э. Нишер признает, что Константин мог просто переименовать позже подразделения, носившие имена Диоклетиана и других правителей-тетрархов, назвав их в свою честь, но это произошло до того, как Константин приступил к полномасштабной реорганизации армии.

Главный тезис и термин статьи 1923 г. — т. н. главные резервы, т. е., собственно, та полевая армия, которую создал Константин, цель этой армии как раз и заключалась в том, чтобы свободно и оперативно перемещаться по всем участкам того или иного фронта в зависимости от возникновения военной угрозы, в отличие от стационарных пограничных гарнизонов[70], привязанных к какому-то одному строго определенному участку границы. По мысли Э. Нишера, эти мобильные резервы обладали полной свободой действий, они использовались в боевых операциях даже на территории отдаленных провинций.

В отличие от Диоклетиана, Константин сделал ставку на небольшие мобильные соединения в противовес малоподвижным и тяжеловесным легионам, в связи с этим Константин активно преобразовывал легионную кавалерию в независимые войсковые формации, естественно, эти формации становились частью новой экспедиционной армии, пополняли ее состав[71].

В 1933 г. X. Μ. Д. Паркер выпустил свою небольшую статью, в которой он представил аргументы против теории Э. Нишера, — по мнению X. Μ. Д. Паркера, военная политика Диоклетиана практически не отличалась от военной политики Константина, поскольку Диоклетиан активно выделял из пограничных легионов войсковые контингенты (подразделения), которые пополняли состав полевой армии. Тем самым, по мысли X. Μ. Д. Паркера, региональные полевые армии существовали в империи уже в период Тетрархии, единственным нововведением Константина было правовое учреждение постоянной полевой армии, состоявшей из вексилляций, — по сути, Константин сконцентрировал эти вексилляции в одну большую армию, объединил в одну постоянную группировку[72].

Как отмечает X. Μ. Д. Паркер, многие из вексилляций, существовавших в период Тетрархии в качестве независимых войсковых соединений и насчитывавших до 1000 человек в каждой, позже вошли в состав экспедиционной армии Константина, стали организационной основой этой армии[73]. X. Μ. Д. Паркер пришел к выводу, что именно Диоклетиан был подлинным создателем наиболее боеспособных и престижных вексилляций позднеримской армии, среди которых исследователь называет и знаменитый войсковой корпус ланциариев (lanciarii — 'копьеносцы'). Этот корпус был навербован как раз из кадрового состава балкано-дунайских пограничных легионов. Помимо ланциариев Диоклетиан активно использовал в своей полевой армии и другие вексилляции, отделенные и обособленные от своих «материнских» пограничных легионов, более того, по мысли X. Μ. Д. Паркера, уже в период Диоклетиана эти вексилляции обладали рангом легионов comitatenses, т. е. полностью принадлежали только полевой армии и уже никак не были связаны с подразделениями пограничной армии.

Как проследил X. Μ. Д. Паркер, когда Константин создал одну большую, единую и постоянную экспедиционную армию, он не только включил в ее состав легионы Диоклетиана, но и наделил их наиболее привилегированным рангом — palatini, таким образом, по мысли X. Μ. Д. Паркера, именно легионы Диоклетиана стали основой для мобильной армии Константина, превратились в ее главную ударную силу[74].

Касательно же военных реформ Галлиена X. Μ. Д. Паркер, вслед за Э. Риттерлингом, делает вывод, что именно Галлиен впервые учредил обособленную конную армию, те кавалерийские подразделения, которые вошли в ее состав, были полностью независимы от своих «материнских» легионов. Среди отрядов боевой мобильной кавалерии X. Μ. Д. Паркер особо выделяет подразделения с наименованием promoti, они как раз и были сформированы из легионной конницы. Тем не менее, как отмечает исследователь, эпиграфические источники по эпохе Галлиена называют обособленные кавалерийские соединения не словом vexillationes, т. е. вексилляциями, но просто общим обозначением equites ('всадники'), тем самым противопоставляя их пехотным легионам.

Термин же vexillationes в период Галлиена подразумевал пехотные соединения, выделенные из пограничных легионов, но уже ко времени единоличного правления Константина содержание данного термина изменилось — теперь слово vexillationes обозначало исключительно кавалерийские подразделения. X. Μ. Д. Паркер полагает, что изменения в значении слова vexillationes произошли в период Диоклетиана, когда это слово распространилось и на кавалерийские подразделения, другой вопрос, что в эпоху Диоклетиана вексилляции все еще сохраняли административную связь со своими «материнскими» легионами, а уже во времена Константина они были полностью отделены от легионов и превратились в совершенно независимые войсковые соединения, более того — многие из них сами получили ранг легиона[75].

Итак, в период с 1889 по 1933 г. исследовательская литература в основном концентрировала свое внимание на двух взаимосвязанных проблемах — кто был создателем позднеримской экспедиционной армии comitatenses и кто первым выделил из легионов обособленные и независимые вексилляции. Отвечая на первый вопрос, одни авторы отдавали пальму первенства Диоклетиану (Р. Гроссе, X. Μ. Д. Паркер), другие — Константину (Т. Моммзен, Э. Нишер), отвечая же на второй вопрос, большинство авторов все же признавали, что именно император Галлиен впервые отделил конницу от легионов уже в масштабах всей империи и в рамках плановой военно-административной реформы, вместе с тем практически все исследователи, за исключением Т. Моммзена, который не рассматривал данный вопрос, отождествляли вексилляции, сформированные Галлиеном, с отрядами боевой кавалерии, т. е. полагали, что вся войсковая группировка, состоявшая из вексилляций, представляла собой конную армию. Примечательно, что сюжеты, связанные с периодом 337–353 гг., практически не затрагивались в историографии 1889–1933 гг.

Следующий этап изучения позднеримской армии берет начало в 1946 г., т. е. уже в послевоенный период, когда была издана книга В. Сестона «Диоклетиан и Тетрархия. I. Войны и реформы». Рассмотрев большое количество эпиграфических и нарративных источников, В. Сестон несколько видоизменил концепцию развития позднеримской армии, выработанную в 1889–1933 гг. Прежде всего, по мнению В. Сестона, тот конный войсковой корпус, который был создан Галлиеном, прекратил свое существование уже к 284 г., тем не менее, вопреки позициям Р. Гроссе и Э. Нишера, В. Сестон полагал, что Диоклетиан не стал возвращать боевую кавалерию обратно в пограничные легионы, как раз наоборот, наиболее боеспособные и эффективные из этих кавалерийских отрядов получили новое наименование — promoti и были распределены по разным провинциям в качестве пограничных гарнизонов. Та же судьба постигла и другие подразделения армии Галлиена — соединения мавританской и далматской конницы, а также вексилляции т. н. щитоносцев (scutarii')[76].

Тем не менее некоторые пехотные вексилляции, а именно отряды копьеносцев, т. е. ланциариев (lanciarii), вошли в состав священного комитата (sacer comitatus), т. е. личной походной императорской гвардии Диоклетиана, ланциарии стали основой этой гвардии и сопровождали Диоклетиана во всех его территориальных перемещениях[77]. В. Сестон отвергает трактовку, согласно которой мобильная армия Галлиена была прообразом или даже первой в римской военной истории полноценной экспедиционной армией comitatenses. Прежде всего, армия Галлиена располагалась только на одном участке границы, в Северной Италии, она не перемещалась свободно по разным фронтам в зависимости от возникновения военной угрозы, более того, войсковой корпус Галлиена состоял только из конных подразделений, в нем не было отрядов пехоты, наконец, в отличие от экспедиционной армии comitatenses, войсковая группировка, созданная Галлиеном, не находилась под личным командованием своего императора, у нее был собственный командующий, Авреол[78].

Само слово comitatenses, как полагает В. Сестон, впервые упоминается в источниках (в эпиграфических документах) только в 311 г., т. е. уже после эпохи Диоклетиана[79]. В. Сестон проследил, что в период Диоклетиана мобильная армия Галлиена претерпела две существенные реорганизации, — одна часть вексилляций была переведена на различные участки границы и размещена там в качестве рядовых гарнизонов, другой же частью был пополнен священный комитат, т. е. императорская гвардия. По мнению исследователя, при Диоклетиане слово comitatus обозначало не отдельную и полноценную армию, но только походную (полевую) гвардию, отдельные подразделения этой гвардии использовались в качестве дополнительного стратегического резерва на различных фронтах империи, т. е. принимали участие в крупных военных кампаниях вместе с соединениями пограничной армии. По сути, отряды (вексилляции) императорского комитата прибывали в тот регион, где развернулись боевые действия, и тем самым поддерживали местную пограничную армию, сил которой не всегда было достаточно для разгрома войск противника. Как заключил В. Сестон, реальные изменения организационной структуры и функций комитата произошли только в эпоху императора Константина — именно Константин увеличил численность походной гвардии и преобразовал ее в полноценную экспедиционную армию comitatenses[80].

Через несколько лет после выхода в свет книги В. Сестона, в 1952 г., была опубликована новая работа, посвященная военным реформам Диоклетиана и Константина, — небольшое по объему исследование швейцарского историка-антиковеда Д. ван Берхема «Армия Диоклетиана и реформа Константина». Этот во многом эпохальный и уже ставший классическим труд тогда, в 1952 г., в полном смысле ознаменовал собой начало нового этапа в изучении позднеримской военной организации. Д. ван Берхем предложил принципиально иной подход к изучению данной темы, он впервые рассмотрел развитие позднеримской армии на основе сведений такого важного источника, как Notitia Dignitatum, другими словами, при оценке отдельных аспектов позднеримской военной организации Д. ван Берхем в первую очередь исходил именно из сведений Notitia Dignitatum, более того, исследователь разработал и представил новую методику анализа текста Notitia Dignitatum.

В понимании Д. ван Берхема, не только каждая отдельная глава Notitia Dignitatum, но даже и элементы списка внутри той или иной главы, т. е. отдельные записи (рубрики) отражают разные временные периоды. Согласно Д. ван Берхему, Notitia Dignitatum не следует рассматривать как однородный документ, ее текст претерпел несколько редакторских правок, при этом изменения вносились в течение длительного периода времени, но они не были согласованы друг с другом, не приводились к единому знаменателю — автор-составитель Notitia Dignitatum (примицерий нотариев) дополнял первоначальное содержание той или иной главы, не учитывая, противоречат ли дополнения первоначальной версии, противоречат ли они друг другу и в какой степени.

Основываясь на данных критериях, Д. ван Берхем проследил развитие позднеримской армии в эпоху Тетрархии и в период Константина I. Прежде всего, в отличие от предшествующих исследователей, Д. ван Берхем, придя к выводу о неоднородности правового статуса и военного ранга пограничных войсковых подразделений в период Диоклетиана, выделил два типа пограничных гарнизонов, легионы и вексилляции equites, с одной стороны, и алы и когорты — с другой. Как определил исследователь, легионы и вексилляции equites занимали более привилегированное положение по сравнению с алами и когортами, которые занимали самый низкий уровень военной иерархии. Собственно, под пограничными отрядами (limitanei) в эпоху Тетрархии в строгом смысле понимали именно алы и когорты, эти подразделения, как доказывал Д. ван Берхем, представляли собой основной, т. е. первый и внешний, эшелон защиты того или иного участка границы.

На основании сведений византийского хрониста Иоанна Малалы Д. ван Берхем проследил, что алы и когорты подчинялись гражданским наместникам тех провинций, в которых дислоцировались эти подразделения. Штаб-квартирами для ал и когорт служили крепости и другие виды оборонительных сооружений, возводившихся на границах империи. Легионы же и вексилляции equites, наоборот, находились в подчинении у дуксов — чиновников (офицеров), осуществлявших полномочия военного командования в пределах той или иной провинции. Как отметил исследователь, легионы и вексилляции equites представляли собой мобильные соединения, они не только оперативно перемещались вдоль всей линии границы, но и активно пополняли состав императорской гвардии, священного комитата (sacer comitatus).

Д. ван Берхем пришел к выводу, что географическое распределение ал и когорт на Ближнем Востоке, в том виде, как этот вопрос представлен в Notitia Dignitatum, восходит к эпохе Тетрархии, отражает военные реформы, проведенные Диоклетианом на ближневосточном участке границы. По сути, как показал Д. ван Берхем, тот образ позднеримской военной организации, который сохранился в сведениях Notitia по ближневосточным провинциям, во многом отражает даже первые годы правления Диоклетиана[81].

Далее Д. ван Берхем детально и подробно проследил, какие главы Notitia по ближневосточным провинциям сохранили наибольшее количество сведений по эпохе Диоклетиана, — по мнению исследователя, лучше всего топография и механизм территориального размещения пограничных гарнизонов на Ближнем Востоке в период Диоклетиана прослеживаются на основании сведений по таким провинциям, как Малая Армения, Понт Полемониакский, Осроена и Месопотамия. Главы Notitia по этим провинциям позволяют наиболее подробно реконструировать ход, последовательность и содержание военных преобразований, проведенных Диоклетианом на Ближнем Востоке. Более того, исследователь подчеркнул, что применительно к западной половине империи большое количество сведений о военных реформах Диоклетиана содержит глава по Британии, своими данными она восходит к 296–297 гг., когда Цезарь Констанций I Хлор, один из правителей-тетрархов, подавил мятеж двух офицеров — Караузия и Аллекта, вспыхнувший в Галлии и охвативший также территорию Британии. В пределах римской Северной Африки важнейшие сведения по военной политике Диоклетиана дает глава по Египту, сохранившая многочисленные следы административных и военных реорганизаций, проведенных Диоклетианом. Благодаря главе по Египту Д. ван Берхем пришел к выводу о том, что Диоклетиан переместил в эту провинцию большое количество подразделении из других регионов[82].

Вместе с тем, как показал Д. ван Берхем, многие главы Notitia отражают более поздний период, эпоху Константина, они позволяют восстановить и проследить военные преобразования, проведенные уже после отречения Диоклетиана от власти. К таким главам исследователь отнес главы по рейнским и дунайским провинциям, а именно по Норику и Паннонии Первой, а также Мезии Верхней[83]. Наконец, главы по провинциям Северной Африки к западу от Египта, т. е. две Мавритании (Тингитанская и Цезарейская) и Африка Проконсульская, своим содержанием отражают даже период до Диоклетиана, т. е. первую половину III в., в основном эпоху правления императора Гордиана III (238–244)[84].

Как и предшествующие авторы, Д. ван Берхем полагает, что механизм формирования священного комитата, т. е. императорской гвардии эпохи Тетрархии, заключался в перемещении пограничных войсковых подразделений в императорскую резиденцию, где центральная администрация включала их в состав комитата. Д. ван Берхем подробно проследил эволюцию самого термина comitatus, как показал исследователь, это слово упоминается в источниках даже эпохи раннего Принципата, начиная с правления Октавиана Августа, тогда слово comitatus обозначало просто личный эскорт, придворную свиту, сопровождающую императора во время любых его территориальных перемещений, не обязательно только военных. В эпоху Диоклетиана значение слова изменилось, и теперь термин comitatus подразумевал именно гвардию, т. е. совокупность придворных войсковых подразделений, которые сопровождали императора во время военных походов.

Вслед за В. Сестоном, Д. ван Берхем полагает, что ведущую роль в священном комитате играл главный его структурный войсковой элемент — корпус (отряд) ланциариев, т. е. копьеносцев (/anciarii). По оценке исследователя, вплоть до 324 г. в империи не существовало отдельной и обособленной экспедиционной армии comitatenses, у каждого правителя-тетрарха, включая и Константина I Великого, была своя собственная походная (полевая) гвардия, которая подчинялась непосредственно этому правителю и сопровождала его во время тех или иных военных экспедиций. В 312 г. Константин выступил вместе со своим комитатом в Италии против узурпатора Максенция, к 324 г. император преобразовал свой комитат в полноценную армию, резко увеличив численный состав походной гвардии. Как показал Д. ван Берхем, увеличение произошло за счет кадрового состава пограничных легионов — их либо дробили на более мелкие подразделения и этими подразделениями пополняли комитат, либо выделяли из каждого вексилляцию, которую Константин I переводил в состав своей походной гвардии[85].

Важно отметить, что Д. ван Берхем одним из первых привлек сведения знаменитого впоследствии оксиринхского папируса, датированного 295 г. (Р. Оху I. 43 г). В контексте изучения императорского комитата эпохи Тетрархии в целом исследовательский метод Д. ван Берхема представляет собой пример удачного сопоставления нарративных и документальных источников. По мнению Д. ван Берхема, причина, по которой именно Константин I стал создателем полноценной и независимой армии comitatenses, заключалась в том, что в 312 г., когда император готовился к походу против Максенция в Италию, на Рейне сложилась неспокойная обстановка — рейнскую границу тревожили своими частыми набегами франки и аламанны, соответственно, Константин мог взять с собой и отвести с границы только часть войсковых подразделений, именно поэтому он извлек из пограничных гарнизонов вексилляции и пополнил этими вексилляциями свою гвардию, а оставшиеся войска продолжали нести службу на рейнском фронте.

Таким образом, как отмечает исследователь, в результате этой реформы в той части империи, которой управлял Константин, т. е. в Галлии, произошло разделение армии на две крупные войсковые группировки — т. н. ripenses, т. е. отряды береговой стражи, по сути — как раз гарнизоны, оставшиеся на рейнской границе, и императорская гвардия, comitatus, непосредственно подчиненная Константину и сопровождавшая его во всех военных походах. На основании закона, изданного Константином в 325 г., Д. ван Берхем пришел к выводу, что отряды ripenses, как правило, обладали двумя рангами — cunei equitum (кавалерия) и auxilia (пехота), в то время как последующая армия comitatenses включала в себя т. н. дворцовые вексилляции (vexillationes palatinae, размещавшиеся непосредственно в императорской резиденции), вексилляции в ранге comitatenses (рядовые подразделения экспедиционной армии), а также легионы с теми же рангами (palatinae и comitatenses). Статус и положение пограничных гарнизонов ripenses в военной иерархии были ниже, чем у подразделений армии comitatenses, воины ripenses значительно уступали воинам comitatenses по нормам выплаты жалованья и по количеству различных финансовых привилегии[86].

Наконец, Д. ван Берхем детальным образом проследил те военные реформы, которые Константин провел в различных провинциях империи. Следуя своей методике, Д. ван Берхем вновь опирался на сведения Notitia Dignitatum. Благодаря этим сведениям он определил, какие главы Notitia позволяют выявить ход и последовательность военных преобразований Константина. Прежде всего, по мнению Д. ван Берхема, именно в эпоху Константина произошло окончательное разделение военной и гражданской власти в провинциях. Если раньше, при Диоклетиане, гражданские наместники выполняли различные военные функции (например, контролировали строительство крепостей), то теперь все военные полномочия были переданы исключительно в руки дуксов.

Более того, с эпохи Константина дуксы стали командовать не только легионами и вексилляциями equites, они получили власть и над алами и когортами, занявшими низшую ступень, низший уровень пограничной армии ripenses. Теперь, в отличие от более ранней эпохи, термин limitanei обозначал не только алы и когорты, он распространился на легионы и вексилляции equites, т. е. включал в себя все подразделения, подчинявшиеся дуксу.

Реформа Константина в наибольшей степени затронула территорию балкано-дунайских провинций, она привела к раздроблению старых балканодунайских легионов на более мелкие подразделения (вексилляции), многие из этих вексилляций пополнили состав походной гвардии Константина, тем самым превратив ее в полноценную экспедиционную армию. Во многих случаях Константин заменял вексилляции equites новыми формациями, cunei equitum или auxilia, которые сами, в свою очередь, извлекались из пограничных легионов, а зачастую просто переименовывал отряды equites в cunei equitum, т. е., по сути, наделял старые подразделения новым рангом. Наконец, довольно часто, когда сил раздробленного легиона не хватало для полноценной обороны того или иного участка границы, Константин создавал из местного населения провинции отряды с рангом auxilia, которые взаимодействовали с гарнизонами легиона и совместно с ними защищали вверенную им территорию[87].

Как реакция на книгу Д. ван Берхема, в 1955 г. вышла в свет пространная статья В. Сестона «От comitatus Диоклетиана к comitatenses Константина», в которой автор подверг критике многие идеи, высказанные Д. ван Берхемом. Прежде всего В. Сестон отверг вывод Д. ван Берхема о том, что в период Диоклетиана военные полномочия были разделены между дуксом и гражданским наместником той или иной провинции, когда дукс командовал легионами и вексилляциями equites, а наместник возглавлял алы и когорты. По мнению В. Сестона, как раз наоборот, все пограничные гарнизоны той или иной провинции — как легионы и отряды equites, с одной стороны, так и алы и когорты — с другой находились под властью дукса, тем самым дукс не делил свою власть с наместником провинции.

В. Сестон полагает, что задачи эффективной обороны провинций, особенно на ближневосточном фронте, требовали полного подчинения всех войсковых подразделений только одному чиновнику — дуксу, соответственно, в его руках было сосредоточено все военное командование в пределах той или иной провинции[88].

Оценивая тезис Д. ван Берхема о составе и функциях императорской гвардии (священного комитата) эпохи Тетрархии, В. Сестон приходит к выводу, который, что особенно интересно, существенно отличается от позиции, выраженной исследователем в книге 1946 г. По его мнению, комитат эпохи Тетрархии не был просто обычным военным эскортом, гвардией телохранителей, сопровождающих своего императора во всех военных походах. Поскольку комитат усиливался и пополнялся за счет вексилляций, выделенных из пограничных легионов, то уже в период Диоклетиана региональные полевые (походные) гвардии по численному составу разрослись до полноценных армий, достигли того уровня внутренней организации и административно-командной структуры, который приближал их к статусу региональных экспедиционных армий. По сути, как отмечает В. Сестон, комитат эпохи Тетрархии — это прообраз будущей армии comitatenses времен Константина, полевые гвардии послужили для Константина материалом, своеобразным эмбрионом (embryon) для создания отдельной, обособленной экспедиционной армии[89].

В 1961 г. вышла в свет статья венгерского исследователя Л. Варади «Новые сведения о некоторых проблемах позднеримской военной организации». Для темы нашей книги эта статья представляет интерес выводами Л. Варади относительно численного состава различных позднеримских войсковых соединений. По мнению Л. Варади, число воинов в составе легиона (особенно дворцового, т. е. носившего привилегированный ранг palatina и входившего в состав экспедиционной армии) достигало 1200 человек, в то время как дворцовая ауксилия состояла из 500 человек. Подразделения пограничной армии, как прослеживает Л. Варади, в среднем насчитывали не более 1000–1500 человек — отряды cunei equitum включали в себя 1200 человек каждый, алы и когорты состояли только из 300 человек (в этом смысле, по мнению Л. Варади, наблюдается заметное сокращение по сравнению с эпохой Принципата, когда в каждом подразделении насчитывалось по 500 человек), численный состав вексилляций equites в равной мере не превышал 300 человек[90].

Подсчеты Л. Варади следует учитывать при анализе численного состава позднеримских войск, другой вопрос, что исследователь сделал свои выводы на основе источников, отражающих разные временные периоды — по большей части Л. Варади рассмотрел источники по концу IV — первой трети V в., без обзора сведений по более ранней эпохе, например, по времени правления Диоклетиана. Тем самым Л. Варади фактически распространяет ситуацию, сложившуюся к рубежу IV и V вв., на весь позднеримский период. На наш взгляд, данная методика в значительной мере устарела, поскольку Л. Варади основывался на старом и давно уже известном, разработанном корпусе источников, при этом — исключительно нарративных, без учета сведений эпиграфики, тогда как выводы, сделанные применительно к концу IV в., вряд ли могут распространяться на начало или первую половину IV в. В плане источников эпоха Тетрархии и Константина обладает важной спецификой — для этого периода эпиграфические и папирологические документы получают явный перевес над нарративными, к сожалению, Л. Варади практически не привлек сведения папирологии и эпиграфики.

1964 г. ознаменовался выходом в свет фундаментального обобщающего трехтомного труда А. X. Μ. Джонса «Поздняя Римская империя. Социальный, экономический и административный обзор». Для нашей темы наиболее важен второй том, где А. X. Μ. Джонс рассмотрел проблемы позднеримской военной организации. Обзор А. X. Μ. Джонса во многом носит обобщающий характер, его цель состояла скорее в том, чтобы восполнить пробелы в изучении позднеримского периода в целом, предложить будущим поколениям исследователей более или менее системный и последовательный свод сведений, накопленных к тому времени (т. е. к середине 1960-х гг.) по истории поздней Римской империи.

Для нашей темы подробный и обстоятельный анализ, представленный в труде А. X. Μ. Джонса, как и в случае с Л. Варади, важен теми выводами, которые исследователь сделал в отношении численного состава позднеримских войсковых подразделений. Применительно к вопросу о характере военной политики Диоклетиана и Константина А. X. Μ. Джонс в основном следует позиции Д. ван Берхема, пытаясь тем не менее согласовать ее с точкой зрения В. Сестона, — Диоклетиан был сторонником консервативной военной доктрины, он придерживался принципов старой стратегии, выработанной еще в эпоху раннего Принципата. Эта стратегия заключалась в обороне земель империи и, соответственно, в отказе от завоевания новых территорий, в этом смысле Диоклетиан продолжал политику своих предшественников. По мнению А. X. Μ. Джонса, Диоклетиан направил основные усилия на увеличение численного состава и усиление пограничной армии, его главной целью была защита границ империи от нападений внешних врагов империи. А. X. Μ. Джонс признает, что в период Тетрархии в империи существовали небольшие полевые армии, именно они, по мнению исследователя, как раз и обозначались словом comitatus, собственно, данное слово подразумевало небольшую походную армию, которая время от времени пополнялась за счет вексилляций, выделенных из кадрового состава пограничных легионов.

В период Константина в позднеримской военной организации произошли серьезные изменения — именно Константин, по мнению А. X. Μ. Джонса, был подлинным создателем экспедиционной армии, он резко увеличил численность ее состава за счет все тех же пограничных легионов, более того, Константин сформировал новые виды войсковых соединений, наделенные рангами cunei equitum (кавалерия) и auxilia (пехота). Данные соединения заменили собой старые алы и когорты, которые либо были распущены, либо пополнили кадровый состав экспедиционной армии, все эти преобразования в первую очередь затронули территорию балкано-дунайских провинций[91].

Относительно же численности отдельных войсковых соединений, а также региональных армий А. X. Μ. Джонс отмечает, что к 312 г., когда Константин выступил в поход против Максенция в Италию, войска западных провинций империи в целом насчитывали до 286 000 человек[92]. В этом смысле следует признать, что А. X. Μ. Джонс одним из первых рассмотрел вопрос о численном составе региональных армий в начале IV в., до него, как это видно на примере Л. Варади, многие авторы обращались только к сведениям по второй половине IV в., т. е. по той эпохе, которая намного лучше отражена в источниках. А. X. Μ. Джонс основывал свои подсчеты на сведениях Зосима и Иоанна Лида, по вопросу же численности состава отдельных войсковых подразделений исследователь обратился к данным Notitia Dignitatum, вновь того же Зосима и некоторых военных трактатов, в частности трактата Вегеция.

По мнению А. X. Μ. Джонса, как и в эпоху Принципата, в позднеримский период старые алы и когорты продолжали насчитывать 500 человек, в этом отношении существенных изменений не было. Многие пограничные легионы, особенно старые, также сохранили старую норму кадрового состава, т. е. включали в себя по 6000 человек каждый, но подобная ситуация прослеживается только в период Диоклетиана — после отречения Диоклетиана, особенно при Константине, легионы были раздроблены, из них постоянно выделялись вексилляции. Численность этих вексилляций не превышала 1000 человек, многие вексилляции получали ранг легиона и пополняли состав полевой (экспедиционной) армии.

Те же вексилляции, которые включались в состав полевой армии, но без ранга легиона, сохраняли старую норму — 500 человек, эта норма была в силе и для подразделений в ранге cunei equitum и equites, в составе которых было не более 500 человек. В целом, по мнению А. X. Μ. Джонса, в течение IV в. численность воинов в большинстве видов войсковых подразделений экспедиционной армии (вексилляций и дворцовых ауксилий) редко превышала 500 человек, в некоторых случаях число воинов в дворцовых ауксилиях достигало 600–700 человек, но это была максимальная, верхняя планка для подобных подразделений. Исключение составляли легионы экспедиционной армии, численность воинов в них доходила до 1000 человек, тем не менее применительно к этому вопросу А. X. Μ. Джонс, как и Л. Варади, основывает свои расчеты на сведениях источников, повествующих о второй половине IV — первой трети V в., распространяя положение, сложившееся в ту эпоху, на весь IV в., включая и период Тетрархии/Константина[93].

Значительный интерес представляют выводы А. X. Μ. Джонса о численном составе отдельных региональных армий (подробнее мы разберем позицию исследователя по этому вопросу в главе I данной книги (пункт 3.2. § 3)), здесь же, в рамках Введения, мы позволим себе завершить наш обзор второго этапа историографии позднеримской армии (1946–1964), чтобы обобщить рассмотренный материал и выявить наиболее важные тенденции в развитии и содержательном наполнении этого этапа, а также отличия полемики, развернувшейся в 1946–1964 гг., от дискуссий первого этапа (1889–1933).

Прежде всего подчеркнем, что, как и в первый период, главным вопросом, который обсуждался в течение второго периода, была проблема авторства создания позднеримской экспедиционной армии — кому принадлежала инициатива в проведении военных преобразований. Как и в предшествующий период, в 1946–1964 гг. в качестве кандидатов на роль военного реформатора рассматривались только два персонажа — Диоклетиан и Константин, другой вопрос, что практически все исследователи, за исключением Л. Варади, который не затрагивал этот сюжет в своей статье, склонялись к выводу, что создателем позднеримской экспедиционной армии comitatenses был император Константин.

В этом смысле можно отметить, что в содержательном плане период 1946–1964 гг. не дал для изучения позднеримской армии каких-либо принципиально новых трактовок, концептуальное наполнение темы, по сути, не претерпело существенных изменений — так же как и в первый период, исследователи, заявившие о себе в 1946–1964 гг., однозначно и, на наш взгляд, во многом искусственно делили армию Принципата, ранней империи, и армию позднеримского периода, рассматривали оба периода в отрыве друг от друга, без учета преемственности, последовательности и непрерывности в развитии римских военных структур. Единственным серьезным новшеством можно признать методику анализа текста Notitia Dignitatum, которую предложил Д. ван Берхем, эта методика получит признание и дальнейшее развитие в последующей историографии, в частности, в диссертации Д. Хоффманна, о которой мы скажем чуть позже. Пока же отметим, что, как и в 1889–1933 гг., сюжеты, связанные с позднеримской военной историей в период 337–353 гг., т. е. во второй четверти IV в., практически не получили какого-либо внимания, они так и остались за рамками работ исследователей, ни один из рассмотренных нами авторов не предложил системного и специализированного анализа эпохи 337–353 гг. с позиций военного аспекта. Основное освещение, как и прежде, получили периоды Тетрархии и Константина, поскольку это время лучше сохранилось и лучше отражено в источниках, чем смутный и запутанный период, последовавший за смертью Константина, но предшествующий 353 г., с которого начинается повествование сохранившихся частей труда Аммиана Марцеллина.

Третий, принципиально новый этап изучения позднеримской армии, который продолжается до сих пор, начался в 1969 г. благодаря выходу в свет фундаментальной диссертации Д. Хоффманна «Позднеримское подвижное войско и Notitia Dignitatum»[94]. Переходя к характеристике третьего, по сути — современного этапа изучения позднеримской военной организации, отметим, что мы принципиально воздержимся от подробного пересказа точек зрения тех или иных исследователей, поскольку считаем более целесообразным изложить позиции современных историков по отдельным и частным аспектам, сюжетам позднеримской армии непосредственно в основном тексте нашей работы, в то время как в рамках Введения следует выделить общие тенденции, методы и подходы, предлагаемые авторами в их работах, а также динамику изменения самого образа позднеримской армии в исследовательской литературе, выявить тот спектр приоритетов и сюжетов, который в настоящее время привлекает внимание современной историографии.

Позволим себе начать с диссертации Д. Хоффманна — как мы уже говорили ранее, она вышла в свет в 1969 г. и своим содержанием представила принципиально иной подход к изучению позднеримской армии — если до 1969 г. практически все исследователи, как мы показали в историографическом обзоре, обращались в основном к периоду Тетрархии и Константина, при этом уделяя главное внимание проблеме авторства создания позднеримской экспедиционной армии, то Д. Хоффманн детально и подробно рассмотрел всю позднеримскую военную историю IV — первой четверти V в.

Можно даже сказать, что впервые со времен Т. Моммзена, заложившего основы изучения этой темы, в лице Д. Хоффманна появился исследователь, для которого дилемма «Диоклетиан или Константин» отошла на второй план — в своей работе Д. Хоффманн уделил главное внимание вопросам развития организационной структуры позднеримской экспедиционной армии, т. е. истории отдельных войсковых соединений, входивших в состав этой армии. Другими словами, на основании эпиграфических и папирологических документов исследователь предельно подробно и системно проследил три принципиально важных сюжета, которые в предшествующей историографии затрагивались лишь вскользь и не в полной мере: ^территориальные перемещения позднеримских войсковых соединений; 2) участие данных соединений в тех или иных военных кампаниях; 3) изменения, произошедшие в правовом и административном статусе войсковых подразделений, т. е. динамику военных рангов, механизм и факторы повышения ранга, место того или иного ранга в позднеримской военной иерархии, и, конечно же, различия между рангами, а именно — как тот или иной ранг влиял на территориальное размещение войскового отряда, а также на уровень жалованья и продовольственного снабжения воинов отряда.

Д. Хоффманн проследил эволюцию этих сюжетов на протяжении всего IV и первой четверти V в., повторим, в рамках своего исследования он привлек практически все известные на тот момент надписи и папирусы, некоторые из документов (например, папирусы из Панополиса) были введены в оборот буквально за несколько лет до публикации диссертации Д. Хоффманна. Мы считаем, что именно в разработке перечисленных выше сюжетов, а также в существенном увеличении источниковой базы следует видеть главную заслугу Д. Хоффманна, в этом смысле его весомый и фундаментальный вклад в изучение позднеримской военной организации не подлежит сомнению, более того, исследователь расширил возможности применения сведений Notitia Dignitatum как источника по истории позднеримской армии — как и в случае с Д. ван Берхемом, в трактовке Д. Хоффманна Notitia Dignitatum предстает внутренне неоднородным и даже противоречивым текстом, где каждая глава отражает новый временной период.

Другой вопрос, что Д. Хоффманн, сопоставив сведения Notitia с данными надписей и папирусов, впервые обратил внимание на еще один важный аспект — в сочетании с документальными источниками Notitia позволяет выявить территориальные перемещения войсковых подразделений, проследить динамику этих перемещений, выделить их причины, а также установить периодизацию перемещений. Благодаря применению подобной методики Д. Хоффманн рассмотрел историю войсковых подразделений в хронологической последовательности, собственно, история отдельных подразделений и тех региональных армий, в которых несли службу эти подразделения, представлена в диссертации Д. Хоффманна как совокупность различных территориальных перемещений, благодаря данным перемещениям войсковые отряды получали новые ранги, меняли свой правовой и административный статус. Д. Хоффманн предложил достаточно четко выстроенную периодизацию, он определил этапы развития региональных экспедиционных армий в зависимости от территориального разделения империи — длительного процесса, растянувшегося на весь IV в. и первую треть V в.

С другой стороны, как мы уже отмечали ранее, в плане структуры Д. Хоффманн придерживался скорее содержательно-тематического и географического, а не хронологического принципа изложения материала — главы диссертации исследователя содержат большие тематические блоки, каждая глава рассматривает определенный элемент позднеримской военной организации, а именно ту или иную региональную экспедиционную армию (например, армию Иллирика — балкано-дунайских провинций, или армию Галлии) либо тот или иной вид войсковых подразделений (например, дворцовые ауксилии, пограничные легионы или мобильные кавалерийские вексилляции comitatenses).

Сочетание содержательно-тематического и географического принципов, а также неизменное следование этим принципам привели к тому, что в каждой главе Д. Хоффманн выстраивал общую картину повествования на основе источников, созданных в разные временные периоды и содержащих сведения о разных этапах развития позднеримской армии. Другими словами, исследователь делал вывод о внутренней структуре той или иной региональной армии, а также о территориальных перемещениях этой армии на основе источников, повествующих о разных периодах позднеримской военной истории. Например, Д. Хоффманн мог привлечь сведения авторов, рассказывающих о событиях рубежа III и IV вв., и сведения текстов, которые своим содержанием отражали события второй половины IV в. или рубежа IV и V вв. Сопоставив данные источники, Д. Хоффманн приходил к выводу о тех или иных общих тенденциях в развитии позднеримской армии.

Вполне логично, что в силу таких структурных и методологических особенностей Д. Хоффманн в целом уделил незначительное внимание периоду 337–353 гг., в центре его интересов находились сюжеты эпохи Тетрархии и Константина, а также события, развернувшиеся после 353 г., особенно интенсивно и подробно Д. Хоффманн рассмотрел времена правления императоров Валентиниана I (364–375) и Феодосия I (379–395).

Таким образом, Д. Хоффманн реконструировал организационные процессы и административные изменения, происходившие в позднеримской армии, на основе сопоставления источников, относящихся к разным временным периодам, главным критерием для исследователя было наличие в источниках сведений по определенному аспекту развития позднеримской армии, т. е., другими словами, Д. Хоффманн придерживался тематического принципа изложения материала. Этот принцип приводил к тому, что Д. Хоффманн, на наш взгляд, не всегда в должной мере учитывал специфику периода, о котором повествуют источники, для него скорее более важным было восстановить общую картину, общий образ позднеримской военной организации, выявить наиболее важные тенденции, составлявшие специфику позднеримской армии в целом и отдельных ее аспектов в частности.

Д. Хоффманн делал выводы о характерных признаках, особенностях позднеримской военной организации, подробно рассматривал внутреннюю структуру этой организации, т. е. механизмы взаимодействия различных войсковых подразделений, динамику их территориальных перемещений и, как следствие, изменения в составе тех или иных региональных экспедиционных армий, но, еще раз повторим, выводы исследователя были основаны на сопоставлении источников, рассказывавших о разных временных эпохах. По сути, можно признать, что Д. Хоффманн извлекал сведения из источникового материала и выводил общие заключения в том случае, если источники просто упоминали различные войсковые соединения, содержали любые сведения о войсковых подразделениях, но он далеко не всегда рассматривал эти упоминания в контексте той эпохи, о которой рассказывал источник. Как нам кажется, исследователь довольно часто выстраивал свое повествование в отрыве от специфики того времени, когда разворачивались события или процессы, без учета связи между периодом и событием и/или периодом и источником, упоминание войскового подразделения и военно-политический контекст, в котором упоминается подразделение, во многих случаях оказывались у Д. Хоффманна разными, оторванными друг от друга сюжетами.

Как реакция на содержательные и методологические аспекты диссертации Д. Хоффманна, в 1977 г. вышла в свет уже упоминавшаяся нами ранее статья Т. Дрю-Бира, посвященная позднеримской военной надписи (эпитафии) из города Наколея в Малой Азии (провинция Фригия)[95]. В этой статье исследователь подверг критике тезис Д. Хоффманна о дате и причинах возникновения подразделений с наименованиями seniores и juniores. В данном случае мы рассмотрим аргументы и позицию Т. Дрю-Бира по этому частному вопросу более подробно в следующей части (томе) нашего общего исследования, здесь же, во Введении, мы считаем более целесообразным выделить и проследить на примере статьи Т. Дрю-Бира те новые подходы и методологические принципы, а также те новые сюжеты, которые развивались в историографии после и благодаря диссертации Д. Хоффманна, под прямым ее влиянием. По сути, можно признать, что в содержательном плане диссертация Д. Хоффманна изменила методы исследования позднеримской армии, а значит, и сам ее образ, сами сюжеты, которые привлекали внимание исследователей.

Главной особенностью современного этапа в изучении темы стали изменения в источниковой базе — теперь центр тяжести решительно сместился в сторону документальных источников (надписей и папирусов), заметим, что статья Т. Дрю-Бира была полностью посвящена содержанию надписи из Наколеи, он предельно подробно рассмотрел текст этой эпитафии и на основе ее сведений пришел к новым выводам о характере развития административнотерриториальной структуры позднеримской армии в середине IV в. Таким образом, Т. Дрю-Бир отдал приоритет эпиграфике, он, конечно же, привлек сведения и традиционных, давно известных нарративных источников, тем не менее в центре его интересов и тогда, и после находились именно эпиграфические документы, нарративные же источники он использовал для воссоздания или уточнения временного контекста, в котором была создана надпись, особенно если ее текст содержал четкие критерии датировки.

Но само смещение интереса в сторону надписей и папирусов, как нам кажется, следует признать заслугой и влиянием Д. Хоффманна, его диссертации, даже несмотря на тот факт, что многие выводы Д. Хоффманна после 1977 г. регулярно подвергались критике либо существенной корректировке (во многом благодаря открытию и введению в научный оборот все новых и новых надписей, а также папирусов). Именно Д. Хоффманн собрал и рассмотрел в своем труде все надписи и папирусы, упоминающие позднеримские войсковые соединения и опубликованные до 1969 г., в этом смысле можно даже сказать, что Д. Хоффманн облегчил задачу и расширил возможности изучения источников для будущих поколений исследователей — обращаясь к диссертации Д. Хоффманна и привлекая новые документы, они могли согласиться или опровергнуть его тезисы благодаря сопоставлению своих материалов с теми, которые уже до них рассмотрел, обобщил и систематизировал Д. Хоффманн.

Благодаря диссертации Д. Хоффманна исследователи позднеримской армии получили труд, в котором были сведены воедино и обобщены документы, ранее известные только по отдельным разрозненным публикациям. Д. Хоффманн же первым предложил системную и общую картину повествования, новый образ позднеримской военной организации, основанный на подробной и детальной разработке документальных источников.

Еще одна принципиально важная особенность современной историографии — отказ от жесткой и во многом условной, узкой дилеммы «Диоклетиан или Константин», которая лейтмотивом проходила через работы практически всех авторов, исследовавших позднеримскую армию до 1969 г. Характерный пример — статьи Μ. П. Шпайделя, увидевшие свет в середине 1980-х гг. В данном случае исследователь, ранее занимавшийся проблемами армии Принципата, т. е. ранней империи, с середины 1980-х гг. активно изучает и позднеримскую военную тематику. Мы позволим себе особо выделить две статьи Μ. П. Шпайделя, поскольку они кажутся нам наиболее важными в плане анализа динамики исследовательских приоритетов и образа позднеримской армии после 1969 г.

В двух своих статьях, опубликованных в 1986 и 1987 гг.[96], Μ. П. Шпайдель пришел к выводу, что многие войсковые соединения позднеримской экспедиционной армии, при этом наиболее привилегированные, служившие непосредственно во дворце или в резиденции императора, восходят по происхождению к подразделениям эпохи Принципата, которые непосредственно входили в состав императорской гвардии. В данном случае Μ. П. Шпайдель имел в виду позднеримские вексилляции с наименованием comites, эти вексилляции, как проследил исследователь, произошли от отрядов equites singulares Augusti, конной и мобильной (походной) гвардии римских императоров эпохи Принципата. Сейчас мы не будем затрагивать детали этих сюжетов, разбор и оценку частных вопросов оставим за рамками Введения, здесь же позволим себе рассмотреть более общий вопрос — фактически на примере работ Μ. П. Шпайделя можно выявить новую важную тенденцию в историографии позднеримской армии, при этом тенденцию предельно перспективную и расширяющую возможности исследовательского поиска.

Μ. П. Шпайдель, равно как и последующие ученые, обращавшиеся к истории отдельных войсковых соединений (К. Цукерман, О. Шмитт[97]), перестали жестко делить римскую армию на периоды Принципата, т. е. до Диоклетиана, и Домината, т. е. со времен Диоклетиана, другими словами, исследователи перестали рассматривать армию поздней Римской империи в отрыве от армии III в. Как раз наоборот — большинство авторов, начиная с работ Μ. П. Шпайделя, неизменно подчеркивают и признают неразрывную связь армии Принципата и Домината, прямую и органичную преемственность, континуитет, когда многие войсковые подразделения, созданные еще в III в., продолжали существовать и в IV в., более того — именно в IV в. произошло повышение ранга этих подразделений, они вошли в состав позднеримских экспедиционных армий.

В связи с этим можно признать, что довлевший над умами исследователей всю первую половину XX в., вплоть до 1969 г., старый вопрос — «Диоклетиан или Константин» — фактически потерял свое значение, образно говоря, утратил «юридическую» силу, поскольку теперь, в современной историографии, утвердилось и является общепризнанным мнение, что в действительности ни Диоклетиан, ни Константин не были полноценными создателями позднеримской экспедиционной армии в плане отдельных войсковых подразделений. Согласно позиции, господствующей среди современных исследователей, большинство войсковых подразделений, вошедших в состав позднеримской экспедиционной армии в IV в., были созданы еще во второй половине III в. (особенно кавалерийские вексилляции), главным образом — в период правления Галлиена или даже раньше, во второй четверти III в. Позже, уже в IV в., эти подразделения составили основу экспедиционной армии comitatenses, но сама армия как постоянная, регулярная войсковая группировка, по сути — совокупность войсковых подразделений, была сформирована только в эпоху императора Константина. Константин не создавал экспедиционные войсковые подразделения, он лишь объединил их в новую полноценную армию, другими словами — учредил постоянную экспедиционную войсковую группировку. Прообразом этой группировки были отдельные региональные полевые (походные) гвардии, существовавшие в период Тетрархии, но и эти гвардии состояли из тех подразделений (вексилляций), которые были созданы еще в III в., в ходе военных реформ Галлиена. Таким образом, преобразования Константина оцениваются скорее не как создание экспедиционной армии, а всего лишь как ее правовое учреждение — он механически объединил отдельные полевые гвардии и различные войсковые подразделения, до этого разбросанные по разным регионам, в новую войсковую группировку, наделил ее привилегированным правовым статусом походной (экспедиционной) армии, четко обособил от пограничных гарнизонов и сконцентрировал вблизи Константинополя — наиболее системно в новейшей историографии эта позиция представлена в статье Μ. Коломбо, которую можно признать последним по времени вкладом в изучение данных сюжетов[98].

Примерно той же точки зрения придерживаются и другие современные исследователи, изучающие проблемы развития позднеримской армии, среди них в первую очередь следует назвать П. Бреннена, Р. Шарфа, А. Левина, X. Элтона, Μ. Ланделла, посвятивших многие свои статьи отдельным аспектам и сюжетам позднеримской военной истории[99]. Данную позицию разделяют также авторы общих трудов и обзорных статей по истории позднеримской армии (П. Саутерн и К. Диксон, А. Д. Ли, К. Цукерман). В этих работах неизменно подчеркивается вывод о том, что первые экспедиционные армии возникли в Римской империи даже в эпоху Септимия Севера (193–211), соответственно, император Константин не был новатором, первым создавшим обособленную полевую армию, — многие его предшественники, включая и Галлиена, командовали собственными полевыми войсками, более того, сам Константин активно включал в состав своей походной гвардии подразделения, которые ранее подчинялись противникам Константина — Максенцию, Лицинию и Максимину Галерию[100].

Значительный удельный вес в современной историографии составляют работы по численному составу позднеримской армии в целом и ее отдельных войсковых подразделений. В частности, можно даже сказать, что интерес к этой тематике заметно увеличился по сравнению с периодом до 1969 г. Среди большого количества исследований, на наш взгляд, в первую очередь следует выделить труды У. Тредголда, X. Элтона, Р. Томлина, С. Жаньяра, во многом названные авторы развивают или, наоборот, опровергают выводы, предложенные в свое время Р. МакМалленом, его расчеты служат для новых поколений исследователей своеобразной отправной точкой, на основе которой они производят собственные подсчеты[101].

Не менее важную роль играют и работы, посвященные организации и структуре позднеримской границы, — в своих исследованиях Б. Исаак, Э. Люттвак, К. Цукерман, Я. Ле Боек уделили значительное внимание проблемам позднеримской оборонительной системы, наиболее интенсивные и оживленные дискуссии развернулись в основном вокруг вопроса о функциях оборонительных сооружений и методе их территориального размещения, все упомянутые нами авторы неизменно пытались определить и уточнить содержательные границы понятия «лимес» (limes), т. е. граница, а именно — что подразумевал этот термин, какой смысл вкладывали в него позднеримские авторы, как менялось его значение[102].

Вполне логично, что наряду с проблемами общей организации системы пограничной обороны в современной историографии уделяют значительное внимание и вопросу развития самих пограничных гарнизонов, т. е. статусу и положению войсковых подразделений, которые, собственно, и несли службу на границах империи. Наиболее глубоко и подробно этот вопрос исследовал в своей статье 1993 г. К. Дитц[103]. На наш взгляд, особое значение статьи К. Дитца состоит в том, что в своей работе он представил анализ большого количества военных печатей (штемпелей). На основе этих источников К. Дитц рассмотрел функции и внутреннюю структуру позднеримских пограничных легионов, особенно тех, которые располагались на дунайском фронте.

Проблемы военной организации балкано-дунайских регионов с середины 1980-х гг. активно изучают Т. Сарновский, Μ. Захариаде и Б. Деле. Главная особенность их работ заключается в том, что они либо сами являются археологами и непосредственно работают с археологическим материалом, либо в значительной мере привлекают данные археологии, чтобы расширить или уточнить сведения письменных источников. В своих работах Т. Сарновский, Μ. Захариаде и Б. Деле уделяют преимущественное внимание периоду Тетрархии и военным реформам Константина I[104].

Конечно же, одним из главных, новых и приоритетных сюжетов, привлекающих внимание современной историографии, можно признать анализ и разбор текстов отдельных надписей, которые упоминают позднеримские войсковые соединения. Авторы, обращающиеся к данному сюжету, рассматривают вопросы датировки надписей, стремятся восстановить военно-политический контекст создания текста надписи, дают оценку сведениям эпиграфического документа и самое главное — на основе этих сведений предлагают свою реконструкцию истории того войскового подразделения, которое упоминается в надписи.

По сути, благодаря преимущественной опоре на эпиграфические документы современные исследователи не только пытаются определить время существования, функции и ранг отдельных войсковых подразделений, но и ставят вопрос о внутренней структуре региональных армий, в состав которых входили эти войсковые подразделения, пытаются выявить формы деятельности, т. е. военные кампании, в которых участвовали региональные армии, предлагают свою периодизацию возникновения и дальнейшего существования экспедиционных (полевых) армий.

Естественно, для более подробного и точного определения хронологии и функций того или иного войскового подразделения исследователи не только сравнивают тексты различных надписей друг с другом (в том случае, если эти документы упоминают одно и то же подразделение), но и сопоставляют сведения эпиграфики с данными нарративных источников, восстанавливая по большим «историям» и хроникам военно-политический, административный, временной и геополитический контексты, когда была воздвигнута соответствующая плита с текстом надписи. Указанные сюжеты и методика представлены в трудах Г. Вельш-Кляйн, Т. Дрю-Бира (его знаменитая статья, посвященная эпитафии Аврелия Гая, воина эпохи Тетрархии), Μ. Коломбо[105], Т. Грюневальда, Μ. Π. Шпайделя, Д. Кеннеди, Μ. Кристоля, Т. Бозу, И. Ролла, В. Эка, К. Лорио, К. Давенпорта, Μ. Сартра, Р. Дарби[106], Д. Вудса, Дж. Меннеллы, Р. Шарфа (его книга, посвященная системе защиты позднеримской Верхней Германии, особенно Майнцского военного округа), А. Стефан, Д. Дана, П. Бреннена, X. Арсе[107].

Следует выделить и другой, не менее важный аспект позднеримской военной организации, который неизменно привлекает внимание в современной историографии во многом благодаря вовлечению в научный оборот значительного количества новых эпиграфических документов, — командная структура и командные должности позднеримской армии, а также внутреннее, административно-тактическое устройство позднеримского легиона. Данные сюжеты подробно рассмотрены в работах Ф. Ришардо, Дж. Рота, С. Жаньяра, К. Цукермана, К. Штаунера, И. Тантилло[108]. Эти исследователи рассматривают эпиграфические документы в четком сопоставлении с нарративными источниками, в основном они привлекают сведения трактата Вегеция «Эпитома военного дела».

Тематический блок исследований, посвященных позднеримским войсковым соединениям, непосредственно связан с работами, где рассматриваются военные кампании императоров, правивших в эпоху 253–305 гг., значительное внимание в таких работах уделяется проблемам хронологии военных кампаний в период Тетрархии, здесь следует выделить статьи Т. Барнса, Ф. Кольба, Р. Ребуффа, П. Бреннена и К. Цукермана[109].

Немаловажную роль играют и исследования, затрагивающие проблемы военной организации отдельных регионов или провинций — Египта, Ближнего Востока, Исаврии, Северной Африки, Северного Причерноморья (Крыма). Применительно к этой области позволим себе назвать труды К. Фельда, Μ. Циммерманна, Я. Ле Боека, С. Паркера, Н. Полларда, А. Боумана, К. Цукермана, И. Шахида, Μ. П. Шпайделя, Μ. Конрад, Μ. Сартра, К. Лайтфута, Дж. Либешутца[110].

Конечно же, неизменный интерес в современной историографии вызывает и такая тема, как римско-персидское противостояние в III — первой половине IV в., в последние тридцать лет данные сюжеты активно разрабатывались немецкими исследователями — Б. Дигнас и Э. Винтером, Э. Кеттенгофеном, К. Мосиг-Вальбург, из англоязычных работ хотелось бы особо выделить труд П. Эдвелла, посвященный римско-персидским войнам в III в. Основное внимание П. Эдвелл уделил военной кампании персидского царя Шапура I, этот крупномасштабный конфликт, согласно датировке исследователя, произошел в начале 250-х гг. Как известно, в тот период борьба развернулась за обладание Сирией и контроль над независимым Велико-армянским царством династии Аршакидов, в последующую эпоху, уже в конце III в., главной целью ожесточенного противостояния были земли Месопотамии. В период Диоклетиана Римская империя, как известно, смогла закрепиться в данном регионе, в дальнейшем, вплоть до 363 г., Рим стремился укрепить или, по крайней мере, сохранить свои позиции в верховьях Тигра и Евфрата, в то время как Персия не оставляла попыток отвоевать Месопотамию и вернуть эти земли под свой военно-политический контроль[111].

Конечно же, не следует забывать еще один важный сегмент современной историографии — исследования, посвященные агиографической литературе, точнее, тем агиографическим источникам, которые рассказывают о жизни и страданиях воинов-христиан, напомним, эти тексты не только прославляют воинов, принявших мученическую смерть за христианскую веру, но и упоминают войсковые подразделения, где служили герои-мученики. Наиболее весомый вклад в изучение подобного вида источников внес Д. Вудс. С начала 1990-х гг. он интенсивно и плодотворно рассматривает сюжеты, связанные со службой воинов-мучеников, в целом особое внимание Д. Вудс уделяет положению христиан и степени христианизации позднеримской армии на рубеже III и IV вв. Именно Д. Вудсу принадлежит основная заслуга в изучении военных житий (для удобства назовем их так, притом что со времен И. Делейе за подобными текстами закрепилось и официальное название — эпические жития), он дополнил и расширил классификацию этих житий на основе различий в сюжетной линии и образе главного героя, а также по критерию стилистических (художественных) особенностей самого текста. Д. Вудс впервые обратил внимание и на многие до этого малоизвестные и малоизученные жития, выделил их специфику в методах изложения материала. Следует подчеркнуть, что Д. Вудс придерживается вполне взвешенного подхода при оценке сведений житийной литературы, — во всех своих статьях он неизменно ставит вопрос о достоверности того или иного агиографического источника, но его выводы всегда основаны на строгом и скрупулезном анализе источников, он внимательно и детально сопоставляет агиографию с данными документальных источников и в зависимости от результатов этого сопоставления приходит к выводу о достоверности или недостоверности агиографической литературы[112].

Позволим себе выделить и общие труды, где прямо или косвенно рассматриваются проблемы военно-политической истории 253–353 гг.: работы А. Пасквалини, В. Кюхоффа (период Тетрархии, правление Диоклетиана и Максимиана Геркулия), Μ. П. Шпайделя (возникновение и развитие позднеримских дворцовых ауксилий, привлечение германцев в императорскую гвардию на рубеже III и IV вв.), рассматриваются также система рекрутирования и пополнения позднеримской армии и проблемы с комплектованием и снабжением войсковых гарнизонов (К. Цукерман, Ж.-Μ. Карье), положение, ранг, функции и виды подразделений тяжеловооруженной конницы в позднеримской армии (Μ. Мельчарек), придворные междоусобицы, политическая борьба и конфликты между братьями-императорами (сыновьями Константина I), узурации, дворцовые перевороты и гражданские войны 337, 340, 345/346 и 350–353 гг. (Р. Барджесс, А. Ди Майо, Б. Блекманн, В. Портманн, Дж. Дринкуотер), проблемы территориального деления империи на отдельные региональные префектуры и развития этих префектур (Т. Барнс, А. Джошкун, П. По-рена), титулатура военных магистров (magistri militum) в IV в. (Μ. Ланделл) и, наконец, возникновение подразделений с наименованиями seniores — juniores, причины и время создания этих отрядов, их функции и динамика территориальных перемещений (Р. Шарф, Μ. Никази, К. Цукерман, Я. Ле Боек)[113].

Наконец, мы хотели бы выделить еще один важный сюжет, который, с одной стороны, формально не связан с проблемами позднеримской военной организации, — его можно признать проблемой скорее региональной (или — шире — геополитической) истории, но с другой стороны, своим содержанием этот сюжет напрямую затрагивает позднеримскую оборонительную систему на Ближнем Востоке и в землях Армянского нагорья. Мы имеем в виду военно-политические связи и дипломатические взаимоотношения Великой Армении, независимого царства под властью династии Аршакидов, и Римской империи в период 253–353 гг. Характер и динамика взаимоотношений двух государств, в свою очередь, непосредственно связаны с римско-персидским противостоянием, поскольку, как мы уже говорили выше, вопрос о положении Великой Армении был одним из важнейших в борьбе Рима и Персии. Великая Армения располагалась на стратегически выгодных территориях, фактически прямой или косвенный контроль над этим регионом открывал Риму или Персии беспрепятственный доступ в земли противника, поэтому римско-персидские конфликты 253–353 гг. во многом были и борьбой за Великую Армению, каждая из империй стремилась усилить свое влияние на армянские земли.

В этом смысле вполне логично, что камнем преткновения служил не только вопрос об административном статусе Великой Армении, ее геополитическом положении в регионе Южного Кавказа, но и вопрос о взаимоотношениях с армянской знатью, поскольку в среде армянской родовой аристократии сложились две противоборствующие группировки — проримская и проперсидская, которые оказывали влияние на характер внешней политики царей Великой Армении. Противостояние двух группировок, соотношение их позиций при дворе царей из династии Аршакидов определяли внешнеполитические приоритеты Великой Армении в различные периоды времени, соответственно, и Рим и Персия стремились расширить свое влияние на армянские земли в том числе и посредством связей с армянской аристократией (т. н. нахарарами), характер и содержание этих связей зависели от целей римской или персидской внешней политики в рамках обозначенного временного промежутка.

Неудивительно, что «армянский» вопрос, без преувеличения, узловой в борьбе Рима и Персии за контроль над Южным Кавказом и Армянским нагорьем, вызывал и продолжает вызывать у исследователей активный интерес, можно признать, что по этой теме вплоть до настоящего времени в научной литературе ведутся интенсивные дискуссии. Ограничимся перечислением лишь новейших работ и сюжетов, которые рассматриваются в этих исследованиях, — уже упоминавшийся нами ранее Э. Кеттенгофен в 1995 г. внес значительный вклад в изучение римско-армянских связей на рубеже III и IV вв. благодаря своей книге, посвященной армянскому царю Трдату III Великому, тому самому, который, как известно, сделал христианство официальной религией Великой Армении и вместе с ее первым католикосом, знаменитым Григорием Просветителем, провел христианизацию армянских земель.

Э. Кеттенгофен подробно рассматривает хронологию правления Трдата III, обстоятельства его восхождения на царский трон, предлагает новые критерии для датировки таких важнейших событий, как возвращение Трдату III царской власти и восстановление государственной независимости Великой Армении (как известно, еще в начале 250-х гг. юный Трдат, наследник престола, был вынужден бежать от персов в Римскую империю, где он скрывался вплоть до эпохи Диоклетиана, все это время территория Великой Армении находилась под прямым военно-политическим контролем Персии, входила в состав империи Сасанидов в качестве одной из провинций, и только в период Тетрархии Армения вернула себе независимость с помощью Рима).

Вполне естественно, что Э. Кеттенгофен внимательно прослеживает связи Трдата с Римом, уделяет значительное внимание влиянию Рима и Персии на внешнюю политику армянского царя, пытается определить роль Армении в римско-персидском противостоянии. Особенность книги Э. Кеттенгофена в плане источниковой базы заключается в том, что в своих выводах исследователь во многом основывался на сведениях надписи персидского царя Нарсея, составленной на среднеперсидском языке (пехлеви) и водруженной в 293 г. в качестве победного и торжественного монумента в честь Нарсея — эта надпись прославляла воцарение Нарсея, сообщала о его победах над внутренними противниками во время гражданской войны, вспыхнувшей в Персии в связи с вопросом о престолонаследии, а также перечисляла те земли и тех правителей, которые либо прямо входили в состав Персии, либо признавали себя вассалами персидского царя, среди этих земель упоминается и Армения.

Надпись царя Нарсея была обнаружена на территории селения Пайкули в Северном Ираке (Курдистан). Э. Кеттенгофен предельно подробно рассмотрел текст этого документа и извлек практически все сведения, относящиеся к проблемам римско-персидского противостояния и раскрывающие роль Великой Армении в борьбе двух империй. Благодаря данным этой надписи исследователь смог выявить в политической биографии Трдата III целый ряд новых аспектов, на которые ранее, в предшествующей историографии, не обращали особого внимания. В освещении Э. Кеттенгофена история Армении в контексте римско-персидских военных конфликтов получила совершенно новую оценку как в плане хронологии важнейших событий, так и в плане выводов о геополитическом положении армянских земель на рубеже III и IV вв.[114]

Конечно же, следует выделить и довольно обширный тематический блок исследований, посвященных времени правления и военным реформам императора Галлиена, — общие труды Л. де Блуа и П. Д. Бриттона, подробно рассматривающие все аспекты политической деятельности Галлиена, диссертацию Р. Заксера — одно из лучших исследований по функциям, положению и роли вексилляций в римской армии, в котором значительное внимание уделено и эпохе Галлиена, а также специальные статьи А. Альфельди, М.-Р. Аль-фельди, И. Фитца, X. Г. Зимона, Г.-Г. Пфлаума, И. Пизо, Μ. Кристоля, В. Эка, Г.-У. Нубера, Ж.-Кл. Тири, К. Дитца. В них детально прослеживаются такие вопросы, как время возникновения, история территориальных перемещений и внутренняя организационная структура мобильной (экспедиционной) армии Галлиена[115].

Крайне важный и весомый сегмент исследований, посвященных императору Галлиену, составляют работы, где рассматривается надпись галльского узурпатора Постума, обнаруженная в ходе археологических раскопок в Аугсбурге в 1992 г. С того времени содержание надписи Постума неизменно вызывало и продолжает вызывать активный интерес среди исследователей, различные авторы интенсивно обращаются к сведениям победного монумента из Аугсбурга для уточнения крайне запутанных и неоднозначных событий политической истории начала 260-х гг. Среди этих авторов необходимо назвать Л. Баккера, А. Лаваня, Т. Кисселя, Μ. Иене, Т. Штиклера, П. Ле Ру, И. Кенига, К. Дитца, их труды затрагивают практически все аспекты содержания надписи: хронологию правления Постума и дату узурпации им императорской власти, военные мероприятия Постума и Галлиена, в том числе борьбу двух принцепсов за контроль над Рецией, варварские вторжения, сотрясавшие границу Реции и земли Северной Италии на рубеже 250-х и 260-х гг., а также территориальные перемещения войсковых подразделений, входивших в состав армий Постума и Галлиена. В сопоставлении с данными нумизматики и нарративных источников надпись Постума помогла исследователям уточнить, раскрыть или даже пересмотреть многие спорные вопросы политической борьбы, гражданских междоусобиц и военных кампаний на рейнском фронте, произошедших в империи на рубеже 250-х и 260-х гг.[116]

Отечественная историография

На этом мы позволим себе завершить обзор зарубежной историографии и перейдем к краткой характеристике отечественной историографии. К сожалению, эта характеристика действительно будет краткой, поскольку количество работ на русском языке, посвященных истории позднеримской армии, несопоставимо меньше по сравнению с западной историографией и едва ли превышает 50 библиографических наименований. Но в рамках этих 50 работ мы можем выделить не более 10 или 20 статей и только 2 книги, которые прямо или косвенно затрагивают проблемы позднеримской военной истории в IV в.

Мы позволим себе не перечислять все эти работы в хронологическом порядке, поскольку, на наш взгляд, целесообразнее изложить материал по критерию содержания, как и в случае с современной западной историографией. Прежде всего начнем с книг, здесь можно выделить две монографии — А. В. Банникова («Римская армия в IV столетии: от Константина до Феодосия») и нашу работу, посвященную армянским войсковым подразделениям в позднеримской и ранневизантийской армии IV–VII вв.[117]

В своей монографии А. В. Банников рассмотрел несколько важных сюжетов, в целом достаточно редких для отечественной историографии: проблемы снабжения и комплектования позднеримской армии, виды вооружения, включая даже осадную технику, и особенности их применения, численность кадрового состава войсковых подразделений, структура командного состава, а также методы проведения боевых действий, т. е. наиболее важные тактические приемы, сложившиеся в позднеримской армии. Значительное внимание А. В. Банников уделил развитию полководческого искусства в IV в., в связи с этим он проследил и формы построения войска перед боем, выделил принципы, на основе которых происходили территориальные развертывания и перемещения региональных армий, реконструировал историю отдельных, наиболее известных и привилегированных войсковых подразделений, таких как легионы loviani и Herculiani. Отдельно следует отметить, что в своей книге А. В. Банников осветил и организационно-тактические особенности проведения военных кампаний: как формировались полевые армии, как проходила подготовка к боевым экспедициям, наконец, как взаимодействовали между собой подразделения, входившие в состав той или иной полевой армии и тем самым участвовавшие в военных кампаниях.

Мы же рассмотрели в нашей книге историю, положение, ранг и функции этнических войсковых подразделений, навербованных из армян и служивших в позднеримской армии. В I и II главах, охватывающих период IV–V вв., мы проследили развитие этих подразделений — методы их формирования, динамику территориальных перемещений, виды военной службы, связь с пограничными гарнизонами и полевыми войсками, а также формы участия в крупных военных кампаниях. Мы обратили внимание и на проблему наименований — все ли подразделения с названием Armeniaca («Армянский») состояли из воинов армянского происхождения или это название отражало скорее топографический смысл, т. е. подразумевало территорию, где размещались военные гарнизоны.

Мы пришли к выводу, что подразделения с наименованием Armeniaca не всегда представляли собой этнические отряды армянского происхождения — многие из них включали в себя воинов различного происхождения, без какой-либо связи с местным населением Малой Армении (римской провинции) или Великой Армении (как мы уже неоднократно отмечали, независимого государства под властью династии Аршакидов). Как раз наоборот, связь прослеживается по территориальному, а не этническому критерию — войсковые формации с наименованием Armeniaca дислоцировались на территории Малой Армении, поэтому они получили свое наименованием в честь данной провинции. Тем не менее помимо рядовых (и в основном пограничных) легионов с названием Armeniaca в позднеримской армии IV–V вв. существовал целый ряд привилегированных подразделений в ранге дворцовой вексилляции, которые действительно состояли из армян, при этом армян знатного происхождения — кадровый состав таких вексилляций был сформирован из представителей армянской родовой аристократии, т. н. нахараров. В силу своего знатного происхождения данные подразделения занимали привилегированное положение в позднеримской военной иерархии — они входили в состав императорской гвардии и несли службу непосредственно во дворце императора.

Вместе с тем, как мы отмечали, помимо книг в комплексе исследований на русском языке, посвященных позднеримской военной организации IV в., можно выделить и статьи, т. е. работы, раскрывающие отдельные аспекты развития позднеримской армии. При перечислении статей мы позволим себе использовать не только сюжетно-тематический, но и хронологический принцип изложения материала. В отношении статей, поскольку их количество, естественно, превышает количество книг, сочетание двух принципов позволит более наглядно и четко показать динамику развития исследовательских приоритетов, выявить темы, вызывавшие интерес у отечественных исследователей в различные периоды времени.

Первым исследователем, профессионально и системно обратившимся к изучению сюжетов позднеримской военной организации, был В. И. Холмогоров, который, будучи сотрудником Ленинградского отделения Института истории, параллельно с 1934 г. и до начала 1940-х гг. обучался в аспирантуре Ленинградского государственного университета, где специализировался по кафедре истории Средних веков. В центре исследовательских интересов В. И. Холмогорова находилась именно позднеримская армия, его внимание привлекли такие сюжеты, как военная реформа Диоклетиана и Константина, развитие конных подразделений, создание отдельных, обособленных полевых армий, мероприятия по защите границы и характер римской оборонительной политики. Все эти вопросы были рассмотрены в двух статьях, опубликованных на рубеже 1930-х и 1940-х гг., а также в кандидатской диссертации В. И. Холмогорова «Диоклетиано-константиновская военная реформа и римская армия IV века н. э.», хранящаяся в Архиве Санкт-Петербургского Института истории РАН[118].

К сожалению, точно неизвестно, защитил ли В. И. Холмогоров свою диссертацию, — во всяком случае, он не успел опубликовать ее в виде монографии, и она до сих пор существует только в виде машинописного текста, более того, не сохранились сведения и о том, когда умер исследователь и как он провел последние годы своей жизни, совершенно точно можно утверждать только то, что имя В. И. Холмогорова числится среди имен сотрудников Ленинградского отделения Института истории, погибших в годы Великой Отечественной войны в блокадном Ленинграде[119]

После смерти В. И. Холмогорова изучение сюжетов позднеримской военной организации в отечественной историографии на долгое время было прервано, и только с середины 1980-хгг. это направление исследований возобновилось в лице барнаульского историка Е. П. Глушанина, который обучался в аспирантуре Ленинградского государственного университета под руководством прославленного советского византиниста Г. Л. Курбатова. Работы Е. П. Глушанина затрагивали многие аспекты позднеримской военной организации, такие как: становление мобильной армии Галлиена, возникновение обособленных кавалерийских подразделений, отделение гражданской власти от военной в эпоху Диоклетиана, система рекрутского набора и проблемы комплектования позднеримской армии, социальный статус и правовое положение пограничной армии, роль Диоклетиана и Константина в создании полевой (экспедиционной) армии, взаимодействие конницы и пехоты, изменение их роли и организационно-тактических функций в общей структуре позднеримской армии[120].

Один из главных вкладов Е. П. Глушанина в разработку и изучение данных сюжетов состоит в исследовании социального происхождения, политической карьеры и семейно-родственных связей позднеримской военной знати. Е. П. Глушанин первым в отечественной историографии последовательно и системно рассмотрел этот сложный вопрос и в результате пришел к выводам, которые существенно отличались от позиции, утвердившейся в западной историографии (главным образом немецкой, представленной трудами А. Демандта)[121]. Основные выводы и синтезное обобщение всех своих исследований по данному вопросу Е. П. Глушанин представил в книге «Военная знать ранней Византии», вышедшей в Барнауле в 1991 г.[122]

Е. П. Глушанин подверг критике и полностью пересмотрел тезис А. Демандта о клановых основах развития позднеримской военной знати. Согласно этому тезису, в течение IV в. представители германской племенной аристократии неизменно, последовательно и интенсивно занимали различные командные должности в армии и, постоянно взаимодействуя между собой, образовывали единую систему клановых связей. А. Демандт настаивал на семейственных мотивах в военной и политической деятельности германской знати, когда представители нескольких крупных племенных родов фактически контролировали все вооруженные силы империи и назначали на ключевые должности в военной администрации только своих родственников.

На основе огромного фактического материала из нарративных, эпиграфических и папирологических источников Е. П. Глушанин отверг подобные идеи и пришел к выводу об отсутствии мотивов семейственной политики в военной деятельности командного состава позднеримской армии. Как раз наоборот, по мнению Е. П. Глушанина, источники не позволяют говорить о складывании каких-либо кланов, контролировавших весь военный механизм империи, карьеру германцев из знатных семей, их возвышение до крупных командных должностей следует оценивать только как индивидуальный, а не коллективный феномен, офицеры германского происхождения никогда не делили между собой сферы влияния в позднеримской армии. Более того, обстоятельный просопографический анализ, выполненный Е. П. Глушаниным, позволил исследователю показать, что в течение IV в. в высших кругах военного управления империи доминировали все же выходцы из местного населения, т. е. граждане империи, а не представители германской племенной знати. По количественным показателям офицеры германского происхождения значительно уступали представителям местного населения, подданным империи.

В плане этнического состава позднеримская военная знать включала в себя большое количество выходцев из Паннонии и других иллирийских провинций, Галлии, Испании, Малой Азии, Сирии и Палестины. Е. П. Глушанин оценивал командный состав армии как разнородный феномен, по мнению исследователя, историю позднеримской военной знати скорее можно представить как взаимодействие нескольких крупных региональных элит, каждая из которых стремилась контролировать придворную администрацию и оказывать влияние на внутреннюю политику императора. Конкуренция этих элит, их борьба за власть, временное сотрудничество и вынужденные компромиссы — эти факторы определяли правовое положение, общественную роль, социальное происхождение и персональный состав позднеримской военной знати в тот или иной период времени.

Развивая эти наблюдения, Е. П. Глушанин активно продолжал заниматься позднеримскими военными сюжетами и после 1991 г. В последние годы своей жизни (к сожалению, в 2006 г. историк умер от тяжелой болезни) он изучал проблему варваризации позднеримской армии (к этому вопросу исследователь обратился еще в конце 1980-х гг., особенно много внимания Е. П. Глушанин уделил политике императора Феодосия I, его взаимоотношениям с варварами-германцами (готами)) и отношение к этой проблеме в произведениях современников. Е. П. Глушанин подробно рассмотрел публицистические трактаты, написанные в конце IV — начале V в., главным образом труды Синезия Киренского, проследил на их основе обсуждение вопроса о положении варваров, общественную реакцию на усиление роли варваров в государственном аппарате восточной половины империи, выделил противоречивые позиции, занимаемые различными авторами[123]. Изучение полемики, развернувшейся вокруг проблемы варваризации, развивалось параллельно с изучением новой темы, которой Е. П. Глушанин посвятил немало своих работ, вышедших в 1990-е гг. и в начале 2000-х гг. Эта тема — типология военных мятежей и узурпаций в поздней Римской империи. Вслед за своими западными коллегами, давно уже обратившимися к данному сюжету, Е. П. Глушанин в нескольких своих статьях подробно рассмотрел формы и виды мятежей, выделил факторы, определявшие специфику мятежей в тот или иной период, проследил динамику узурпаций, установил мотивы многих узурпаторов, а также выявил основные направления их внутренней политики[124].

С начала 2000-х гг. позднеримскими военными сюжетами активно занимается исследователь из Санкт-Петербурга А. В. Банников, о котором мы уже упоминали, — помимо книги, полностью посвященной истории позднеримской армии в IV в., многие вопросы, связанные с данной тематикой, были разобраны в отдельных статьях автора. Поскольку мы уже перечислили основные направления его исследований при характеристике книги, позволим себе ограничиться ссылкой на те статьи, в которых, на наш взгляд, в наибольшей степени разработаны и отражены аспекты позднеримской военной организации IV в.[125]

Автор настоящей книги уделил внимание также проблемам позднеримской военной организации — в статьях, опубликованных в 2012–2016 гг., мы рассмотрели такие вопросы, как история отдельных войсковых соединений (например, отряд Angrivarii, входивший в состав одной из экспедиционных армий Константинополя, или отряд Cimbriani, активно перемещавшийся из балкано-дунайских провинций в Северную Африку и затем в Италию — история территориальных перемещений этого подразделения логично связана с проблемами политического развития Западной Римской империи во второй половине IV — первой трети V в.), создание и внутренний состав отдельных региональных войсковых группировок (например, полевая армия, располагавшаяся в Испании), датировка трактата Anonymus de Rebus bellicis и сведения о процессах рекрутирования и пополнения римской армии, которые содержит этот текст, возникновение и развитие войсковых частей с наименованиями seniores — juniores, смысловое значение данных наименований в рамках организационной структуры позднеримскои армии[126].

Мы уделили внимание и проблеме датировки восточной части Notitia Dignitatum, привлекая при этом сведения поместных соборов галльской церкви, данные папирусов и эпиграфики, в равной мере мы посвятили несколько статей трудам Синезия Киренского, епископа города Птолемаида в провинции Киренаика (восточная половина прибрежной территории современной Ливии). Произведения Синезия, главным образом его письма, обширное эпистолярное наследие, содержат ценную информацию о войсковых подразделениях позднеримской Киренаики, о тесной и неразрывной связи военной истории Киренаики и Египта, а также о размещении в Киренаике этнических отрядов, которые состояли из готов и гуннов[127].

Дополнительно отметим, что в своих работах мы стремились привлечь внимание и к сведениям тех источников, которые давно уже были введены в научный оборот, но до настоящего времени практически не использовались для изучения позднеримской армии, в данном случае мы имеем в виду «Церковную историю» Геласия Кизикийского, об этом авторе мы уже упоминали, когда говорили об источниковой базе исследования. Этнические же сюжеты, связанные с позднеримской армией, были продолжены в нашей статье, где мы рассмотрели историю войсковых подразделений, навербованных из племен исавров, эти племена, как известно, жили на территории юго-западных регионов Малой Азии, в основном в районе горного хребта Тавр[128].

Наконец, мы не оставили без внимания и проблемы военной организации империи в V в., а именно боевые действия западноримского полководца Аэция с бургундами и гуннами, а также положение центральной полевой армии, размещавшейся в Италии. В рамках данной темы мы обратились и к событиям, которые произошли уже после смерти Аэция, в 450-х и 460-х гг., главным образом к тяжелой и упорной борьбе за контроль над землями Галлии. развернувшейся между империей, франками и вестготами[129].

Дополнительно отметим — в наших исследованиях мы опирались преимущественно на данные документальных источников, надписей и папирусов, этот же подход использовали и в нашей книге. Завершая вводную ее часть, позволим себе подчеркнуть, что книга представляет собой первую часть нашего общего исследования позднеримской военной истории 253–353 гг. Вторая часть будет посвящена событиям 306–353 гг., т. е. времени правления императора Константина I Великого и его династии.