Операция Георгия и Галины по подмене личности пробудила в прокуратуре отнюдь не зрительский интерес. В настоящее время пара находится в Дубае. Как сложилась их судьба там, мне в точности неизвестно. По редким звонкам, состоящим по преимуществу из вопросов об Иван Иваныче, можно быть уверенным лишь в том, что Георгию и Галине там не холодно.

Иван Иваныч до лучших времен переехал к нам с Лерой (именно так: к нам с Лерой). В институт его отдавать не хотели, а знакомые брать отказывались. Боялись, нужно думать, мощи интеллекта. Что касается нас с Лерой, то мы – не из боязливых. Так что Иван Иваныч теперь наш сосед. Скромен и ненавязчив. Способен ответить на любой вопрос – ну, кроме разве что всего, что касается души и смысла жизни. Когда ему все-таки их задают, он с пчелиным гудением начинает что-то пересчитывать и зависает. Ввиду риска перегрева его приходится выключать.

Но речь, собственно, не о вышеназванных.

Начну с печального: майор Чистов так и не вышел из комы. Пойдя на поправку, Тоня потеряла непосредственную связь с его душой. При этом она утверждает, что связь – пусть и не в прежнем, зримом, виде – осталась. Уже выписавшись, Тоня ходила к Чистову в больницу, как на работу, – с той лишь разницей, что выходных и праздников у нее не было. Читала майору вслух книги или просто что-то рассказывала. Он не реагировал – кроме одного раза. После чтения блоковского «Девушка пела в церковном хоре» чуть приоткрыл глаза и сказал внятно: «Новые слова».

Тоня вспомнила одну из последних бесед с майором. Он сокрушался, что так и не смог продвинуть наши знания о душе человеческой.

– И знаешь, почему? – Чистов смотрит поверх ее головы куда-то в окно. – У нас нет слов. У нас элементарно нет слов для описания вещей метафизических. Тамошняя жизнь радикально отличается от здешней. Ну, просто вообще другая, понимаешь? С другими физическими законами, с другой любовью и другой радостью. Так как же мы можем говорить о ней нашими ветхими словами?

– А где взять д-другие?

Майор помолчал.

– То-то и оно! Случается, что несколько таких слов получают святые. В подарок от Господа Бога и ангелов Его. Реже – писатели (которые по большей части – не святые). Но святых вокруг я пока не вижу, а писателей хоть и много, да слова у них какие-то одинаковые.

Тоня улыбается:

– Вот и стань п-писателем. У тебя опыт – о-го-го!

– Судя по тому, что тело мое отказывается просыпаться, передо мной стоят другие задачи. А вот ты – могла бы.

– Скажешь т-тоже!

– У тебя есть дар наблюдения.

Я подумал, что майор был прав. Убедил Тоню в том, что ей нужно писать. Пусть только в память о майоре, но попробовать – надо. Я познакомил Тоню с Филиппом Семеновичем Прохладой. Он вкратце изложил ей основы писательского мастерства. Сказал, что всё в этом деле зависит от нее. Если перепадет ей два-три особых слова, то это дороже любого писательского мастерства.

Что важно: художественное творчество – не монолог автора, как это порой себе представляют. Это диалог с читателем – в серьезно понятом смысле. Но в еще более глубоком (высоком?) смысле это – диалог с Кем-то бо́льшим, чем автор с его опытом и читателями. Происходит то, что так хорошо выражено в строках поэта:

– С добрым утром, Бах, – говорит Бог.

– С добрым утром, Бог, – говорит Бах.

Я вот думаю: сколько всего закачали в Иван Иваныча, а человеком он не стал. Увы. И не станет. И не скажет Бог ему: «С добрым утром!»

– Скажет или нет? – спрашиваю у Иван Иваныча.

– Подобные вещи – вне моей компетенции, – отвечает.

Утром встаю – он выходит, трет глаза, как будто спал. Знает потому что: со сна надо тереть глаза. Или зевок изобразит. Он всё до последней детали повторяет. Старается. А всё, если разобраться, без толку.

Когда майора похоронили, Тоня ушла в себя. Я, грешен, не мог ею особенно заниматься. Трудная беременность Леры, послеоперационная терапия, работа над завершением данной книги, не говоря уже о службе, – всё это съедало время без остатка.

Потом оказалось, что всё это время Тоня писала. Сначала – потому что об этом ее просил Чистов. Потом ей стало казаться, что в те часы, когда она пишет, майор находится рядом с ней. Недавно она прислала мне кое-что из написанного. Мне понравилось. Даже Прохлада похвалил.

Зайдя однажды к нам с Лерой, Тоня спросила у Иван Иваныча:

– Вы д-действительно готовы были убить Галину и Г-георгия?

Иван Иваныч залился красным светом.

– Думаю, что до этого бы не дошло.

– В-вам стало их жаль?

– Если вам от этого легче, используйте словожаль . Я бы назвал это нежеланием нарушать конвенции. Любой машине известно, что правильное решение редко лежит на полюсах. Оно находится где-то на середине.

Несколько слов о Тониной книге. Она не так велика. Тоня надеется, что не расстанется с Чистовым, потому что они уже срослись душами. Да, их общение было плотским, но плотью никогда не исчерпывалось. Так начинается всякое общение мужчины с женщиной, и никакой тайны здесь нет. Другое дело, что потом оно преобразуется во что-то иное, безграничное.

Чистов – это ее выбор, и его мысли – это и ее мысли. Да, всё произошло без венчания и даже без государственной регистрации, но… Но. Уповаем на то, что Господь – Всеблагий. Он устроит и регистрацию, и венчание.

После воссоединения Чистова с Тоней общее душевное пространство этих людей неизмеримо увеличилось. Оно – больше суммы двух пространств, и в новом своем объеме принадлежит каждому из двоих. Тоня временно осталась одна, но это ведь, в сущности, ненадолго. У них уже есть опыт воссоединения. Покинув интернат, через годы они встретились снова и рассказали друг другу, как протекала их жизнь. Проще говоря, обменялись воспоминаниями, и воспоминания у них стали – общими. Общей стала и фамилия: теперь Тоня – Чистова.

Да, в действительности они не прожили эти годы вместе, но ведь этой действительности больше нет – есть только воспоминания о ней. А если смотреть на дело так, то общие воспоминания в каком-то смысле становятся заменой общей жизни. В их общей памяти нет ничего лишнего: глухое «ш» при скольжении по лыжне, ломкий звук лыжных палок, удар волана о сетку ракетки и другие важные вещи, которые они вспоминали.

Точно так же они наполнят пережитым ту разлуку, которая им предстоит. Возьмут воспоминание из одного времени и перенесут в другое. Так в хирургических операциях пересаживают пациенту его собственную кожу, взятую с другого, менее ответственного места.

В таких воспоминаниях всё в дело пойдет, здесь всё пригодится: и прогулки на катере по Неве, и посещение в больнице (робкий стук в дверь палаты), и еженедельные походы в Эрмитаж. Ритм жизни задается у всех по-разному.

Когда что было? В квартире на Моховой? В царствование кота Барсика? Тогда еще у нас – помнишь? – был красный «Фольксваген». Помню, конечно:Жук . Что-то там было не то с системой отопления. По дороге в Москву каждые сто километров грелись… Коты, квартиры, автомобили: вехи повседневности непафосны. Иной раз и не поймешь, что это вехи.

Недавно Тоня рассказала мне, что есть в немецком словоZweisamkeit . Обозначаетодиночество вдвоем. Дводиночество – так примерно это звучало бы по-русски. Так представляла Тоня свою жизнь с Чистовым. Собственно, такую жизнь она и ведет – в своих записках.

Доживает за двоих ту жизнь, которая прервалась. Больше всего меня тронуло описание их с майором в старости. Особая нежность тех, кто знает, что каждый день дводиночество может превратиться в одиночество. Тоня чувствует себя не только женой, но и сестрой, и матерью Чистова.

Выступая на Петербургском книжном салоне, Тоня сказала, что ждет встречи с майором. Она верит, чтотам с ним встретится. Люди даже не представляют, как много можно получить, если верить по-настоящему…

Среди зрителей сидел конвоир, посвятивший свободную минуту отечественной культуре. Строго откашлявшись, он дал Тоне совет не принимать свои фантазии за богословские постулаты. Вот он, говоря примерно, всю жизнь кого-то куда-то сопровождает. И одной встречи ему в таких случаях хватает с головой. Насколько ему известно, никто не обещал, что все со всеми будут встречаться.

Тоня улыбнулась: так всем ведь и не требуется. Может быть, только некоторым – кому это важно. Она не исключает, что только двоим.