13

Получив от государя земли и подвластных людей, расселив на тех землях и пришедших с родины холопов-альвов, князья начали обживаться в России.

Элементарная осторожность и горький опыт двухлетней войны с немцами вынудили гордых Высших и не менее гордых Благородных отказаться от множества прежних привычек. Самым простым выходом оказалось повеление подданным альвийской крови перенимать обычаи местных людей. Как-то так само собой получилось, что князья и военачальники постепенно тоже стали вести образ жизни обычных подмосковных помещиков.

Беседы со знающими людьми показали, что имения альвийским князьям достались небольшие, но не бедные. Что неудивительно: Москва, выметавшая с торговых рядов всё, что туда свозили из окрестных деревень, рядом. Плохо было другое: слишком мало времени удалось уделить имениям, да и осень была на подходе. Крестьяне собрали ровно столько, чтобы кое-как прокормиться зимой, засеять поля по весне и заплатить оброк господину. Альвы, тысячи лет жившие дарами лесов и садов, никогда не испытывали нужды в распахивании обширных полей и засевании их зерновыми. Люди же почти боготворили хлеб, выпекаемый из зерна, разводили некоторое количество молочной и мясной живности и крайне мало занимались выращиванием садов. Так что волей-неволей альвийским князьям пришлось с наступлением зимы переходить на хлебно-мясной рацион, немного разбавленный молоком и овощами. Столь любимые ими яблоки здесь вырастали мелкими и невкусными, а для бережения немногочисленных садов от зимних морозов приходилось прикладывать огромные усилия.

Ничего. Как говаривали в родном мире, дайте гному время и он сроет гору. Дайте альву время и он вырастит великолепный сад. Морозы? Не беда. В Германии альвы видели кое-где крытые стеклом оранжереи. Если здесь устроить такие же, да озаботиться их подогревом, можно будет со временем выращивать яблоки привычных размеров, с небольшую тарелку. И не только яблоки.

Вот шубы и тулупы, к сожалению, стали для альвов раздражающей, но насущной необходимостью. Что для князей, что для воинов, что для холопов. Они не любили одежд, стесняющих движение, а тёплые зимние одеяния были тяжелы. Зато езда на санях даже очень понравилась, и путь до новой столицы, занявший десять дней, пришёлся им по душе. Хотя цель поездки была весьма и весьма серьёзной.

Альвийские князья, главы уцелевших Домов из числа подвластных Дому Таннарил, ехали с супругами и выжившим потомством на большой совет, как велел древний обычай. Один из немногих, от которых альвы отказаться не могли и не желали. Их сопровождал целый санный обоз, нагруженный дарами. Эти дары они поднесут молодому князю, если на большом совете он покажет себя достойным унаследовать власть отца. Поднесут уже после того, как признают его право распоряжаться судьбой остатков народа. Впрочем, если князь Аэгронэль… то есть, Михаэль окажется недостаточно твёрд духом, тогда решением большого совета может быть избран другой Высший из Высших. Или не избран. Ибо нет особого смысла в альвийском государе, если нет альвийского государства, и альвы принесли клятву верности государю-человеку.

Были же цари у подвластных русскому государю касимовских татар?

Да. Были. Теперь их нет. Пресёкся род, и в Москве решили, что нет больше смысла сохранять декоративное царство, даже в полной императорской титулатуре.

Видимо, семья Таннарил предупредила государя о предстоящем визите остроухих московских помещиков, поскольку большой обоз, растянувшийся едва ли не на версту и сопровождаемый конными воинами, встречал государев человек — офицер — с отрядом солдат. Обменявшись приветствиями с князем Маэдлином, офицер сообщил, что ему велено сопроводить знатных гостей в Петергоф.

* * *

Прибытие такого количества народу в Петергоф — это всегда суета, крик и хлопоты. Куда поместить выпряженных из саней лошадей, куда — сами сани, куда нести короба и сундуки с вещами, и так далее. По сравнению с этим вопрос о размещении гостей и их свиты был не так уж и серьёзен, поскольку ещё час назад прискакал гонец с вестью о приближении обоза. Успели приготовить и комнаты, и угощение, и князя Михайлу Петровича предупредить, что сродственники едут. Хоть он и сам тут гость, а челяди пришёлся по душе: не кричит, не дерётся, за старание денежкой наградить может. Но уж коли не угодишь ему… Опять же, ни крика, ни драки, ни доноса, а на виновного глянет — аж мороз по коже. Как есть нелюдь, хоть и душа христианская. Потому старались князю этому услужить, но без дела на глаза не попадаться.

Сегодня гость государев был в добром расположении духа, и медные монетки раздавал щедро, не скупясь. Оттого и прислуга носилась, как настёганная — спешили угодить его остроухому сиятельству. Тот, в свою очередь, не суетился. Семейство не спеша одевалось к приёму гостей, и, когда тех проводили в зал, так же не спеша в полном составе спустилось к ним…

* * *

— Их сиятельство князь Михаил Петрович Таннарил с семейством, — важно объявил по-русски слуга-предваряющий и с поклоном устранился, давая дорогу упомянутому князю. С семейством.

Церемониал значительно отличался от альвийского, но кому сейчас было интересно доскональное его соблюдение? Другой мир — другие обычаи. Вон, сам князь Маэдлин, наиболее влиятельный Высший среди союзников Дома Таннарил, изволил надеть не традиционные одежды, а тёмно-зелёный кафтан, вышитый альвийскими узорами по рукавам и обшлагу. Точно таким же узором были вытиснены его высокие кожаные сапоги на меху, надетые в дорогу. Местная мода в сочетании с альвийскими вышивками оказалась довольно удачным решением, это князь Таннарил вынужден был признать. Ему такую вольность в одежде простят только в случае признания власти его Дома, а это, как сказала накануне сестра, вовсе не предрешено.

— Я несказанно рад вас видеть, высокородные собратья мои, — тем не менее, гостей следовало принять так, чтобы не нанести им ни малейшей обиды. Краткая приветственная речь входила в обязательный перечень необходимых для этого церемоний, и князь, оставаясь невозмутимым, произнёс её. — Нас собрала здесь общая печаль и скорбь по ушедшему в мир мёртвых отцу моему, стоявшему во главе народа со Дня Сотворения. Отец ушёл, однако дело его должно продолжаться, и я счастлив видеть, что вы по прежнему привержены ему. Вы проделали долгий путь, чтобы добраться сюда, и утомились. Окажите мне честь разделить трапезу со мною и моей семьёй прежде, чем мы перейдём к обсуждению наших общих дел, нынешних и будущих.

Князья молча переглянулись между собой, и вперёд выступил всё тот же Маэдлин. Мир людей состарил и его, но не так катастрофично, как родителей князя Таннарил, и вряд ли даже самый притязательный из людей дал бы ему больше полувека. К тому же, немолодой альв двигался с изяществом юноши. Сняв треуголку, отороченную узким серебряным галуном — оная, как выяснилось, прятала под собой тонкий золотой обруч с рубином, возложенный на пышную седеющую шевелюру — князь Маэдлин прижал её к груди и церемонно, как-то почти по-людски, поклонился.

— От имени четырёх Верных Домов выражаю искреннее соболезнование Дому Таннарил в связи с огромной утратой, — ответил он высоким слогом. — Мы принимаем приглашение. Для нас честь разделить трапезу с вами и членами вашей семьи…Михаэль из Дома Таннарил.

То, что старый друг отца назвал его христианским именем — хороший знак. А вот то, что в ответной краткой речи не упомянул его княжеское достоинство — не очень. Значит, сейчас придётся поработать сестре. Есть время до трапезы, во время оной и, вероятно, будет не менее часа после. Нэ достаточно опытна, чтобы воспользоваться им с наибольшей пользой для своего Дома. Не в первый раз.

Тонкая улыбка сестры показала, что она всё прекрасно понимает. Что ж, многое зависит от того, насколько она сохранила влияние на отцовских соратников.

* * *

— Сложно всё у вас. Нет, чтобы сесть за стол, выпить вина под здравицу, и воздать должное трапезе — обязательно надо с каждым раскланяться и поговорить.

— Просто нигде не бывает. Ваня. И ни у кого.

— Эх, Васька, — тот, кого назвали Ваней — толстощёкий молодой человек лет восемнадцати на вид — негромко рассмеялся и хлопнул собеседника по тонкому плечу. — Надобно хотеть, чтобы было так, а не иначе — и будет так.

В зал их, само собой, не допустили, как и прочую молодёжь, и они подглядывали в щель неплотно прикрытой двери. Но из числа людей здесь присутствовал только Иван Долгоруков, сын князя Алексея Григорьевича, президента главного магистрата[1], и то лишь по праву близкого друга юного княжича Таннарила. Выглядевший старше своих шестнадцати лет, эдакий крепкий молодец, кровь с молоком, он каким-то непостижимым способом стал одним из двух лучших друзей девятилетнего наследника престола. И, хотя уже существовал указ о престолонаследовании, согласно которому император мог назначить наследником кого угодно, хоть человека с улицы, Иван упорно держался стороны малолетнего Петруши. Даже не стеснялся пересказывать своему юному другу отцовы слова: мол, пока жив нынешний император, слава богу, а как помрёт, так посмотрим, что там с завещанием будет. И будет ли оно вообще.

Надо ли говорить, что эти слова тем же вечером были доведены до сведения князя Таннарила? Ведь у сына не может быть тайн от отца, это любому альву известно.

Зато Иван, казалось, совершенно не думал о последствиях своей болтовни. Жил как будто одним днём, словно с молоком матери впитал хмельной воздух шляхетских вольностей[2], болтал, что хотел, делал, что желал, и не делал того, к чему душа не лежала, хоть бы и весь мир провалился к чертям. Словом, он был полной и абсолютной противоположностью спокойного, выдержанного и привыкшего к строгости Араниэля из Дома Таннарил, в православии Василия Михайловича. И — вновь чудо из чудес — юный Пётр Алексеевич ухитрялся сочетать эти противоположности. Может, потому что всё ещё оставался ребёнком, а может, в нём уже просыпался державный цинизм, когда приближают к себе не по симпатии, а по государственной необходимости.

Этого, ни Иван Долгоруков, ни Василий Таннарил не ведали. Во всяком случае, пока.

— Может, ты и прав, — юный альв, оторвавшись от щели, открывавшей любопытным наблюдателям зрелище скучной церемонии, скосил на Ивана изумрудно-зелёный глаз. — Наши обычаи придуманы бессмертными для бессмертных. Теперь и правда всё иначе… А где Петруша? Я его приглашал.

— С Остерманом. Тот его премудростью изводить изволит, книг приволок не меньше десятка… Лучше бы парочку борзых привёз, Петруша до них большой охотник.

— Лучше бы мы вообще к Наташе поехали. У неё и книги толковые, и объясняет она понятнее всякого учителя, — не без грусти вздохнул юный княжич, отступив от двери.

К оставленной ими щели, под осуждающими взглядами более сдержанных старших братьев и сестёр, тут же приникли несколько альвийских подростков обоего пола. Интересно же! Тихонечко попискивая, когда задевали друг друга локтями, и перешёптываясь, они принялись обсуждать редкое зрелище.

— А не втрескался ли ты, ушастый? — Иван оскалился на все тридцать два зуба. — Смотри, не по зубам кусок может оказаться. Шереметевы, они нынче высоко летают.

— Не выше нас с тобою, — спокойно ответствовал Араниэль. — Да ей десять лет всего. Мы просто… просто друзья. Зато с ней поговорить интересно.

— О чём?

— Обо всём. Не то, что с тобой — одни охоты и девки на уме.

— Что б ты в жизни понимал, Васька, — на этот раз смешок Ивана получился добродушным. — Веселись, покуда молод. До зрелости доживёшь, тогда и наскучаешься над книгами.

— Если буду слишком много веселиться в молодости, особенно как ты, до зрелости могу и не дожить, — хмыкнул альв.

— С виду молод, а брюзжишь, как старый дед, — хохотнул Иван.

— Тихо ты! Услышат! — зашипели на него сразу несколько недовольных альвят.

— Пойдём к окну, — с кривоватой усмешкой предложил ему Араниэль. — Всё равно мы самого главного не услышим, а так — зачем подглядывать?

— Из зала нас не выпустят? — как бы невзначай обронил Иван.

— Нет. Пока главы Домов не выйдут и не объявят своё решение. Потом нас будут угощать.

— Зря. А ну как до полуночи ничего не решат?

— Сам напросился — терпи.

— Терплю, чего уж там…

Старшие княжичи и княжны альвийских Домов неодобрительно поглядывали не только на бесцеремонную малышню, едва не устроившую у двери кучу малу, но и на единственного в зале человека. Не то, чтобы Иван чувствовал себя неуютно под их взглядами, просто от их чопорности и церемонности у него сводило скулы. Хотелось под небо, на коня, и пустить его вскачь, чтобы из-под копыт летели комья снега, а обок неслась свора лучших борзых. Но весь и впрямь сам напросился.

Придётся потерпеть.

* * *

— Что там за шум?

— Дети.

Тонкая усмешка сестры словно говорила: «Я помню тебя таким же маленьким и любопытным». Острый альвийский слух, уловивший тихую возню за дверью, кстати, был свойственен не только князю Аэгронэлю, но и всем присутствующим, и потому Нэ не стала делиться с ним итогами кратких бесед с главами Домов. Но у брата и сестры с давних пор был выработан тайный язык жестов, очень помогавший обоим в придворных перипетиях. Вот и сейчас сцепленные пальцы рук означали «Будут сложности, нужно бороться». Что ж, борьба всегда, во все эпохи была смыслом жизни Дома Таннарил. Мир людей в этом смысле ничего не изменил. Изменились лишь средства, и то незначительно.

На великом совете Домов обязаны были присутствовать главы семейств, их супруги и старшие сыновья. На мгновение князь пожалел, что матушка отказалась участвовать в совете, ссылаясь на своё вдовство. От жены толку было мало — Эйаниль, крещённая именем Наталья, отличаясь необыкновенной даже для альвийки красотой и будучи дочерью одного из погибших князей, не обладала ни умом, ни влиянием. К тому же, она донашивала их третьего ребёнка и чувствовала себя не лучшим образом. Потому женскую часть семьи Таннарил представляла княжна Раннэиль. И это обстоятельство, судя по мрачноватым взглядам сородичей, никого не радовало. Слава об упомянутой княжне шла, мягко говоря, неоднозначная.

— Прошу бога, которому мы поклялись служить, — торжественно начал молодой князь, — ниспослать всем нам достаточно мудрости, чтобы принять достойное решение.

— Да будет так, — традиционно ответили главы Домов, несколько напряжённо встретившие слово «бога» вместо «богов».

— Мой отец ушёл в мир мёртвых, — продолжал князь, — оставив нам решить вопрос о преемственности, либо о ликвидации какой-либо верховной власти над народом альвов, кроме признанной нами власти императора России. Вам известно моё мнение. Должен ли я повторить его во всеуслышание, или могут высказываться главы Домов?

— Мы сочтём за великую честь выслушать главу Дома Таннарил первым, — не менее важно и церемонно проговорил князь Маэдлин.

Князья Энвенар, Келадин и Аэнфед согласно кивнули, присоединяясь к словам старшего из союзников Дома Таннарил.

— Прежде я рад сообщить, что вместе с моей высокородной сестрой в Россию прибыла высокородная княжна Ларвиль из Дома Арфеннир, — князь позволил себе тончайшую улыбку. — Дозволено ли ей будет присоединиться к высокому совету, как единственной представительнице своего Дома?

— Мы полагали, что Дом Арфеннир погиб полностью, — удивлённо отозвалась княгиня Аэнфед, надевшая по столь торжественному случаю прекрасное платье бирюзового шёлка и украшения с хризолитами. — Я скорбела по своей дочери и внучке, и буду счастлива видеть ту, которую не чаяла видеть живой.

Её муж согласно кивнул, не сказав ни слова. В этой семье, насколько было известно, все решения принимала княгиня. Супруг, высокородный и прекрасный князь Аэнфед, не блиставший никакими выдающимися способностями, ни за что бы не возглавил Дом после гибели отца, если бы не упорство и влияние жены. Потому князь Таннарил приберёг козырь — спасённую внучку княгини Илраниль — чтобы выложить его прямо на совете. По крайней мере, один голос в его пользу теперь будет точно.

— Княжна Ларвиль из Дома Арфеннир — это ещё одна сияющая звезда на нашем небосклоне, — тем не менее, князь Маэдлин был настроен скептически, что не замедлил высказать. — Но ей, если я не ошибся в подсчёте, всего тринадцать лет. Сможет ли столь юная дева достойно представлять здесь своих ушедших родичей?

— Княжна не по годам умна, горе вынудило её повзрослеть до срока, — негромко ответила ему Раннэиль. — Я говорила с ней сегодня утром. Она в полной мере осознаёт свою ответственность перед Домами.

— В таком случае призовите княжну Ларвиль, — вынужден был согласиться Маэдлин, выдав своё недовольство лишь тем, что слегка дёрнул кружева на манжете.

Почему-то князю Таннарилу не понравилось его нарочитое увлечение человеческой модой, хотя кафтан был по-настоящему хорош. Что-то Маэдлин темнит. То ли сам рассчитывает стать Высшим из Высших, то ли намерен отстаивать принцип «каждый сам за себя», чтобы без помех присоединяться к той или иной придворной партии. И если первое ещё можно понять, то второе неизбежно приведёт к растаскиванию влияния Домов на двор государя, превратив альвов из единой силы в растопыренную пятерню.

Если эти подозрения верны, князя Маэдлина следует изолировать в совете. Но сперва следует убедиться в их истинности.

Тем временем вернулась Раннэиль с воспитанницей. Девочка выглядела донельзя серьёзной и сосредоточенной, и поклонилась высокому совету с достоинством истинной альвийской княжны.

— Приветствую вас, Высшие, — её голосок ни разу не дрогнул, когда она заговорила высоким стилем. — Искренне благодарю вас за то, что вы дали мне право говорить от имени Дома Арфеннир. Я, последняя из этого Дома, клянусь быть достойной моих родных, погибших в огне войны.

«Слишком много церемоний, слишком много слов, — подумал князь Таннарил, впервые в жизни допустив такую мысль при виде глав Домов, пространными речами приветствовавших юную княжну. — Если мне удастся их убедить, начну реформы. Сейчас мы не можем себе позволить роскошь тратить драгоценное время на говорильню». В первый раз за многие столетия князь ощутил нетерпение. Он едва удержался от того, чтобы не поторопить своих излишне церемонных сородичей. Но вот наконец приветственные речи утихли, княжна заняла своё место в кругу глав Домов, и настал его час.

Он должен быть убедительным настолько, чтобы даже оппоненты не смогли поднять свой голос против. А что может быть убедительнее правды? Пример энергичного и не особо каверзного в достижении целей государя перед глазами. Пётр Алексеевич шёл напрямик, сметая препятствия на пути. Такой метод с альвами может не сработать. Но сказать то, что должно, без завуалированных предупреждений, которые можно толковать двояко… Да. Только правда без прикрас и драпировок. Высокородное собрание будет шокировано? Ну и пусть. Пусть осознают опасности, грозящие народу даже здесь, где над ними простёрта рука государя. Тогда, скорее всего, примут нужное решение.

Князь Аэгронель ушёл в тень, в глубину души. Перед высоким советом выступит князь Михаил Петрович.

— Высокородные собратья мои, — начал он, лёгким кивком головы, украшенной отцовской диадемой, выразив уважение к собравшимся князьям, княгиням и княжнам. — Впервые со времени Изгнания, и с того дня, как нами была осознана вся глубина катастрофы, мы собрались, чтобы решить дальнейшую судьбу народа. Вернее, того немногого, что от народа осталось. Ещё не все выжившие воины преодолели путь в Россию, но и так ясно, что народ наш на пороге исчезновения.

Дав высокородным несколько секунд на осознание ужаса их положения, князь обвёл их холодным взглядом и продолжил.

— У меня было время, чтобы оценить обстановку, проверить кое-какие выводы и узнать поближе многих из приближённых государя, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал твёрдо и непреклонно. — Во-первых, местная знать немедленно сплотится против нас, если мы вздумаем отвергать брачные союзы с ними. И если кто-то думает, что это неважно, что мнением каких-то там людей можно пренебречь, то этот кто-то не извлёк никаких уроков из нашей катастрофы. Точно так же ошибаются и те, кто считает, что сможет безнаказанно манипулировать своими ещё слишком слабыми связями при дворе. Едва лишь объект манипуляции догадается, что его используют, как он станет нашим злейшим врагом. И одному богу ведомо, сколько времени ему понадобится, чтобы нас отправили обживать огромную Сибирь… Я надеюсь, все вы знаете, что люди следят за каждым нашим шагом. Если для кого-то это новость, ставлю в известность. Малейшая ошибка во взаимоотношениях с институтами русского государства или с людьми, его населяющими, может стать причиной недовольства императора. Как это ни прискорбно для нашего самолюбия, но мы в его полной власти. Пожелает — возвысит. Пожелает — уничтожит. Потому я склонен продолжить курс моего умершего отца, направленный на сохранение народа с одной стороны, и на его встраивание в схему русского государства с другой. Опыт немцев, поколениями живущих в России, работающих на благо России, связанных родственными узами с русскими, но остающихся немцами, нам в помощь… Первейшая задача нашего народа в этих условиях — увеличиться в числе настолько, насколько это возможно. Вторая, не меньшая по значимости задача — сохранить наше единство и единоначалие. Один из нас, Высший из Высших, должен представлять народ перед лицом государя и направлять деяния Верных Домов на благо народа и приютившей нас России.

После него ещё несколько долгих, показавшихся вечностью, мгновений царила полная тишина. Казалось, альвы перестали даже дышать, слушая эту речь. Князь крепко заподозрил сородичей в том, что они усомнились в здравии его рассудка. Или в свою очередь подозревали подмену. Года ещё не прошло с того дня, когда Аэгронэль из Дома Таннарил призывал к кровавой мести, и только воля отца вынудила его смириться с подчинением человеческому государю. Что могло измениться за это не столь уж долгое время?

— Мы все с безграничным уважением относимся к словам главы Дома Таннарил, — с непривычной мрачностью проговорил наконец князь Маэдлин. — Он истинный наследник своего мудрейшего отца. Однако не ослышались ли мы, когда князь Михаэль упомянул о брачных союзах с местной знатью?

— Нет, князь Дмитрий, никто не ослышался, — раз уж в ходу христианские имена, извольте, так и будем обращаться к высокому совету. — С превеликим сожалением вынужден заявить, что без родственных связей со знатнейшими Домами России нам здесь не выжить. Русская знать не менее горда и самолюбива, чем мы, и не простит пренебрежения ею. Отсюда и мой призыв к увеличению числа нашего народа. Пусть старшие из наших детей сохраняют чистоту крови, но младшие смогут вступать в браки с дочерьми и сыновьями местной знати, не подвергая народ риску вымирания. Половина на половину. Если мы неукоснительно будем соблюдать это правило, народ вообще и Дома Высших в частности не только сохранятся, но и умножатся.

— Родниться с людьми — мерзость! — резкий, ледяной от гнева голос девочки Ларвиль, вклинился в разговор взрослых.

— Я обязательно учту твоё мнение, высокородная княжна Арфеннир, когда ты достигнешь возраста пятнадцати лет и сможешь вступать в брак, не нарушая ничьих законов, — ответ князя был не менее надменен и холоден. — Полагаю, мой старший сын достаточно знатен, чтобы претендовать на твою руку.

— Позволь, князь Таннарил, но разве твой сын единственный, кто может претендовать на руку княжны Арфеннир? — вкрадчивым голосом поинтересовался князь Келадин, самый прожжённый интриган из всех союзных семей. Из тех, кто выжил.

— Полагаю, что не единственный. Но выбор в любом случае за высокородной княжной. Её никто не заставит выйти замуж за человека, если она этого не желает, поскольку она, единственная выжившая из своего Дома, является одновременно и его главой. Но нашим младшим сыновьям и дочерям придётся большую часть времени проводить среди знатной русской молодёжи, чтобы избрать среди них достойнейших. Такова была воля моего отца, и я не вижу причин, чтобы нарушать её.

— Ты произнёс немыслимые ранее слова, князь Михаэль, — грустно проговорила княгиня Аэнфед. — Никогда и никому ранее не приходило в голову породниться с людьми. Но ты прав, как бы мне ни было неприятно это признавать. Интересы народа превыше интересов отдельных альвов, независимо от знатности. Моей внучке ещё предстоит это понять.

— Благодарю тебя, высокородная княгиня.

— С этим вопросом всё ясно, — голос князя Энвенара, прирождённого воина, звенел металлом. — Как мы признали над собой власть государя Петра, как мы склонились перед богом людей, так же должны уважать законы общества, в котором нам досталось жить. Мы отличаемся от людей, и без этого уважения нас сочтут нечистой силой и просто перебьют. Русские в этом смысле ничем не лучше немцев. Недаром вера людей числит гордыню одним из худших грехов. Но есть ещё и гордость. Если отринуть и её, то мы быстро превратимся в кучку холопов, увешанных драгоценностями.

— Гордость — не гордыня, от неё отказываться — не меньший грех, — кивнул князь Таннарил. — При дворе государя я видел и гордых людей, и, как ты верно выразился, холопов, увешанных драгоценностями. Потому наш народ должен представлять тот, кто, будучи политиком, не станет пресмыкаться перед императором. Характер государя… довольно сложный. Он не признаёт авторитетов, не терпит, когда им пытаются помыкать, склонен к злым шуткам и вспышкам гнева. Но при этом неглуп, упорен, целеустремлён и невероятно работоспособен. Зная его достоинства и недостатки, можно остаться самим собой при его дворе. Это он дозволяет лишь тем, кто ему полезен.

— Иными словами, гордость — привилегия полезных, не так ли? — снова заговорил Келадин.

— Позвольте напомнить, высокородные, что мой ушедший отец относился к приближённым точно так же.

— Ранее это не относилось к людям, высокородный князь…Михаэль, — князь Келадин буквально расцвёл невероятно дружелюбной улыбочкой — следовательно, на уме у него какая-то пакость. Вот и сестра как бы невзначай скрестила указательные пальцы — призыв к осторожности. — Безусловно, твой опыт, полученный при дворе государя, бесценен, и теперь ничто не мешает тебе делать карьеру… лично. Но позволь нам самим определять судьбу своих Домов.

— Позволь также напомнить тебе, князь Даниэль, — с ответной улыбкой того же свойства ответил Таннарил, назвав и его по крёстному имени, — что были в нашей истории альвийские государства, управляемые советом глав Домов. То есть не управляемые, по сути, никем. Стоит ли напоминать, что жизнь подобных образований была весьма недолгой? Их либо включали в свой состав более сильные государства, вроде того, что основал мой отец, либо завоёвывали иные расы.

— Наши холопы — потомки тех неразумных альвов, — задумчиво сказала княгиня Аэнфед.

— Да, это так, княгиня Екатерина. И их пленение нашими Домами было поистине актом милосердия, если вспомнить судьбу завоёванных гоблинами. Полагаю, князь Даниэль не желает тому, что осталось от нашего великого народа, ни судьбы холопов, ни судьбы мертвецов?

— А князь Михаэль столь проницателен, что прозревает подобную судьбу, если мы поступим согласно моему плану? — улыбка Келадина как-то внезапно скисла.

— Да, если мы не сплотимся перед нешуточным вызовом, который бросил нам этот мир. Или князь Даниэль настолько проникся идеями моего ушедшего отца, что готов подчиняться непосредственно человеку?

— Государю.

— Государю-человеку, князь Даниэль… Ты молчишь, значит, не готов смирить свою гордыню.

— Император не позволит создать государство альвов внутри государства русских, — Келадин, судя по серьёзности его лица, пустил в ход свой последний козырь.

— Я понимаю это не хуже тебя, князь Даниэль. Никакого государства альвов создано не будет. Нас слишком мало для этого. Нас и в момент пересечения границы миров было недостаточно для захвата и удержания сколько-нибудь приличной территории. А к тому моменту, когда численность народа станет достаточной, мы слишком прочно врастём в Россию. Нет, нет и ещё раз нет. Мы будем соблюдать законы и обычаи этой страны, тем более что ничего постыдного нас делать не вынуждают. Мы будем полезны этой стране и её государям настолько, насколько это возможно. Но следить за этим, направлять народ и предостерегать от неверных шагов должен один из нас. Только так мы сможем сохраниться, со всей нашей многотысячелетней памятью и славой.

— Если бы не твоя молодость, князь Михаэль, я бы не был против твоей кандидатуры, — проговорил Маэдлин. — Семь столетий или около того…

— По сравнению с людьми, князь Дмитрий, мы все одинаково стары и мудры.

— Это верно, — улыбнулась княгиня Аэнфед, переглянувшись со своим молчаливым супругом. — И так же верно то, что мы теперь тоже смертны. Чем старше будет новый Высший из Высших, тем меньший срок ему будет отведен. Потому и я, и мой супруг отказываемся от чести быть избранными.

— Я и не надеялся, — улыбнулся Энвенар. — Ибо ни в коем случае не политик, и вся эта придворная возня меня не привлекает. Лучше я послужу императору так, как умею — своим мечом.

— И это славный меч, — признал Келадин. — Полагаю, высокородные склоняются к кандидатуре князя Михаэля?

— Думаю, что иного выбора у нас попросту нет, — со вздохом заключил Маэдлин. — Если, конечно, высокородная княжна Арфеннир не будет настаивать на своей персоне.

— Что вы, высокородные, я чересчур молода, чтобы решать за весь народ, — синеглазая девочка внезапно смутилась и мило порозовела. — И, хотя князь Таннарил стоит за противные моей душе браки альвов и людей, я не вижу никого иного, кто смог бы достойно представлять всех нас перед государем.

«Чего я и добивался, — подумал Аэгронэль… то есть Михаил Петрович. — Маэдлин и Келадин могли бы организовать серьёзный отпор, но первый слишком умён, чтобы сеять раздор именно сейчас. А второй слишком труслив, чтобы пытаться в одиночку играть против всех. Итак, победа».

Оставались ещё церемониальные речи, но князь Таннарил и впрямь мог поздравить себя и сестру. Отцовский венец не покинет их Дома, это уже решено. Но отстоять право наследовать отцу — это всего лишь начало. Теперь начнётся долгий, упорный, кропотливый труд администратора. То, к чему старый князь Таннарил всю жизнь готовил своих сыновей. Потому его наследник сейчас не улыбался.

Он, младший из всех, сделает всё, чтобы быть достойным его памяти.

[1] Главный магистрат — высшее государственное учреждение, основанное в Санкт-Петербурге по указу царя Петра I в 1720 году как главное начальственное учреждение над городовыми магистратами других городов. В Санкт-Петербурге Главный магистрат выполнял функции городского магистрата.

[2] Иван Долгоруков родился в Варшаве в 1708 году, и только в 1723 приехал в Россию.