Я оглянулся на Бухту, и первое, что бросилось в глаза — полное отсутствие просветов. Весь стаб был покрыт чернотой, которая прямо сейчас доедала пирсы и делала робкие, но настойчивые попытки пощупать волны, бьющие в берег. Волны в ответ взбрыкивали пеной, но чернота, казалось, не замечала сопротивления.

— Море её не остановит, — негромко произнёс бородач, снова устроившийся у руля, и я обернулся на голос, в котором вместо страха звучала только спокойная констатация факта. — Только граница кластера. Ну да ничего, на воде мы эту дрянь обгоним на раз. А за скалы она уже не выйдет. Если грёбаные боги, чтоб их крабы сожрали, не намылятся за нами. Но вроде как не должны. Если, конечно, у них нет чудо-компаса, указывающего на пиратское золотишко или того, кто знает, где находится сундук мертвеца.

Шпилька вздрогнула, а затем опустила подбородок, пряча лицо, и только пальцами сильнее сжала шкот, хотя тот, принайтованный, уже не нуждался в том, чтобы его держали. Шайтан бросил на неё быстрый взгляд и тоже не произнёс ни слова. Но я как-то сразу понял этот безмолвный диалог. Метка — именно о ней подумали эти двое, услыхав про компас.

Не знаю, пожалела ли Шпилька о том, что всё-таки пришла на пирсы, но решение — не только её, кстати, — было принято, и отменить его было невозможно. И молчание об этой метке, на мой взгляд, было сейчас лучшим выбором. Ни к чему сейчас нашим спасателям лишние знания, способные склонить их к тому, чтобы вышвырнуть нас за борт. Да и сначала мне бы самому разобраться, что это за метка такая.

Поэтому я тоже промолчал и, ухватившись за борт, оглянулся назад.

Чернота уже дожрала пирсы и поползла в стороны от них, к скалам, обрамляющим бухту. Она продвигалась уверено, цеплялась за выступы, заполняла щели, будто камень был для неё лестницей, вырезанной специально под её шаг. И поросшие мхом скалы на глазах превращались в безжизненную монохромную декорацию. В макет. В немое подтверждение неотвратимости смерти даже здесь, на Континенте с его множеством жизней.

С водой дело обстояло иначе. Тут чернота не превращалась в глухую матовую корку, готовую рассыпаться пылью от легчайшего дуновения ветра. Просто там, где она появлялась, по поверхности воды разбегался тёмный отблеск, едва заметный, но от того не менее опасный. Волны под этим отблеском становились ленивыми и тяжёлыми, словно превращались в густую киселеобразную массу с маслянистым блеском.

Но всё же на воде чернота чувствовала себя не так вольготно, как на суше. И, судя по всё время увеличивающемуся расстоянию между ней и нашей кормой, догнать нас она уже не могла.

Скалы, образующие проход, через который можно было покинуть бухту, приближались с каждой секундой. Чернота ползла по ним торопливо, надеясь обогнать нас посуху и сойти на воду уже там, перекрыв единственный путь к безопасности. Но даже тут она не успевала — яхта шла слишком быстро. Ветер оставался попутным, он дул ровно и мощно, наполняя паруса так, чтоб ни одно его дуновение не оказалось бы потраченным впустую. И у меня снова всплыла та же мысль, что и раньше — так не бывает. Если, конечно, ориентироваться на законы физики, а не магии.

Но в магии я был не настолько силён, чтоб сразу понять, что к чему.

Тень от близко сошедшихся скал накрыла яхту. Шайтан всё это время молчал, но его взгляд то и дело возвращался к Шпильке. Та сидела у борта рядом с Лаймой, и старалась слиться с окружением, пусть и безуспешно.

«А она ведь яркая, — мелькнула непрошеная мысль. — Как Мамба. Как Ольга».

И затерялась среди более важных на текущий момент.

Как только яхта вошла в проход, ветер загудел в скалах, а море принялось обдавать нас тучами солёных брызг от волн, бьющихся в нависшие по бокам стены. Здесь было достаточно места даже для парусника вроде брошенной в бухте «Мурены», которой суждено было теперь тоже превратиться в черноту. Для нашей юркой, крошечной в сравнении с большим парусником яхты, его тем более хватало, и нам не требовалось сбрасывать скорость и убирать паруса, чтоб обезопасить себя от столкновения и потенциальных рифов. Хотя в наличии последних я, посмотрев на спокойных бородача и Каймана, как-то засомневался.

Бородач из-под кустистых бровей коротко посмотрел на поднимающиеся по сторонам скалы, оценивая скорость продвижения черноты, и удовлетворённо хмыкнул.

— Не возьмёте, крысы портовые, — себе под нос проворчал он. — Ветер на нашей стороне.

Шпилька вздрогнула, словно услышанное проассоциировалось у неё с каким-то личным опытом, и подняла голову. Прищурившись, посмотрела сначала на бородача, потом на парус, и снова вернулась взглядом к бородачу. Ничего не произнесла, но было понятно — что-то она всё-таки поняла. Наверное, тоже отметила неестественное поведение ветра и заподозрила, что им управляет один из наших спасителей. Бородач, судя по всему.

Когда мы вышли из прохода, море как-то сразу открылось во все стороны. После каменного мешка, пусть и героического по размеру, которым ощущался проход, этот простор придавил меня к палубе своей бесконечностью. Эффекта добавило то, что скалы, хоть и остались позади, но из-за высоты пока ещё продолжали нависать над нами.

Потом я увидел паруса. Эскадра больших парусников, словно сошедших со старинных гравюр, стояла на якорях в отдалении примерно километра или чуть больше от прохода. Я выцепил взглядом знакомый силуэт «Каракатицы», так и не дождавшейся нас в бухте, и заподозрил, что яхту с бородачом и Кайманом прислала она.

Непонятно только, зачем?

На секунду напряжение меня отпустило. И тут же вернулось снова. Мы, хоть и вырвались из ловушки, всё равно оставались в опасности, и эта опасность была посерьёзней всех, с которыми я сталкивался раньше. Бес раздери этого Скульптуриста, не дал спокойно сдохнуть, когда я был к этому готов. А теперь, когда я раздумал расставаться с жизнью, Континент как-то слишком упорно меня к этому повёл. И у него неплохо получалось — целых пять раз из отпущенных мне девяноста девяти он преуспел. К шестому я был как-то не готов, но, похоже, никого, кроме меня, это особо не волновало. События набирали ход, а я пока вообще не понимал, что происходит.

Бородач, держа руль, обернулся на Бухту.

— Ну вот, вырвались, — довольно выдохнул он.

Я вызвал инфопанель.

Объект — иммунный, гуманность — низкая положительная, прозвище-идентификатор — Альбатрос. Вооружён. Умения континента — не выявлены.

Я чуть не поперхнулся от лаконичности. Ни тебе уровня, ни описания оружия, даже Дар — и тот вроде как отсутствует, хотя по бородачу со звучным погонялом Альбатрос сразу видно, что он не просто не новичок, а более чем опытный морской рейдер, прокачанный даже сильнее, чем мы с Анюткой.

Анютка, до этого сидевшая непривычно тихо, ткнула пальцем в корабли и громко спросила:

— Кого они ждут?

Альбатрос усмехнулся.

— Меня и ждут. Крестница попросила за одну очень ценную нулёвку, пришлось задержаться. Не мог же я отказать этой морской дьяволице, верно?

— Нулёвку? — себе под нос пробормотала Аня и прищурилась, будто решала, начать сразу ругаться из-за оскорбительного, на её взгляд, термина, или пока сдержаться. — Очень уважительно.

— Все такими были, — пожал плечами Альбатрос, оставив видимое анюткино возмущение без конкретного ответа и, тем более, извинений.

Я снова оглянулся на бухту. Чернота, захватив весь стаб, остановилась, так и не выйдя из прохода, который мы только что миновали. Вода под ней двигалась тяжело и словно в замедленной съёмке, тёмная плёнка на поверхности тускло поблескивала. На скалах чернота как раз доедала остатки камня и мха, но спуститься на воду по эту сторону не пыталась.

Овчарка, всю дорогу просидевшая молча у ног хозяйки, глухо зарычала, продемонстрировав нам все свои зубы. Шайтан и Шпилька тут же напряглись — видимо, собака часто заблаговременно предупреждала их об опасности, и он хорошо знали все её сигналы.

Альбатрос тоже насторожился.

— Только бы без сюрпризов, — сквозь зубы едва слышно процедил он.

Ну а я, переглянувшись с Анюткой, приготовился к худшему. Потому что не помнил, чтоб Континент упускал возможность от души, которой у него нет, осюрпризить иммунных. И сюрпризы эти ни разу не бывали добрыми.