14

— Верховный Тайный совет… А нас с тобою государь император не пригласили. Не достойны.

— Что-то ты, друг мой, не весел. Неужто оспорить указ государев хочешь?

— Не время язвить. И не желаю я ничего оспаривать, тем более что учреждение Верховного Тайного совета суть деяние полезное… ежели повернуть, как надо.

— Но при Петре Алексеиче нам в нём не бывать.

— Именно. А наследнику всего девять лет.

— Наследовать могут и цесаревны, друг мой. И Ивановны, Анна с Катериной да Прасковьей. Даже прачка чухонская. Да хоть и ты, если имя твоё в государевом тестаменте будет вписано. Кого государь пожелает вписать, тот на трон и усядется.

— Слишком много претендентов, ты прав. Не лучше ли будет сделать так, чтобы их стало поменьше?

— Тише ты!

— Не трясись, нас не услышат, я позаботился. Наследник должен быть один, и именно тот, кто родовитых в первую голову станет чествовать. Тогда всё будет наше, и всё повернём, как захотим. Слушай же меня. Государь со своей чухонкой сейчас в разладе. Разлад сей следует углублять всеми силами, дабы не примирились они, но ежели государю будет угодно потребовать развода, приложить все усилия, чтобы Синод тянул с оным подольше. Никак нельзя допустить, чтобы царь снова женился и сына родил. Да и плох он, как бы не помер ранее. А как испустит он дух, так прачку не медля ни часу в монастырь, по соседству с царицей Евдокией [1] поселить… Далее — следует поторопить венчание цесаревны Анны Петровны и отбытие ея высочества в Киль. Пускай там голштинцами правит вместе с муженьком своим. Остаются Елизавета и Наталья. Девкам много не понадобится — вместе с матушкой под клобук, и вся недолга. Но прежде того следует отдалить чёртова пирожника. Много силы забрал, хам безродный. Этому есть что терять, коли государь помрёт, и драться за власть он будет до смерти. А на него опираясь, и прачка, и дочери её смогут на престол взобраться.

— Так ведь Ивановны ещё остаются. Здоровые тётки, нас с тобою переживут. У Катерины Мекленбургской и дочка имеется, а Прасковья Ивановна своему генерал-аншефу [2] по осени сына родила.

— Катерина Ивановна, ты прав, змея. Прасковья слабовольна, всю жизнь была покорна матери, теперь покорна мужу. А муженёк у неё и взбрыкнуть может. Анна Курляндская, эта вдова-попрошайка, с полюбовником своим Петром Бестужевым? Нет. Царём быть Петруше, сыну убиенного царевича Алексея. Покуда он там по охотам кататься изволит, да покуда в возраст войдёт, мы всё по-своему и обустроим, а там и женим на девице из наших, из родовитых…

— То-то и оно — «в возраст войдёт», друг мой сердешный. В какой возраст? Нигде не указано, в которых летах цари и царевичи могут считаться совершеннолетними и не нуждающимися в опеке. Ежели принять такой закон, кому при мальчишке регентом быть? Вот тут-то Головкин и развернётся, да Нарышкины, царёвы сродственники! Ивановны те же… Скользкая это дорожка. Как бы шею не свернуть.

— А дорожки близ царёвой персоны всегда скользкие. Однако ходят по ним. И мы с тобою не раз хаживали. Ежели с умом к делу подойти, так и будет по-нашему.

— Говори, раз надумал. Я с тобою.

— Вот, разумные слова. Слушай, что перво-наперво сделать надлежит…

* * *

Вот погодка… Врагу не пожелаешь.

Когда с утра с морозного ясного неба светит солнышко, а под вечер сползаются серые, как безрадостная жизнь, тучи, сыплющие острой снежной крупой, поневоле начнут одолевать мрачные мысли. Снова с моря принесло мокрую зимнюю оттепель, будь она неладна… А каково тем, кого она застанет в пути?

Нарочный из Петербурга успел проскочить до того, как стылый ветер принялся горстями швырять в лица путников колкие ледяные крупинки. Парню ещё повезло: сдал пакет коменданту и бегом в караулку, к печке и горячим щам. Но он привёз весть о том, что надлежит готовиться к приезду государя. Мало кто искренне любил Петра Алексеевича, но многие из петергофской дворни, глядя за окно, крестились и шептали слова молитвы.

Не нужно было быть прорицателем, чтобы догадаться, в каком состоянии духа явится император. Княгиня больше переживала за состояние его здоровья. Кареты для русской погоды не годились совершенно, на какие бы санные полозья их ни переставляли. Она, помнится, сама с трудом перенесла переезд в Петергоф, хотя не страдала никакими болезнями — исключая лишь бурное старение. Изо всех щелей просвистывало, окошки, закрытые одними занавесочками, не сдерживали ни дождя, ни пыли, ни грязи, экипаж немилосердно раскачивало. О неудобных сидениях даже поминать не стоит. И вот в этом убожестве, да в такую погоду, должен ехать очень нездоровый человек? Хорошо хоть этот немец, лекарь, в ультимативном порядке потребовал права сопровождать государя. Княгиня была уверена хотя бы в том, что царственный пациент не сотворит какое-нибудь безумство. Конечно, долг государя заботиться о своих подданных, но самолично лезть в ледяную воду, чтобы спасти нескольких воинов… Этого альвийская княгиня не понимала и понять не старалась. Это попросту противоречило духу её народа.

Тем не менее, она прекрасно знала, что ей делать. Надо готовиться к приезду государя? Она будет готовиться. Слуги уже протапливают его комнаты, стелят чистые простыни и покрывала, на кухне в горшках и котелочках кипят и запариваются источающие умопомрачительные ароматы снадобья, две помощницы — внучки княгини Аэнфед — тщательно моют руки и переодеваются в чистое. Сама княгиня-вдова сменила узкое чёрное платье на чёрный же просторный балахон, повязав на голову платок тёмного шёлка. Осталось дождаться государя и немедленно уложить его в хорошо прогретую постель, напоив горячим медовым отваром.

Кортеж императора подъехал к Петергофу спустя полтора часа, и княгиня, едва увидев в окно суету у кареты Петра Алексеевича, поняла, что сбылись самые мрачные её ожидания. Когда человек не способен пройти несколько шагов, не опираясь на плечи двух солдат, это значит, что с ним что-то очень сильно не так.

— Ваше сиятельство! Ваше сиятельство, Мария Даниловна! — из коридора донёсся встревоженный голос лейб-медика, судя по звуку, бежавшего наверх со всех ног. Так и есть: запыхавшийся немец, даже не снявший плащ, буквально ворвался в переднюю. — А, простите, ваше сиятельство, я вижу, всё готово.

— Как и было уговорено ранее, Иван Лаврентиевич, — церемонно ответила княгиня, вытирая руки куском чистейшего белого полотна. — Что случилось?

— Государь простудился в пути, ваше сиятельство.

— Туда или обратно?

— Туда. Я принял меры, не беспокойтесь. Но обратный путь выдался…

— Я вижу, — альвийка поджала губы, стараясь скрыть недовольство. — Переодевайтесь, милейший. Нам с вами в ближайшие несколько дней не придётся отдыхать.

— Вы полагаете — обострение?

— Я не полагаю. Я его вижу, — недовольство прорвалось шипящими нотками. — Ведите государя сюда, немедля.

— Но…

— Никаких «но»! — княгиня, как никто, умела накричать, не повышая голоса. — Вы хотя бы понимаете, что между ним и смертью два или три дня?

Больше слов не потребовалось. Лейб-медик с вытянувшимся бледным лицом помчался отдавать распоряжения.

* * *

Суета прислуги раздражала: люди сопровождали каждое своё действие невообразимым количеством шума. Не сравнить со скользящими, как тени, безмолвными альвами. Ни отцу, ни матери не приходилось повышать голос, чтобы отдать распоряжение. А здесь, чтобы тебя услышали, приходится орать.

У альвов превосходная память. За те несколько дней, что княжна уделила внимание изучению русского языка, разумеется, сложно было постичь тонкости разговорной речи, но стена непонимания сделалась тоньше, прозрачнее. Она уже улавливала смысл сказанного, и даже могла составить более-менее связный ответ. Но только в том случае, если говоривший произносил слова чётко и раздельно. Здесь же стоял непередаваемый гомон. Метавшиеся по коридорам люди перекрикивались, перебивали друг друга, причитали. Гремели металлические тазы, а однажды до тонкого слуха альвийки донёсся жалобный дрызг разбитого горшка.

И в такой обстановке живёт государь? Что же тогда творится в жилищах обычных людей?

В этой кутерьме она с трудом нашла дорогу к покоям императора. Там должна была быть матушка. Старость давала о себе знать. Матушка быстро утомлялась и всё чаще нуждалась в посторонней помощи. Княжна шла, чтобы эту помощь предложить… Ну, надо же когда-то начинать свою игру? Почему бы не сейчас, в самый критический момент?

— Посторонись! — зычно крикнули позади. — С дороги!

Княжна-воительница привыкла при первых же намёках на подобную тревогу растворяться в лесу. Здесь особо растворяться было негде, и она вжалась в стену, обитую штофной тканью. И вовремя: по коридору, грохоча тяжёлыми солдатскими башмаками, шли двое здоровенных гвардейцев, буквально неся на руках завёрнутого в шубу человека. Несли — потому что сам он едва переставлял ноги. Больной, словно пытаясь избавиться от подкатившей дурноты, сильно тряхнул головой. Треуголка свалилась, открыв длинные, до плеч, волосы, слипшиеся от пота и оттого казавшиеся непроглядно чёрными. Нездорово красное лицо, мутный, на грани обморока, взгляд, тяжёлое дыхание — словом, выглядел он слишком уж нехорошо. Провожатые, эти здоровенные солдаты, изрядно напуганные происходящим, не обратили внимания на такую мелочь, как упавшая шляпа, и продолжали вести своего государя… В какой-то миг они оказались едва ли не лицом к лицу с княжной. Альвийка с её тонким обонянием едва не задохнулась от ударившего в нос запаха тяжёлой болезни и кружившей где-то поблизости смерти.

Прежняя княжна Таннарил только пожала бы плечами, сказав или подумав что-нибудь вроде: «Такова участь смертных». Обожжённая войной и осознанием страшного дара этого мира, глубоко в душе порадовалась бы близкой гибели ещё одного местного царька, способной внести смятение в сердца его подданных. Нынешняя Раннэиль с удивлением поняла, что смотрит на две свои прежние ипостаси чуть ли не с жалостью. Но этот большой, сильный и, чего уж там, страшный человек, от жизни и здоровья которого зависело будущее её народа, вызывал у неё чувство щемящей тоски и желания помочь. «Ничего не поделать, — честно призналась она самой себе. — Это приговор, не подлежащий пересмотру, и вынес его такой судья, с которым не поспоришь».

У самого порога силы оставили больного, и он едва не осел мешком на паркет. Гвардейцы, тихо ругнувшись, подхватили его на руки и так, в полусидячем положении, внесли в жарко натопленную комнату. Следом, причитая и шаркая ногами, быстро прошла немолодая толстая женщина в простонародной одежде и с большим медным тазом в руках, за ней пробежали две длиннокосые девчонки, несшие целый ворох тёплых покрывал. А оттуда, из комнаты, до княжны донёсся властный голос матери, отдававшей распоряжения прислуге. Этот голос словно подстегнул, заставил вспомнить, зачем она здесь. Но просто так войти в комнату императора вряд ли получится. Княжна помнила, какая охрана была у отца. Наверняка те гвардейцы не просто так остались в царских апартаментах. Окликнуть мать? Хороша же она будет, жалобно зовущая маму, словно маленькая девочка, сквозь поднятый прислугой и лекарями гам… Взгляд внезапно зацепился за валявшуюся на полу треуголку, от которой всё ещё исходил удушливый запах болезни. Жалкий предлог, но ничего лучшего она сейчас придумать не могла.

Она всегда начинала большие дела с таких вот едва заметных мелочей. И, судя по выражению лица матери, старая княгиня это помнила. Губы поджаты, лицо каменное. Не так, не так должна смотреть мать на своё детище.

— Зачем ты пришла? — спросила она по-альвийски, одарив дочь, так и не выпустившую треуголку из рук, холодным взглядом. — Ты всю жизнь училась убивать, а не исцелять.

— Я пришла, чтобы помочь тебе, — спокойно ответила княжна, глядя матери — неслыханная дерзость! — прямо в глаза. — Будь честна хотя бы с собой, мама: твои силы убывают.

— Это справедливо. И если ты хотела причинить мне боль, тебе это удалось.

— Прекрати, мама. Я знаю, ты всегда отдавала предпочтение сестрице Нидаиль, но я тоже твоя дочь, и я желаю исполнить свой дочерний долг, — княжна, не обращая внимания на суету вокруг, была всё так же невозмутима. — И ты не можешь мне запретить делать то, что послужит во благо народа.

— Мне никогда не нравились твои авантюры.

— Зато они всегда были результативны, мама. Отец это ценил.

Фамильный цинизм не подвёл. При одном упоминании об отце мать замолчала, только выше вздёрнула острый подбородок.

— Делай, как знаешь… Полотенца мне! — приказала она какой-то девушке.

Всё, что смогла противопоставить упрямой дочери старая альвийка — ответить ей по-русски, на языке, который Раннэиль знала очень плохо. Но дочь её поняла. Положила наконец поношенную треуголку на подоконник и, аккуратно засучив рукава платья, принялась разводить в тазу с водой крепкий травяной отвар из маленького кувшинчика.

На мать она больше не смотрела. Зачем? Их отношения были прояснены многие сотни лет назад, и мало что могло бы их изменить в лучшую сторону. Но главное сделано: княжна сделала первый шаг за порог неизведанного. Ввязалась в авантюру, как выражалась матушка.

* * *

Следующие несколько часов почти не удержались в её памяти. Кто и что делал — всё подёрнулось серым туманом. Остались только ощущения. Вот их-то княжна запомнила крепко, на всю жизнь.

Самым страшным казалось ей то, что этот человек едва ли не до рассвета, когда жар наконец спал, и он смог забыться во сне, был в полном сознании. И в моменты, когда его трясло от лихорадки, и когда его бил тяжёлый грудной кашель, и когда лишился голоса, и когда одолевала дикая слабость, уносившая силы вместе с потоками плохо пахнущего пота — его разум ни разу не затуманился. Глаза оставались ясными, в них жила мысль, пусть мрачная, но вполне рассудочная. Глаза не лгут. Но княжне казалось, что лучше бы он метался в бреду. По крайней мере, дух не страдает вместе с телом.

Этот человек явно считал иначе, и употребил все духовные силы на то, чтобы не провалиться в неведомый альвам мир человеческих грёз. Зачем?

А кроме того — если, конечно, ей не показалось, если она сама не впала в горячечный бред — этот человек что-то ей говорил… От спёртого воздуха и запаха болезни у самой княжны невероятно разболелась голова. Она вспомнит, что слышала, после, когда в том действительно будет необходимость.

Княжна действительно мало что смыслила в целительском искусстве, и для неё действия матери были сродни магии. Непонятно, как, но работает. Матушкины медовые отвары и растирки сделали своё дело. Они не столько уничтожали болезнь, сколько давали телу больного силы ей сопротивляться. Впрочем, на этом принципе была основана вся альвийская фармакопея. Сюда бы ещё парочку сильных амулетов, и исцеление стало бы делом недели, от силы десятка дней. Но этот мир лишён магии, и путь к выздоровлению займёт у государя не меньше месяца. Да и после того, если верить словам матушки, ему придётся ограничивать себя в еде, напитках и…прочих привычках, вроде курения табака. К лечению приступили буквально в последний момент. Ещё день-другой, и не спасла бы никакая медицина. Тем не менее, кризис миновал. О том и лейб-медик, немец, и матушка-княгиня вслух не говорили, но Раннэиль даже в неверном свете многочисленных восковых свечей видела, как просветлели их лица. Смысл фраз, которыми время времени обменивались целители, не дошёл бы до воительницы, даже если бы они говорили по-альвийски или по-немецки, но глаза-то в самом деле не лгут.

Этот человек переборол болезнь, и пойдёт на поправку. И княжна, заготовлявшая новую порцию пропитанных целебным отваром полотенец, с огромным трудом сдерживала улыбку.

Он будет жить. Сколько там ему напророчила матушка? Лет десять-пятнадцать?

— Кризис миновал, — княжна, углубившаяся в свои мысли, не услышала, как подошла мать, и вздрогнула от её тихого голоса. — Больной спит, но это целебный сон. Я приказала приготовить нежаркую баню, когда он проснётся. У русской бани тоже есть хороший целительный эффект, если применить её процедуры с умом.

— Ты проверяла это на холопах под Москвой, — с тонкой улыбкой ответила княжна. — Хорошо, мама. Я постараюсь проследить, чтобы слуги исполнили твоё приказание.

— Ты отправишься отдыхать вместе со мной, — тоном, не допускавшим возражений, произнесла старая княгиня.

— Я останусь здесь и присмотрю за больным.

— Ты осмеливаешься…

— Да, мама. Осмеливаюсь.

Мать тоже знает, что есть всего одна сила, способная заставить альвийское дитя не повиноваться родителям. Она должна понять, и, судя по метнувшейся в глазах тени ужаса, поняла. Но примет ли?

— Вот что ты задумала. И почему, — холодно усмехнулась княгиня, привычно подавив душевное смятение. — Не думала, что айаниэ постигнет кого-то из моих детей, но увы.

— Ты меня знаешь, мама. Может быть, хуже, чем хотелось бы, но тебе известно, что даже собственные чувства я всегда ставила на службу народу и нашему Дому, — тихо ответила Раннэиль.

— Он — человек, дочь. Человек. И у него есть жена, — шёпот матери был страшен. — Ты об этом подумала?

— Я о многом подумала, мама. Прошу тебя, не мешай.

— Хорошо, что старость добивает меня, и я в самом деле скоро перестану тебе мешать, — зло бросила княгиня, развернувшись на пятках плоских альвийских туфель, и, подхватив подол своего лекарского балахона, двинулась прочь.

— Не пытайся меня уязвить, — вдогонку ей проговорила княжна. — Что бы ни случилось, я твоя дочь, и я люблю тебя.

Мать вздрогнула, замерла, сгорбилась, словно эти слова сделались неподъёмным грузом для её тонких плеч, но, так и не обернувшись, вышла из душной комнаты, одним жестом приказав княжнам Аэнфэд следовать за ней. Девушки молча покорились наставнице.

Княжна подавила тяжёлый вздох и, сложив пропитанные полотенца аккуратной стопкой, передала их толстухе-служанке. Отношения с матерью, делившей детей на любимых и нелюбимых, всегда были её больным местом. Но у них ещё есть время. У одной — чтобы понять и принять собственную дочь такой, какая она есть, а у другой — чтобы пробиться к сердцу матери.

А пока самое главное — чтобы он выздоровел. Её служение уже началось.

Княжна осторожно присела на краешек постели, стараясь не потревожить сон больного. Но больной, как ни странно, тут же открыл глаза.

Да он не спал!

Его губы зашевелились, но с них срывалось только хриплое сипение. Раннэиль, забеспокоившись, придвинулась поближе и склонилась, стараясь разобрать слова. Будь проклят немецкий язык, не родной для обоих… Тем не менее, она со второй попытки сумела понять сказанное.

— Рассорились с матушкой, принцесса?

«Ах ты ж… притворщик! — княжной овладел странный весёлый гнев. — Понять речь ты не мог, мы говорили по-альвийски, но суть уловил совершенно точно».

— Мой государь удивительно хорошо читает в душах своих подданных, — с тонкой усмешкой проговорила княжна.

— Не сердитесь на неё. Помиритесь ещё, — разобрала она хриплый шёпот больного. — Лучше расскажите…что-нибудь.

— Что желает услышать мой государь? — почти пропела альвийка.

— Нешто побасенок своих нет? — в его шёпоте послышалась ирония, а потрескавшиеся, покрытые коркой губы растянула усмешка — почти такая же, как у неё самой. — В гиштории альвов я не силён: братец ваш скуп на слова, а прочие вовсе молчат. Хоть вы что-нибудь расскажите, пока я от скуки не помер.

Последние слова могли бы показаться обидными, но княжна ясно видела, что это шутка, причём неуклюжая. Её, воительницу, сложно было смутить солдатским юмором. Привыкла. Альвы-воины, бывшие в её подчинении, так же грубы, как воины-люди. И этот человек — тоже воин, несмотря на некоторые…ммм…особенности своего характера.

— Мой народ сотворил немало легенд, — проговорила она, старательно подбирая немецкие слова, чтобы наиболее точно передать смысл. — С чего мне следует начать, мой государь?

— С начала и начните.

Княжна выпрямилась и наконец смогла увидеть его глаза. Глаза, из которых ещё не ушла тяжесть осознания близкой смерти, но уже появилась и разрасталась надежда. И ещё — в его глазах горел огонёк беззлобной иронии, ему вовсе не свойственной.

— Как пожелает мой государь, — она изящно склонила голову, придав этому движению оттенок такой же беззлобной насмешки. — Расскажу вам, с чего начался мой народ…

Легенду о Сотворении рассказывают всем юным альвам. Сама княжна не так давно декламировала её своей воспитаннице Ларвиль. Теперь расскажет её этому человеку. Этому глубоко нездоровому, с тяжёлым характером и страшной судьбой…самому драгоценному человеку на свете. Но если айаниэ не пришло к нему? Он ведь не альв, права матушка…

…В какой момент он осторожно взял её за руку, покрытую мозолями от меча, княжна не могла сказать. А его взгляд изменился. Ушла весёлость, и пришло нечто иное, что сложно выразить одним словом. Скорее, это было отражение некоего принятого решения, в котором он только что утвердился окончательно. Но Раннэиль теперь точно знала ответ на мучивший её вопрос, и успокоилась. Эту чашу яда они изопьют вдвоём.

И — да — ей действительно не показалось, это не было игрой её воображения. Те слова, что он сказал ей, находясь на волосок от смерти.

Он человек? У него есть жена? Он — государь огромной страны, и окружён не самыми законопослушными вельможами? Княжна всё отчётливее понимала сложность реализации своего замысла, но, во-первых, поделать уже ничего не могла, да и не хотела, а во-вторых, со странным равнодушием осознала, что ей плевать на мнение окружающих. Хоть альвов, хоть людей. Пусть суетятся слуги, пусть плетут интриги придворные и иностранные послы, пусть возмущаются альвийские князья и распускают нелепые слухи крестьяне. Пусть. Она совершит задуманное, не пройдёт и года.

Негромкий, серебристый голос княжны, рассказывавшей альвийскую легенду по-немецки, сперва перекрывал возню прислуги, а затем даже дворня, едва ли понимавшая немецкий язык, притихла. Что они почувствовали, эти крестьяне, взятые в услужение во дворец? Княжна не знала и не стремилась узнать. Она говорила и говорила, плетя узор древней легенды. Горели свечи, потрескивали дрова в изразцовой голландской печи, именуемой камином, где-то за окном раздавались голоса караульных — шла утренняя смена — едва слышно скрипел снег под сапогами солдат. Где-то в глубине огромного здания переговаривались люди, глухо звенела посуда на кухнях — Петергофский дворец просыпался. Но княжне не было до этого никакого дела. Её мир сжался до размеров одной маленькой натопленной комнаты, обтянутой штофными обоями и завешанной бархатом.

Её путь в будущее начался отсюда. А долгим или коротким он выдастся — зависит уже от неё самой.

[1] Евдокия Лопухина — разведённая жена Петра Первого, мать царевича Алексея.

[2] Иван Ильич Дмитриев-Мамонов — (10 декабря (20 декабря) 1680 — 24 мая (4 июня) 1730) — русский военачальник и государственный деятель. Генерал-аншеф, лейтенант корпуса кавалергардов, сенатор, супруг царевны Прасковьи Иоанновны.