Несмотря на веселое слово Комарово, события, происходившие здесь, веселыми не являлись. Не будет в моем рассказе ни моря, ни шереметьевского баркаса (кто-нибудь знает, что это такое?), ни Игоря Скляра, обаятельного парня в белых кроссовках. Но – как сказал не помню кто – всё течет, всё изменяется. Море, к примеру, теперь закрыто дамбой. Не являясь больше стихией, оно ведет унылое пресноводное существование. Шереметьевского баркаса как не было в природе, так и нет. Что же касается Игоря Скляра, то он стал философом, отпустил бороду и живет не в Комарово, но в Павловске. Несколько лет назад, будучи еще лейтенантом, я даже навещал его в ходе просветительского рейда, извещавшего местных жителей о случаях мошенничества. В настоящее время, как уже, помнится, было отмечено, я – старший лейтенант. Перехожу к грустной и не до конца понятной части моего повествования. Что грустной – объяснимо, поскольку не бывает веселых аварий, а непонятной – в том отношении, что мы сейчас не знаем, кто из нас выживет, а кто нет. Прошлое вспоминается с трудом, в будущее верится слабо – остается длящееся настоящее . Пока еще для нас длящееся. Две шипящих делают его похожим на сердитую кошку, но из грамматических времен оно ближе всего к вечности. Тела наши – в палатах реанимации, где предпринимаются отчаянные попытки их спасти. Души в них держатся непрочно, то и дело свои тела покидают, но всякий раз возвращаются. Пребывая временно вне своих тел, наши души стараются держаться вместе: их объединила общая беда. Быстрее всех идет на поправку Галина: уже через несколько дней после аварии ее выписывают. Впрочем, даже находясь дома, душой Галина с нами. Она занята тем, что редактирует тексты «Пробелов», которые затем инсталлирует Иван Иванычу. Собственно, этим же она занималась и раньше. Речь идет не о смысловой редактуре, а лишь о попытке придать текстам читабельный вид, минимально в них вторгаясь. Что касается меня, то всё это время я мечусь, как неприкаянный, между двумя мирами и показываюсь в них поочередно. И всюду на меня смотрят с печальным вниманием – и на земле, и выше. Что ж, жизненный путь мой всегда состоял из зигзагов и поворотов. Таких, как последний мой поворот влево, когда я пытался увернуться от летящей на нас громады. Выяснилось, что отчаянный этот маневр спас меня и моих спутников от немедленной гибели. Спас ли он нас от гибели медленной, думал я, покажет время. Находясь в реанимации, я слышу голос, который предлагает мне выбрать между тем светом и этим. Я со всем смирением отвечаю, что выбираю этот, но изо рта моего не вылетает ни звука. И тогда я просто показываю рукой вниз. Исхожу из того, что эта беседа, как и множество других в эти дни, происходит на облаке. Да, я не расстался с жизнью, хотя всё к тому вроде бы шло. Видимо, ангел-хранитель прикрыл меня своим крылом: противостояние металла и плоти коснулось меня в той мере, которая дает право на надежду, пусть и небольшую. Между тем ангелы, уносившие наши души к свету в конце тоннеля, меня уже приветствуют как своего. Однако некие потусторонние силы, заметив вашего покорного слугу среди преставившихся, сообщают, что решение по моей персоне еще не принято, и призывают не торопить события. Все мы понимаем, что такое положение не бесконечно. В эти непростые дни души балансировавших между двумя мирами пользуются относительной свободой. Они посещают не только описанный о. Серафимом Роузом тоннель, но и вполне материальные объекты – свои дома, места работы и просто, позволил бы я себе сказать, локации, где они были счастливы. В эти же дни исполняется и главная мечта майора Чистова: мы все-таки организуем ту финальную встречу, в которой ставятся все точки над i. Получается это не так, как виделось майору, но по-своему очень даже хорошо и в атмосфере взаимной любви. Теперь мы уже никуда не спешим, и у нас возникает возможность свободно общаться, не загоняя беседу в исключительно деловое русло. Майор Чистов… Как я понимаю, его положение самое сложное: он до сих пор не вышел из комы. Может быть, поэтому расшифровку последних записей Галина начала с него. Хотя как это сможет бедному майору помочь – ума не приложу. Окончательно интерес майора к Гущину я понял при следующих обстоятельствах. Мотивируя это интересами следствия, Чистов добился подключения к своему бывшему начальнику датчиков, сканировавших поведение нейронов. Того, то есть, аппарата, который покойный Григорий Литвин, а также его жена и брат подключали в исследовательских целях к своим пациентам. Да, характер интереса майора к умирающему был понятен, но смысл его действий – не очень. Для какого следствия предпринимался контроль за нейронами подполковника? Следствия по делу погибшего Литвина? Или же это было простое любопытство: что думает начальник? Начальник не думал ничего – по крайней мере бо́льшую часть времени. Сети, заброшенные в мозг подполковника, принесли много донного мусора (бегущей строкой промелькнуло даже упоминание о женщине-подполковнике), но оказалось в них и нечто неожиданное: рыбы. Да-да, рыбы, что, собственно, и позволило мне использовать в качестве метафоры сети. Аквариумные, точнее, рыбки. Они задумчиво плавали в круглом аквариуме, на стекле которого отражалось лицо мальчика лет десяти. Оно чем-то напоминало лицо подполковника, можно сказать, даже было его лицом, только очищенным от грубости. Несомненно, это был Гущин в юном возрасте, еще не подполковник. Он знал названия всех рыб в аквариуме. Это следовало из того, что каждая плавала как бы с биркой: скалярия, меченосец, гурами, гуппи . Особая, тщательно выполненная бирка для барбуса суматранского . Что еще узнаём мы из этого скана? Форма аквариума мальчику не нравится. Круглый аквариум – ненастоящий: вроде как детский. На аквариуме прорисовывается ценник: 5 руб. 00 коп. Хороший прямоугольный аквариум стоит от 15 руб. и выше – таких денег у него нет. Он до сих пор помнит цены вещей, способных, по его мнению, составить счастье человека. В частности, надувной матрас: 18 руб. Недосягаемо. Вот мальчик меняет воду в аквариуме. Погружает один конец шланга в воду, второй подносит к губам, втягивает воздух. Если повезет, вода не успевает дойти до рта, и он быстро опускает этот конец шланга в ведро. Если не повезет – тоже ничего страшного. Ощутит на языке солоноватую воду. Сплюнет в ведро. Распугивая рыб, водит концом шланга у самого дна. Наблюдает, как дружно рыбьи экскременты втягиваются в пластиковую трубку и несутся по ней в ведро. В этом свободном перемещении воды ему видится какое-то даже волшебство. Он, конечно, понимает, что фокус основан на разнице в уровнях, но происходящее всё равно кажется ему в хорошем смысле неестественным. Ему, аквариумисту Гущину, без тридцати пяти лет подполковнику. Эти события и факты представляются майору первоклассными пробелами, и он просит Литвиных оформить их по принятому для пробелов единому образцу, влить в общее собрание, а главное – закачать в память Иван Иваныча, предоставляя машине шанс на очеловечивание. Если я считал своим долгом описать ход событий в земной части этого дела, то уж тем более останусь верен этому долгу и в потустороннем сегменте. Моей особенностью как повествователя является то, что я балансирую между двумя мирами – и обладаю здесь, что называется, эксклюзивным опытом. Некоторые в этом пункте даже сравнивают меня с Данте. Я таких сравнений не поддерживаю… Ну, в самом деле не поддерживаю. Но и не отвергаю. И если уж быть совсем откровенным, то упоминание великого флорентийца в связи с моей скромной персоной мне где-то приятно. Находятся, однако, и те, кто называет меня недостоверным рассказчиком. Мол, всё, что я описываю, – это мои личные тараканы. Моя, дескать, выдумка, результат мучительного процесса восстановления после автокатастрофы. Спорить с этими людьми смешно. При встрече стоило бы у них спросить, что, собственно, они считают достоверным. Есть достоверность высшего порядка, которая этим господам и не снилась. Мог бы еще спросить: а к Данте претензий по части достоверности не возникало? Но не спрашиваю. Ограничиваюсь немой улыбкой. Я вообще редко отвечаю на замечания критиков. Зачем? Слово мое сказано. Если есть в нем какая-то сила, то оно само преодолеет все препятствия. Если же оно бессильно, то для чего оно вообще и нужно? Что бы там ни говорили мои хейтеры, я прекрасно отличаю правду от лжи, и меня в обмане не упрекнешь. Об этом свидетельствует хотя бы то, что загадка Бармалеевой улицы раскрыта. Случается, мой литературный наставник Прохлада спрашивает меня, как я отношусь к той или иной негативной рецензии. Я же ему отвечаю, что никак: это критики не обо мне пишут. Это они, Филипп Семенович, о себе пишут. Каминный зал пансионата был оплачен заранее, и мы подтвердили бронирование. Это сделала Галина как обладающая всей полнотой прав живого человека. Всё это время мы могли там общаться в спокойной товарищеской атмосфере, с видом на Залив. Хотя, положа руку на сердце, место большого значения не имеет. По ходу пьесы выясняется, что в эти странные дни нам с майором дано переноситься в любую точку земли. Чем мы и пользуемся. Дело развивается так. Душа Жанны просит душу Чистова сказать вкратце, о чем предполагается разговор. Чистов, будучи душой сентиментальной, отвечает, что о любви. В качестве вещи само собой разумеющейся Жанна предполагает, что по-настоящему говорить о любви можно лишь в Париже. Вот тут-то мы и узнали о своей неограниченной мобильности. Лети куда душа желает. В Париж? Пожалуйста! Душа майора приглашает нас в путешествие: все, кто хочет, могут переместиться в город на Сене. Кто не хочет, может оставаться в городе на Неве. Забегая вперед, скажу, что все единогласно проголосовали за Сену. Базой нашей по-прежнему остается Праздник души . В интервью меня порой спрашивают, в чем я вижу преимущество подобных мест. Отвечаю: в отсутствии суеты. А может быть, еще и в дистанции, которая неожиданно образуется в отношении всего, что человека окружало. Это, знаете ли, хорошо выражено у Тютчева: Брала знакомые листы И чудно так на них глядела — Как души смотрят с высоты На ими брошенное тело… Вы не видели, как души смотрят с высоты? Я видел. И знаете, какие здесь офтальмологические особенности? Видишь всё, о чем ни подумаешь, – во всех деталях. Что важно: видишь таким, каким ты его созерцал когда-то. Возьмем, к примеру, деревянный дом у железнодорожной станции Удельная. В 1964 году он был впервые замечен моим дедом, тогда – подростком. «Уютное место, – подумал дед. – Здесь я мог бы разместиться со своей возлюбленной или даже с женой. Рамы, конечно, не выдерживают критики, падут от первого же порыва ветра. Но это всё вещи поправимые. Не страшно даже то, что дом стоит у железной дороги, отчего в нем дрожит и качается вся мебель. Это, по большому счету, даже приятно». И вот, представьте себе, в прошлом году деда везут на операцию, и, вдыхая усыпляющий газ, мой дед видит это самое строение. Не его жизни дом, а дом его мечты. Вернувшись домой после операции (его разрезали и тут же – как безнадежного – зашили), он рассказывает мне об этой картинке. – Дом с флигелем? – спрашиваю я его, чтобы оттянуть обсуждение операции. – Почему с флигелем? – удивляется дед. – Потому что таким его построили. – Никакого флигеля там нет. Я вхожу в интернет, нахожу дом и показываю деду. – Не может быть, – говорит дед после паузы. – Что ты об этом думаешь? – Думаю, что флигель пристроили позже. Он погружается в молчание. Поднимает голову: – Всё у тебя как-то слишком просто. Но будем жить так, будто этого не произошло. Жертвы аварии дружно кивают. Пауза. – В конце концов, это нам ничего не стоит, – вступает в разговор душа конвойного. – Если бы люди делали друг другу то, что им ничего не стоит, жилось бы уже гораздо легче, – констатирует душа Жанны. – Что же касается этого дома, то могу подтвердить, что когда-то он был без флигеля. Мимо него меня ребенком водили в детский сад. При этом флигель появился довольно давно; так мне, по крайней мере, кажется. Странно, что ваш дед не заметил этой перемены. Моя душа улыбается. Привычно садится на стул верхом, кладет руки на спинку, а на руки – подбородок (есть ли он у души?). Говорит: – Просто мой дед жил в другой части города, а на Удельной – не появлялся. – Правильно, – поддерживает душа Жанны. – Не возвращайтесь туда, где были счастливы. Тут становится смешно душе конвоира: – Так ведь он только мечтал! – И был счастлив, – металлически произносит душа Жанны. – Готова подтвердить это где угодно, вплоть до товарищеского суда. – Ну-ну, друзья мои! – душа майора трет ладони и складывает их в замок. – Это не повод для суда. Наоборот: меня радует, что в ходе дружественной, в общем, беседы мы обнаруживаем детали из разных периодов жизни наших подозреваемых. В частности, вас, Жанна. Теперь мы знаем, как строилась ваша дорога в детский сад. А это, согласитесь, немало. Все соглашаются: конечно же, немало. Для тех, кто хочет узнать что-либо о человеке, начать с детского сада – совсем не лишнее, поскольку всё закладывается еще тогда. Душа Жанны медленно выходит на середину зала. Сказал бы, мягкой походкой пантеры, но не знаю, применимо ли такое сравнение к полной женщине. Сравню ее с полной пантерой, которых, правда, никогда не видел. Еще мне кажется, что сквозь душу Жанны просвечивает штора, мимо которой она как раз проходит. Может быть, так это воспринимается только мной, потому что я этого жду. Человек ведь обычно видит то, чего ожидает. Жанна (ее, разумеется, душа) смотрит на меня с полуулыбкой, и я понимаю, что мои мысли для нее – не загадка. Жанна останавливается и обводит общество внимательным взглядом. – Да, я ходила в детский сад. Что вам угодно услышать об этом периоде моего экзистенса? В зале раздается невнятный гул, но старшая здесь – душа майора. Она адресует душе Жанны замечание, которое мне давно хотелось использовать в ходе моего повествования, а именно: вопросы здесь задаю я. В любом отечественном детективе эти слова должны быть произнесены – хотя бы один раз: – Вопросы здесь задаю я… Первый из них такой: когда вы почувствовали интерес к эротике? Еще в детском саду? Можете отвечать: мы уже в Париже. Из материалов дела. Степан Летягин, 79 лет. (текст загружен Иван Иванычу) Все сидят, значит, в каком-то довольно условном помещении. Ну, допустим, в Доме культуры где-нибудь между Гатчиной и Лугой. Скажем, в деревне Дивенской. Там проходит заседание клуба фантастов. Уютно. На улице мороз, а здесь тепло. Можно даже сказать, что фантастически тепло и уютно. Воздух, правда, из-за мороза сух, так что прикосновение к металлу (например, к батарее) чревато электрическим разрядом. В помещении крепко накурено. Дым перестал растворяться в воздухе, которого (воздуха), считай, и нет уже. Так вот, дым принял вид перистых облаков и завис себе неподвижно – под лампой, как под солнцем. Ну, вроде как разметал их ветер и улетел. И теперь натуральным образом – безветрие. А когда начинаем проветривать, облака растягиваются, превращаются в длинную, через всю комнату, ленту, но – не рвутся. С достоинством выплывают за дверь. Свой рассказ читает Никодим Елевферьевич Неупокоев. Текст его невелик, но романтичен. Читает он, правда, небыстро, прижимая к глазам очки без дужек. Перед тем как перевернуть страницу, плюет на палец. Плюет, очевидно, смачно, поскольку уже через несколько минут места на первом ряду освобождаются. Речь в рассказе идет о полете деревенского робота Анатолия на Марс. Собственно, рассказ не столько о полете, сколько о том, что даже машине нелегко покидать малую родину. Толя – простой парень из местных и собран из подручных материалов. Ничего в нем, как говорится, сверхъестественного. Все его здесь знают – здесь он в футбол играл, с девушками встречался – с теми, ясное дело, кто подходил ему по разъему. И вот, в напряженной межпланетной обстановке бросает Анатолий и футбол, и девушек и летит на Марс. Что-то такое поручили ему марсианам передать – из рук в руки. Есть ли у них вообще руки, сомневается Толя, услышав о цели полета. Но приказ есть приказ, он не обсуждается. И лишь в последнюю минуту, уже надев шлем, Толя задает этот вопрос провожающему его генералу. Шлем прикручен герметически и звуков не пропускает, но генерал читает вопрос по Толиным губам. Руки? Конечно, есть. Целых шесть. Ну, Толян, как говорится, не подкачай! Провожающий быстрым движением прижимает шлем с Толиной головой к своей груди (разве двумя руками как следует обнимешь!), и по щеке его скатывается, да, скупая генеральская слеза. Означенная слеза падает на сенсорную панель, в суматохе забытую кем-то на трапе, и экспресс-анализ показывает, что у генерала неизлечимая болезнь. Но беда, как известно, не приходит одна. Формула диагноза генерала по чудовищной случайности совпадает с паролем команды на взлет. Иными словами, та же самая слеза заводит все двигатели. Теперь уже нужно по-настоящему спешить. Поставив ногу на ступеньку трапа, Анатолий называет генерала батей. Ракета начинает движение вверх, но космонавт, подпрыгнув, хватается за первую ступень и, подтянувшись, забирается в салон ракеты. О приложенных усилиях Анатолия свидетельствует уже одно то, что первая ступень ракеты вскоре отваливается. Постскриптум сухо информирует читателя о том, что ступень упала на автоцистерну ассенизационной службы. В ходе разбирательств выяснилось, что старший ассенизатор был английским шпионом и, пользуясь своим высоким положением, многие годы вывозил с космодрома секретные материалы. Никодим Елевферьевич заканчивает. Слушатели еще какое-то время сидят молча, смутно надеясь на продолжение. Но продолжения нет. В обсуждении высказывается догадка, что финал в рассказе – открытый. Некоторые утверждают, что финала здесь вообще нет. Как и основной части. Зато есть роскошная экспозиция, что само по себе уже немало. Огни в домах погасли, и только очаг культуры продолжает светиться в кромешной тьме. Никто не хочет расходиться, и даже состоявшийся полет на Марс ничего в этой обстановке не меняет. Подготовка к полету Анатолия соединила собравшихся. Они сами как бы в свободном полете. Читают по очереди прозу и стихи. Знают, оказывается, много стихов: сами такого не ожидали. В минуту возвышенной пробы начинают вспоминать то, чего вроде бы и не знали. Между тем на середину комнаты выходит некто умудренный. Зовут его Константин Егорович. Он стихов не читает, но внимает им всеми фибрами своей души. И теперь, значит, выходит и отвешивает всем земной поклон. Говорит, что в Афинах не учился, да и стихи не так чтобы очень знает – разве что «Однажды в студеную зимнюю пору…». Все: прочтите, Константин Егорович, прочтите, милый! Он стеснительно разворачивает плечо и начинает читать. Тембр – какой-то непривычный, и звуки произносит он как-то необычно: вместо о – у . Уднужды… Ну, и далее по тексту. И вот, заканчивает он, миленький, читать – и говорит, что, мол, кланяется всем присутствующим здесь друзьям и родственникам за пережитые им минуты счастья. Потому что счастье – оно как золото: его на граммы взвешивают. И он весьма признателен за то, что не выгнали его, неуча, на мороз, а напротив – приняли и обогрели. Дали ему порадоваться перед уходом, как говорится, в неизвестность. Здесь всё его переживет. Вращаясь вокруг своей оси, он показывает рукой на заснеженную станцию и посиневший от мороза лес. Но смерти он, как говорится, не боится. Боли – боится, а смерти – нет. Пышкин Я уже перечислял всех, кто ехал в той злосчастной машине. Внимательный читатель, я думаю, заметил, что в ней не было одного подозреваемого – Пышкина. Дело в том, что для майора он перестал быть подозреваемым. Алиби художника казалось Чистову железным. Мне же, скажу честно, оно тоже казалось железным, но на этом железе я видел и ржавчину. Тот случай, когда подозрение падает на того, кто вне подозрений. Да, накануне катастрофы автор этих строк ездил по просьбе майора в галерею «Цикада». Алиби Пышкина оказалось абсолютным. В день гибели Григория открывалась его персональная пышкинская выставка, и весь этот день наш художник провел в галерее. Нарисовался там в 11 утра и внес последние поправки в развеску картин. Дальнейшая хронология такова. В 12:00 стоял рядом с директором «Цикады» во время приветственного слова. В нем директор напомнил присутствующим, что в качестве материала для работы Пышкиным выбирались по преимуществу известные картины, которые он на всякий случай еще раз назвал. Чтобы никто не подумал, что в живописи мастера компиляции есть хоть какая-то отсебятина, сотрудники галереи указали на табличках и менее известные источники его творчества. Всё это, по словам директора, было переплавлено в бурлящем котле пышкинского таланта. Все картины-источники ждали часа, когда к ним прикоснется бестрепетная рука Пышкина, и – дождались… Беззаветный труд художника дал им шанс на вторую жизнь, хотя (директор хихикнул) и в первой они чувствовали себя неплохо. Несмотря на жизнь за границей, Пышкин, по его словам, ориентировался прежде всего на отечественные образцы. Картины же иностранцев (Боттичелли, Микеланджело, Рафаэля, Тициана, Рубенса и др.) использовал лишь эпизодически. Подводя итоги, выступающий подчеркнул, что творчество Пышкина является хорошим примером импортозамещения. В 12:10 Пышкин выступил с ответным словом. Сказал, что будет немногословен. За него (небрежный жест в сторону картин) говорит его творчество. Поблагодарив галерею за поддержку, живописец выразил уверенность в том, что открытие этой выставки – не только его личное событие, но и праздник всего мирового искусства, в значительной степени отразившегося в его полотнах. На этом Пышкин отошел от микрофона, но, поколебавшись, вернулся. Как бы для маленького постскриптума. Хотел лишь добавить, что в годину невзгод творец должен быть со своим народом. Это не значит, что он не может эвакуироваться телесно, но душой – душой обязан быть в гуще борьбы и являть примеры беспримерной смелости. Недавно вот назвали его первой скрипкой европейского свободомыслия. В том смысле, что главной скрепкой. Потому что должен же кто-то всё скреплять. – Скреплять и скрипеть, – добавил директор, но Пышкин этого не заметил. Поехал он, скажем, недавно в город Торжок – помочь открыть очередную конференцию: что-то там у них заклинило, и она не открывалась… Ну, он ее, конечно же, открыл. Подарил местной школе кассу букв и слогов. Впоследствии, правда, выяснилось, что все они – до последнего слога – краденые. В 12:40 Пышкин сглотнул слюну и поперхнулся. Директор галереи, давно уже впавший в уныние, воспользовался моментом и предложил собравшимся перейти к полотнам мастера. Они размещались в двух больших залах. Первый зал назывался коротко: «Брак». Даже не будучи специалистом в живописи, в одной из картин я узнал «Сватовство майора»: Маргарет Тэтчер пытается задержать убегающую в слезах Ангелу Меркель, а в дверях подкручивает усы Берлускони. В глубине комнаты, символизируя несправедливость мироустройства, стоит на голове Анналена Бербок. Второй зал носил название «Иван Грозный убивает…». Там, среди прочего, висели несколько картин, на которых Иван Васильевич убивал каких-то недревнерусских персонажей. Как объяснил мне директор галереи, изображенные были художниками, в разное время выставлявшимися в «Цикаде». Исключение составляла последняя по времени картина, отразившая расправу грозного царя с автором стихотворения «Клеветник и клептоман.» Безрадостным фоном на отдельных полотнах белела верещагинская гора черепов. По словам директора, Пышкин болезненно относился к тому, что в галерее выставляется кто-то кроме него. Не довольствуясь уничтожением конкурентов мощью своей кисти, он писал также письма властям, где рассказывал об истинной сущности этих людей. Каково же было мое удивление, когда в одном из убиенных я узнал Григория Литвина, который, оказывается, тоже выставлялся в галерее «Цикада». Если Пышкин способен был убить Литвина в художественном пространстве, то не мог ли он сделать это в пространстве реальном? Отвечая на поставленные мной вопросы, директор вызвал к себе куратора пышкинской выставки. Продемонстрировав фотографии, сделанные в день открытия (они сопровождались указанием даты и времени), куратор заявил, что у Пышкина стопроцентное либидо, которое, как позднее пояснил директор, его сотрудник иногда путал с алиби. Что ж, хорошо… Позволю себе только напомнить, что в детективах преступником часто оказывается человек с самым прочным алиби. Из материалов дела. Василий Новоселов, 78 лет. (текст загружен Иван Иванычу) Детская была такая мечта – машина… Не машина – ковчег. В нем я собрал близких людей. Там немного тесно было, зато уютно. Лежали на сиденьях, на полу – в общем, каждый квадратный сантиметр площади использовали. Ну, и машина была обширная, я ее будто специально для нашей поездки собрал. (На экране возникает мутное изображение гигантской коробки на колесах – с сиденьями, ступеньками, полками, на которых лежат какие-то люди.) Кроме родни и друзей я пригласил еще воспитательницу детского сада – тихую, улыбчивую, никогда на меня не кричавшую. Остальных оставил в детском саду. И вот едем мы, значит, в этой машине, и я, конечно, за рулем, и в ней теплынь такая и тишина, что никому даже двигаться не хочется, все наслаждаются местом злачным, местом покойным, а за окнами – ну, просто ад кромешный: буря, метель, камнепад… Не знаю, куда мы едем, хоть я и за рулем. Меня все спрашивают, а я не знаю. Пожимаю плечами – мол, цель не важна, важно движение. Плохо, что ли, им так ехать? Нет, отвечают, как раз наоборот – хорошо, а спрашивали – так, чтобы спросить что-нибудь. Что-то такое грохочет по крыше – то ли камни с гор, то ли град размером с куриное яйцо. Раздается голос мамы, зовущий обедать. А мы, оказывается, под столом сидим – там длинная скатерть с бахромой, – и так мне не хочется это движение прекращать, что просто не могу передать. Это был самый уютный вечер в моей жизни – таких уж больше не было. Не только в моей жизни, но и в жизни тех, кто сидел там со мной. Лица их ясно вижу до сих пор, но имена не сохранились. Помню только, что одну девочку звали Магда. Когда мне в жизни бывало трудно, я старался вызвать это воспоминание, и меня накрывала волна уюта. Вскоре, я думаю, мне предстоит далекая поездка – самая, может быть, далекая в моей жизни. Здесь всё меня переживет, думаю я вслед за поэтом. Любой из тех, с кем сейчас общаюсь, будет рассеянно созерцать колыханье травы, бег облаков, слушать удары волн или, там, сводку новостей в то время, когда мне это станет уже недоступно. Будет, сев на скамейку верхом, выжигать на ней увеличительным стеклом свое имя. Вася Колин. Или, допустим, Коля Васин. Наведет он как следует фокус, и от шершавой поверхности скамейки, медленно обогнув массивное стекло, начнет подниматься тонкая струйка дыма. Такого рода струйки исходят обычно из трубок и сигарет. Пахнут табаком. А здесь – горелой древесиной. Тоже, между прочим, не лишенный приятности запах. У древесины, однако, бывает еще один запах. Имею в виду, конечно же, запах шпал. Уж не знаю, чем они там пропитываются, но, приходя с бабушкой на станцию, не мог от них оторваться. Были эти шпалы сложены у края платформы. Я стоял и втягивал этот запах ноздрями. Многие втягивали – и не стеснялись этого. Даже бабушка. Замирали на мгновение и, получив свою дозу, садились на электричку. Или наоборот: выйдя из электрички, встречали соседей по даче. Останавливались как бы для разговора, а сами самозабвенно нюхали шпалы. Потому что просто вот так остановиться и нюхать было не принято. Двойное было удовольствие: беседовать и одновременно вкушать волшебный аромат, исходящий от грубых, если вдуматься, предметов. Прихлопывать комаров на голом плече. Говорить, что на одной даче полкý прибыло: приехали с грудным ребенком, назвали Евграфом. Теперь от Евграфа такой ор, что только уши затыкай. А на другой, соответственно, убыло: зимой не стало Ивана Сергеича по прозвищу Жизнь Молодая . Он потому что всех приветствовал вопросом: как жизнь молодая? При этом был неболтлив, и вообще – говорил тихим голосом. Идеальный был сосед. Девяноста шести, если не ошибаюсь, лет. Он в эту дачу семьдесят лет назад въехал, когда поселок только строился. Высокий, мускулистый. Он тогда один – бревно на второй этаж затаскивал! А в последний год едва ноги волочил, да к тому же в росте потерял сильно. «Теперь будем о нем говорить только в прошедшем времени», – почесав плечо, сказала соседка, учительница русского. Знала русский язык лучше всех в поселке, возмущалась, что никто в дачном кооперативе не склоняет числительных. И ведь правда, не склоняли. Обо мне когда-нибудь тоже будут говорить только в прошедшем времени… Я хочу, чтобы в прошедшем времени обо мне говорили хорошо. Поймал себя на том, что чаще стал подавать милостыню. Смешно, конечно, но правда есть правда. Прекратить, что ли, подавать вообще? Знаю, что по крайней мере один человек сохранит обо мне благодарную память. Моя внучка. Вчера мы с ней, как в моем детстве, сидели под столом, и я рассказывал ей, в какой замечательной машине мы едем. И она тоже спросила, куда едем, и я, как семьдесят лет назад, ответил, что, мол, разве это важно, и она подтвердила, что да, не важно. И дул ветер, и барабанил град, а нам было очень уютно. И она вдруг сказала: дед, не умирай, потому что мне не с кем будет ехать. Что прикажете здесь отвечать? Что буду жить вечно? Я сказал, что если вдруг случайно и умру, то ненадолго. Она этого даже не заметит. Жанна Париж. Стоим на Больших бульварах, рядом с уличным кафе. Душа майора предлагает занять места, но не всем это предложение по душе. Души, по мнению Литвина, не приспособлены к питью кофе, они не могут его даже заказать. И все-таки все рассаживаются вокруг самого большого стола. Как и ожидалось, к этому столу никто из официантов не подходит, но вот что удивительно: не подходят и посетители. Своим присутствием мы придаем столу своего рода экстерриториальность. Одна парочка двинулась было к нам, но на полпути словно бы споткнулась, замахала руками и пошла прочь. Нас не видят, но чувствуют. Такое вот мирное сосуществование двух миров. Лицо Жанны выражает восхищение, с которым она тут же справляется, и в обычной своей ленивой манере просит Чистова напомнить, что именно в ее жизни его интересовало. Что ж, можно и напомнить. Имелось в виду чрезмерное влечение к мужчинам, приведшее Жанну к столь плачевным последствиям. Когда оно впервые проявилось? Душа Жанны смотрит на душу майора с улыбкой. – Вы оперируете неопределенными понятиями. Что значит чрезмерное? У каждого своя мера – начнем с этого. Вы спрашиваете: когда? Ну, уж не в детском саду, правда? В школе, конечно. Где же еще? Если это важно для следствия, готова сообщить подробности. На лице майора отражается сомнение, но все присутствующие считают, что в данном расследовании не должно быть закрытой информации. В этот момент в кафе входит медсестра и сообщает, что меня ждут для очередной операции. Уже удаляясь, за спиной я слышу, как кто-то выражает удивление, что мне всё еще делают какие-то операции. Медсестра растерянно оборачивается, ища глазами сказавшего. Не найдя его, она поясняет кому-то в пространство, что я действительно составляю исключение, перепрыгивая из одного мира в другой. Пора бы ему уже определиться, советует тот же голос, и медсестра безадресно кивает. Говорит, что так будет легче всем. В первую очередь – ему самому . Судя по тому, как медсестра вертит головой, присутствующих она не видит – только слышит. Со всей возможной деликатностью я беззвучно советую медсестре не говорить обо мне в третьем лице в моем присутствии. По крайней мере, пока я жив. Мое тело лежит на койке в углу палаты, под самым окном. Выглядит, прямо скажем, так себе. Медсестра находит в себе силы извиниться (тоже беззвучно), и легким наклоном головы (утопающая в подушке, моя голова и в самом деле дернулась) я даю ей понять, что она прощена. Примирительным голосом добавляю, что и так лишаюсь интересного рассказа Жанны, а до некоторой степени – и своей субъектности, отчего присутствующие вздрагивают, поскольку не ожидали от меня таких слов. Поставив сестру на место со всей душевностью, я спрашиваю, далеко ли отсюда моя операционная. Нет, оказывается, недалеко, непосредственно за стеной. Выясняется, что, хотя я еще не вполне покойный, пространство и время мне предоставляются уже в облегченном виде: они сами идут мне навстречу, и я уже не должен их преодолевать. Я слышу, как, входя в операционную, сестра делится с кем-то своими впечатлениями. У нее возникло твердое ощущение того, что в течение нескольких минут она была в Париже. На этих словах от нее начинает пахнуть духами «Chanel № 5». Дальнейшего я не слышу, поскольку душа моя вновь покидает больницу. Вернется ли? Да, теперь я не литературный демиург – и вместо величавого знания всех обстоятельств пропущенные мной вещи должен суетливо выуживать из их самовидцев. Рассказ Жанны, как мне говорили, был довольно ярким, но не сногсшибательным, поскольку либидо у слушателей практически отсутствует. Теперь это обычная информация, неотличимая от тривиального алиби в ближайшей блинной. В последнем предложении, кажется, некий переизбыток аллитераций. Где-то я их определенно слышал. Или услышу? Право, после автокатастрофы я порой натурально заговариваюсь: аварии, как известно, случаются не только на автотрассах, но и в головах. В сухом остатке: к специфическому своему ремеслу Жанна пристрастилась довольно рано. Ее отношение к работе немеркантильно, но является, по ее мнению, родом призвания. Далее, по словам рассказчицы, идет в буквальном смысле голая фактография. Повествование течет спокойно и неторопливо. Итак, чему же она была свидетельницей на Бармалеевой? Услышав шаги на лестнице, женщина привычно приклеивается к дверному глазку – и видит Лёлека, подходящего к двери Литвиных. Дверь странным образом приоткрыта. Лёлек, однако же, не заходит, а звонит. Прождав минуты полторы, он входит – и вскорости выходит. Замечательно выходит… – Вскорости – это сколько? – спрашивает душа Чистова. Зная расслабленный образ жизни Жанны, он понимает, что вскорости в ее представлении может длиться довольно продолжительное время. Нет: судя по тому, что в ожидании Лёлека ею было выкурено полсигареты, речь шла о минутах двух-трех. Но это не так уж мало. Душа конвоира замечает, что за это время она успела бы прикончить всех жильцов этой лестничной площадки. Душа майора благодарит конвойного за комментарий и говорит, что придерживается ровно того же мнения. Теперь, с его точки зрения, важно, чтобы это мнение разделил подследственный. – Разделяешь? – интересуется душа конвоира. – Отнюдь, – отзывается душа Лёлека, и все разом поворачиваются в его сторону. – Как вы сказали? – переспрашивает душа майора Чистова. – Я сказал: отнюдь. – Душа Лёлека испытывает легкий дискомфорт, смешанный с гордостью. – Сказал и сказал, да? Мало ли что говорю, да? – Это Париж так действует, – задумчиво говорит душа Литвина. – Знакомая история. Жаннина душа – Лёлеку: – Ты сейчас говоришь, как профессор. Даже я не позволяю себе таких слов. Легкий ветерок теребит края тента. Пахнет жареными каштанами и бензином. Лёлек явно смущен. Уголовно-процессуальное выражение лица сменяется почти что растерянностью. Он краснеет. – Вы не мечтали стать профессором? – интересуется душа Литвина. На заднем фоне возникают пневматические эффекты – так, будто кто-то зажимает себе рот, чтобы не расхохотаться. Это душа Жанны. Подавляя приступы смеха, она произносит сдавленным голосом: – Конечно, мечтал, как всякий мальчишка! Кто в детстве не мечтает стать профессором… Чего вы смеетесь, господин конвоир? Теперь Жанна уже открыто хохочет. Все вздрагивают, потому что конвоир запевает без предупреждения: Не для меня цвету-у-ут сады, В долинах рощи расцвета-а-ют… Сильный грудной голос. Талантище. Самородок. Автор этих строк не в силах скрыть восхищения. Он говорит, что конвоиру бы в Италию, в Ла Скала. Но поющий связан по рукам и ногам работой. По крайней мере, по рукам – поскольку к нему пристегнуто сопровождаемое лицо. Лёлек демонстрирует замысловатый жест, призванный подчеркнуть, что жизнь сложна и многообразна. Внезапно он осознаёт, что рука его свободно двигается: до сих пор он был вроде бы прикован к своему собеседнику наручниками… Под ироническим взглядом конвоира делает несколько энергичных взмахов обеими руками. – Привык уже за ручку-то ходить? – конвоир улыбается. Подследственный соединяет руки в замок и, мягко наклонив голову, произносит: – Ну что ж, уважаемые, вернемся к нашим неправильным глаголам? Посреди немой сцены душа Лёлека сутуло проходится до ближайшего платана. Кладет ладонь на ствол и смотрит, как прямо сквозь нее ползут муравьи. Однажды он шел по улице мимо какой-то телестудии (ему тогда было безразлично, где ходить). К нему подошел оператор и спросил, не мог ли бы он уделить два часа своего бесценного времени и поучаствовать в съемке учебного фильма о неправильных глаголах. У Лёлека тогда как раз было время… В руках майора мелькнули блокнот и ручка. – Как фильм назывался? Лёлек ответил не сразу, словно перебирал названия снятых при его участии фильмов. – «Неправильные глаголы». Там он играл студента из юго-восточной Азии, который приехал в РФ, чтобы понять английские неправильные глаголы. Он – совесть своего курса. На семинаре вдруг начинают говорить о посторонних предметах, и этой фразой он возвращает коллектив к основной теме. – Это что же за глаголы такие? – спрашивает, прислонясь к платану, душа конвоира. – Не могу знать, – отвечает душа Лёлека. – Мне дали на бумажке только одну фразу. Какие-то они, короче, сильно неправильные, да? Душа конвоира хмурится. – Всякая антигосударственная деятельность начинается с неправильных глаголов. Это замечание полностью игнорируется Лёлеком. Войдя во вкус, он рассказывает, как однажды менял трубы в квартире какого-то медицинского светила. По окончании работ левый по убеждениям медик повел рабочих в ресторан. Показывает, как профессор ел (в руках его вилка и рыбный нож), как пил, промокал губы салфеткой, доставал портмоне и, расплачиваясь, одну за другой извлекал из него купюры. Профессорская жизнь предстает во всём ее блеске. На слове блеск душу Лёлека прерывает душа Литвина. – Ты, кажется, увлекся, приятель, – Литвин произносит это, явно скучая, – ведь к нашему расследованию это отношения не имеет. – Имеет, – возражает душа Чистова, – и самое прямое, потому что всё входит в причинно-следственную цепочку… Да и не цепочка это, а скорее кольчуга, где все звенья связаны воедино. Если одно из звеньев прохудится, изделие выходит из строя. Литвин пожимает плечами. – Если поломка одного звена обрушивает всю систему, то после этого всегда означает вследствие этого . Потому что всё на всё влияет. – Так оно и есть. – Извиняющаяся улыбка Чистова. – И не я это заметил. Лицо Лёлека отражает мыслительный процесс. – Хорошо сказал, да? Всё, понимаешь, на всё влияет, да? Литвин хлопает его по контуру плеча, но рука проходит сквозь Лёлека. Подозреваемый улыбается. Собственно, они оба подозреваемые. Появившись на две минуты в общей компании (в операционной как раз исчез мой пульс), я почти неслышно это подтверждаю. Присутствую здесь пунктиром и не имею права на громкие высказывания. Душа конвоира в задумчивости подходит к окну: – Обдумывая услышанное, я бы определил слово как одеяние мысли. Все молчат, испытывая неловкость за конвоира. Душа Тони складывает пальцы в щепоть – как будто срывает вкусную, но мелкую ягоду. Обращается к конвоиру: – Одеяние мысли… О! О! C'est magnifique! Вы не боитесь, что ваш подопечный сбежит вместе с этой фразой и будет выдавать ее за свою? Конвоир растирает запястье. В отсутствие наручников оно смотрится вопиюще голо. – Куда он денется с подводной лодки… Да и фразы не жалко: у меня их знаете сколько, этих фраз… – Он набрал воздуха в легкие и запел: Там соловей весну встреча-а-ет, Он будет петь не для меня. Вот какая мысль приходит мне в голову: а если бы (в угоду Прохладе) во всех песнях поменять я на мы ?.. Или на автор этих строк … Прикольно было бы. – А слабо вместо я говорить мы ? – вмешивается ваш покорный слуга. Конвоир прекращает петь и говорит: – Меня, сказать по правде, беспокоит такое умножение сущностей. – И напрасно, – отвечает Литвин. – Если вы полагаете, что крупный герой дробится на какое-то количество мелких, то это не так. Мы – это вы, я, он и всякий, кто готов усвоить, ну, скажем, произошедшее в 1973 году в Псковской области с Леньковым П.И. Что с ним произошло? А ничего. Ну, увидел жабу, подумаешь… Это ведь и событием-то назвать трудно. То есть, не событие, но – произошло, потому в каком-то смысле – происшествие. А мы восстановили его по комбинации нейронов в мозгу пациента Ленькова. На нем датчики до самой смерти висели, и нижеприведенные подробности он видел перед самой своей смертью. Из материалов дела. П.И.Леньков, 67 лет. (текст загружен Иван Иванычу) 15 ноября 1973 года. Движемся вдоль канавы с водой. Здесь, в дачном поселке, всюду канавы для водоотвода – сырые потому что места. В воде тут и там плавает ряска, в ряске – жаба. Жабе кажется, что она первоклассно замаскировалась – она зеленая, и ряска зеленая. Жаба склонна считать, что ее не видно, но она ошибается. Отламываем ветку ивы и концом ее легонько щекочем жабу по спине. Не реагирует. Сильнее щекочем, просто-таки делаем укол – и тут жаба вроде бы вспоминает, что она живая. Выгребает на чистую воду (бросьте на меня прощальный взгляд) и уходит в глубь. По воде – круги. Вода холодная, дальше локтя не пойдешь или колена. Да что там локоть – ладонь сунуть холодно. Месседж: лето прошло. Прошло красное. Но. Ждут другие радости, о коих вспоминаем, созерцая стынущие воды. Идем вдоль канав и думаем о печном пламени или, допустим, о лото. Остужаемся, так сказать, до последней степени, чтобы броситься дома в объятия тепла. А приедешь сюда годы спустя о ту же пору – всё не так. Место теперь нежилое. Канавы заросли камышом и ивняком, дом опустел и, я бы сказал, опал: в гостиной провалилась крыша. Лежит на столе, за которым мы, бывало… Из материалов дела. Подполковник Гущин, 45 лет. (текст загружен Иван Иванычу) Летнее, конечно же, утро. Дворник поливает цветы: ромашки, анютины глазки и растрепанные барышни. Последние – они вроде ромашек, только разноцветные. Их благоухание уже ощутимо в воздухе, к вечеру же оно раскроется полнее, превратится в настой. Капли блестят на траве и на цветах, струя воды покидает палисадник и перемещается на мощеную часть двора. Если цветы уступали напору воды, уклонялись от него, подставляли свою изнанку, то булыжники мостовой (такой их вид называют кошачьими головами ) встречали струю со всей твердостью необработанного камня. То есть обработке они, если разобраться, подвергались, если считать таковой работу волн, сделавших их за миллионы лет гладкими. Но не гранеными – в то время как лишь наличие граней позволяет подгонять камни вплотную друг к другу. Еще миллион-другой лет – и эта беззаветная деятельность могла бы легко стереть их в песок, но рука человека вынула булыжники из их естественной среды и замостила ими одесский двор. Будучи дружественны к ходящим босиком и даже массируя им ступни, кошачьи головы – первый враг всех и всяческих каблуков, но особенно – шпилек. Сколько их было здесь поломано, сколько выметено утренней метлой после бурной ночи, когда, возвращаясь домой, дамы рисковали потерять не только шпильки, но, вполне возможно, и ноги. Мощенная подобным образом поверхность имеет, однако, и свои преимущества. Так, ввиду меняющегося угла отражения брызги струи из шланга разлетаются в разные стороны и образуют небольшую радугу. Обеспечивают свежесть и утреннюю радость, возникающие единственно из розоватых ранних лучей, легкого морского бриза и светящихся капель на листьях. В центре двора – стол. Над столом, напоминая официанта, изогнулась в поклоне старая маслина. Откуда-то из гущи ее ветвей пробивается лампочка, которую, уходя, забывают выключать доминошники. Немногочисленные их слова выходят из уст в оболочке папиросного дыма – так рисуют диалоги в комиксах. В мозолистых негнущихся пальцах – кости, которые забивают . Последняя кость в игре – это финал-апофеоз, даже, может быть, выстрел. Нигде игра не заканчивается так эффектно, как в домино. Кто не умеет припечатать последнюю кость, тот – к домино не подходи. В углу двора – трофейная машина. Трофейная – указание на то, как машина в Одессу попала. Именно так назывались авто, пригнанные из Германии (фантазия рисует стадо машин, со свистом погоняемое человеком в кубанке) и стоящие в углу двора. Важная деталь: на крыше автомобиля должны стоять горшки с цветами – по крайней мере, всё летнее полугодие, потому что на зиму горшки вносят в дом: зимой даже в Одессе холодно и неуютно. Опережая вопросы, скажу, что с цветочными горшками машина по городу не ездила, и вообще не ездила, поскольку не имела колес. Собственно говоря, трофейной я в раннем детстве считал любую машину без колес – такие стояли во многих дворах. Они покоились на деревянных козлах, отчего казались выше любой другой машины. За послевоенное время авто понесло много потерь, но самое для ребенка привлекательное – руль – сохранилось. Это позволяло садиться в машину всем желающим и крутить руль сколько душа пожелает без опасности быть обвиненными в угоне. Можно было представлять себе страны, которые проезжаем, – тропические, вечнозеленые. Украшенные цветочными горшками – в том числе на крышах машин. Очень нарядно, почему бы нет? Особый час – поздние летние сумерки, когда становится чуть свежее и, пожалуй, тревожнее. Уже не всё видно. Мимо нас проносятся неведомые вихри и встречные фары. Над головой зияет бездонное черное небо, и от растворения в нем спасает лишь маленькая кабина нашей автомашины. Мы едем, прижавшись друг к другу, и, ощущая тепло открытой кожи, не испытываем серьезного беспокойства. До чего же нас потом разбросала жизнь – до чего же! Если бы знал это тогда, разрыдался бы самым бессовестным образом. Но я не знал – и не разрыдался. А теперь рыдать поздно. Лёлек Париж. Кафе на Больших бульварах. Входит душа Галины. Не входит – (по)является. – Скажу о том, что произвело впечатление конкретно на меня. – Непродолжительное время она молчит. – Общаясь с месье Лёлеком, я вдруг поняла, что он просто создан быть профессором. Что-то пошло не так, и уважаемый Лёлек пополнил ряды мелкого криминала. Но всё в нем до последнего винтика готовилось не под эту историю. – Париж нашему Лёлеку к лицу, – замечает с улыбкой душа Тони. – Я не первый год конвоирую отечественное население, – говорит душа конвоира, – и людей хорошо чувствую. Уже одно то, как аристократично этот человек сидит на корточках, свидетельствует о его тонкой душевной организации. – А постоянное использование вопросительного да? – тоже ведь о чем-то говорит! – Все свои высказывания Литвин сопровождает улыбкой. – Этот человек пребывает в постоянном и непрерывном диалоге. Душа Чистова внимательно смотрит на душу Лёлека. Ее удивляет, что человек имеет вроде бы предназначение, но что-то, действительно, идет не так, и всё развивается по прямо противоположному сценарию. Не то чтобы душа Чистова верила в академическое будущее Лёлека – просто по ей одной известным причинам она была убеждена, что Лёлек по натуре – не убийца. Такие случаи определяются как проявление интуиции. Интуиция – это тоже знание. Не уложенное в слова, не явленное сознанию, но – знание. Точнее – предзнание, которое дает опыт. Опытный опер в толпе безошибочно узнает уголовника, опытный таможенник, взглянув на проходящих досмотр, без труда определит, кто и что везет. Не открыв еще ни одной сумки – скажет. У него свой сканер. После тщательного обдумывания майор дает приказ освободить Лёлека из-под стражи. О приказе Чистов объявляет во всеуслышание. Раздаются дружные аплодисменты. В ответном слове Лёлек благодарит полицейское подразделение Чистова, прокуратуру и самого майора. – Кстати, вы всё еще майор? – интересуется Литвин. – Здесь признаю'т ваше земное звание? Чистов задумывается. – Если мы возьмем «Божественную комедию» Данте, то герои там взаимодействуют, сохраняя в потустороннем мире свои земные должности. Разумеется, на небесную иерархию их чины никак не влияют, но в качестве небольшого штриха к сформировавшему их прошлому они очень даже уместны. Что-то вроде графского титула в современной Англии. Но мы, кажется, отвлеклись. – Это я виноват, – говорит Литвин. – Я спросил вас, майор ли вы еще, вовсе не с тем, чтобы обидеть, и легитимность вашего чина ни в коей мере не ставил под сомнение. Майор берет в руки пульт, нажимает на кнопку, и на одной из стен с жужжанием разворачивается экран. Сразу же выясняется, что экран не только дает изображение, но и способен постепенно обретать глубину и бытийность. Преображение экрана осуществляется без всяких 3D. – Мне важно понять, – продолжает майор, обращаясь к Лёлеку, – какого лешего вы оказались в этой квартире? Лёлек морщится и произносит утомленно: – Я ведь уже говорил: смс-сообщение… – Которое вы стерли… – Которое стер. Открытый взгляд Лёлека – человека, которому нечего скрывать. Постепенно на экране проявляется смс-сообщение, действительно приглашающее Лёлека посетить квартиру Литвиных. – Deus conservat omnia, – комментирует Чистов. – Бог сохраняет всё. Даже то, что мы стерли. И каждое наше слово будет нам предъявлено, и за каждое мы ответим. – Так кто же отправил эсэмэску? – спрашивает взволнованно Жанна. Майор смотрит на нее печально. – Как кто отправил? Да вы, уважаемая, и отправили. Вы и отправили-с… – Чистов оборачивается к Лёлеку. – А вы… Зачем вы взяли бумажник и пистолет? – Давно уже хотел приобрести, понимаешь, пистолет. Для защиты. – А бумажник – приобрести, понимаешь, для денег? Лёлек сокрушенно вздыхает: – Там были деньги, – понял, да? – Кто бы мог подумать… Внимание мое начинает рассеиваться, лампы на потолке соединяются в один светящийся цветок, и душа моя вновь удаляется в операционную. Оперирующие в приподнятом настроении, поскольку прямая линия на кардиомониторе неожиданно сменяется зигзагообразной. Моя душа на манер квадрокоптера зависает над моим же телом, но вид тела так страшен, что душа медленно перемещается за спину хирурга. Говоря военным языком, барражирует. Колпак медика лежит на краю операционного стола. Человеку со скальпелем жарко. Он лыс и поэтому, очевидно, в колпаке не нуждается. На лысине – капли пота. Большая родинка на макушке. Раньше, приходя в парикмахерскую, он всегда отдельно оговаривал ее наличие. Теперь, когда растительность от нее отступила, такие предупреждения лишились смысла. Нужно думать, у этого человека были все основания облысеть. Почти не разжимая губ, хирург отдает помощникам короткие команды. Точнее, губ его не видно – они скрыты за защитной маской. Видны только глаза, но я уверен, что губ он не разжимает: иногда о губах можно судить по глазам. Помощники, рассыпавшись вокруг верхней части моего тела, немедленно подают хирургу нужные инструменты. Один из них – самый, пожалуй, молодой, – зайдя за спину хирурга, пишет на телефоне смс. – Вы с кем там переписываетесь? – спрашивает хирург. – С небесными силами? Сказано энергично, может быть, даже резко. – Простите, – говорит провинившийся и, не дописав последнее сообщение, прячет телефон в карман халата. – Ну, почему же сразу «простите»? – хирург протягивает руку к сестре. – Тампон… Да не этот – большой… Так вот, юноша: если нам удалось вывести пациента из клинической смерти благодаря вашим усилиям, то в следующий раз мы поставим вас с телефоном вместо меня. Мой скальпель здесь будет просто лишним. Открытая часть лица телефонирующего – между маской и колпаком – заметно краснеет. Он переходит на шепот: – Еще раз простите… Профессор, однако, считает, что всякое дело следует доводить до конца. Особенно воспитательные моменты, которые порой превращаются в часы и дни. Они хороши тем, что, воспитывая одного, можно одновременно охватить всех присутствующих. – Я всегда говорил, – сообщает хирург после паузы, – что скальпель – это последнее дело. Его черед приходит тогда, когда все остальные средства испытаны. Прежде всего – разумеется, мобильный телефон. Сестра, щипцы! Так он сказал. Стало быть, все остальные средства испытаны. Положение мое крайне неустойчиво, и ни в одном из миров я пока не являюсь своим. Погруженный в эти мысли, чувствую, как неким потусторонним течением меня снова сносит к берегу мертвых. – Ваша беда в том, что вы сконцентрированы исключительно на настоящем. – Тон хирурга почти примирителен. – Но вы ничего не поймете в нем без прошлого. Не беру древность – пусть это будут, скажем, пятидесятые годы прошлого века… Теперь маленький тампон… Стиль одежды, манера речи – без всего этого настоящее непонятно. Пинцет… Из материалов дела. Тимофей Гребнёв, 80 лет. (текст загружен Иван Иванычу) Раннее летнее утро образца 1952 года. Или 1953-го – скорее даже так. Мама, бабушка и я стоим возле нашего дома на Фонтанке. Окружены чемоданами: едем в Крым. Ждем машину – не до Крыма, конечно, до вокзала. А славно было бы на машине до Крыма – как в каком-то фильме ехал народный артист СССР Аркадий Райкин. В Крым мы едем уже не в первый раз, и больше всех он преображает, как ни странно, бабушку. Она возвращается оттуда загорелой и молодой. До вокзала нас отвезет бабушкин брат дядя Валя. Знает, что сестра ни за что не вызовет такси – дорого! – а так и будет перескакивать из автобуса в автобус со всеми нашими баулами. Жена Эльвира в шутку называет дядю Валю бабушкиным шофером, но при этом не смеется. Зато смеется их дочь Верка. И вот, стоим мы, значит, у нашего дома, и Крым начинается уже прямо здесь. Солнце и легкий ветер. Трепещут мамино и бабушкино ситцевые платья. От мамы сладковато пахнет по́том: выносила чемоданы, нам с бабушкой не позволила. Когда я на людях говорил, что мама очень сильная, все смеялись. Однажды она, стесняясь, попросила меня этого не делать. – Почему, мам? – Ну, вообще… Ну, просто женщина должна быть слабой, понимаешь? Я знаю, из-за какого поворота появится «Победа» дяди Вали, и иду в сторону моста. Я замечаю его «Победу» еще тогда, когда она появляется между Инженерным замком и Летним садом. На улице много таких машин, но эта – наша, семейная. Я люблю ее как живую, иногда глажу ее и с ней разговариваю. Все в школе знают, что, когда дядя Валя совсем постареет, он передаст машину мне (ну, не Верке же в самом деле!). Это знают мама и бабушка. Все, кроме дяди Вали, которому я, ребенок тактичный, ничего не говорю. Думаю, он и сам догадается – дело-то очевидное. Стоя на углу Фонтанки и Пестеля, я первый встречаю машину. Дядя Валя тормозит и сажает меня на переднее сиденье. Оно там сплошное, не такое, как сейчас – с делением на кресла. И без всяких подголовников, из-за которых сидящему сзади уже ничего впереди не видно… И вот мы с дядей Валей – нынешний и будущий владельцы «Победы» – медленно и с достоинством подъезжаем к нашему дому. Мне кажется, что это я сижу за рулем. Я так в это верю, что всегда рассказываю о том, как мне доверяют вести машину от Пестеля до нашего дома. По всему городу вести не получается (развожу руками), ну, просто невозможно, но от Пестеля до нашего дома – это пожалуйста. Говоря так, я выгляжу человеком, который знает пределы своих возможностей. В то же время (смирение паче гордыни) отлично исполняет то малое, что ему доступно, – в том числе и поворот на Фонтанку. Ведет настоящую «Победу», хотя и совсем немного. Нет, лучше так: хотя и совсем немного, но ведет настоящую «Победу». Дядя Валя – фронтовик. На 9 мая он заезжает за нами и везет нас в ресторан. Заезжает дядя Валя днем, потому что вечером он празднует в кругу семьи. Которая к нам не ходит. Мама и бабушка между собой называют его жену эта сучка . В детстве я думал, что сучка – это женский род от слова сучок . Дяди-Валина жена Эльвира и в самом деле напоминает сучок – тощая, с острыми плечами и мелькающими в воздухе растопыренными пальцами. Кроме как с дядей Валей, мы в ресторане ни с кем не бывали. Тем более – без него. Там всегда играл маленький оркестр (скрипка, контрабас, гитара и аккордеон), но меня пленяла другая музыка: негромкий перезвон медалей при каждом движении героя. Я мечтал, чтобы мой пиджак в будущем рождал такую же негромкую музыку. Дядя Валя надевал ордена и медали на государственные праздники. Надевал также на отмечание дней рождения, свадеб, выполнения плана и т. д. – для того, чтобы при возвращении домой его не забирали в вытрезвитель и не била милиция, поскольку орденоносцев у нас не бьют. Однажды он забыл надеть свои награды – и что же? Его, естественно, побили и отвезли в вытрезвитель. Дядя Валя позвонил оттуда Эльвире и сказал приглушенным голосом, что имеется, значит, возможность пленников оттуда выкупать, но Эльвира сказала, что, мол, любишь кататься – люби и саночки возить, а выкупать его ездила бабушка. Они за это обещали не сообщать на производство – и не сообщили, но зато на следующий день в Вечерке – в рубрике Под углом 40 градусов – написали, что дядя Валя пересекал будто бы Большой проспект Петроградской стороны, как стрелка маятника… Когда я сказал бабушке, что, кроме «Победы», ожидаю от дяди Вали передачи орденов и медалей, она строго ответила, что их надо заслужить, и происходит это, по ее словам, только через подвиг. Я подумал тогда, что для хорошего звона мне хватило бы дюжины медалей. Из этого следовало, что мне надо было совершить двенадцать подвигов. Как Гераклу. Впрочем, на награды дяди Вали мне в любом случае рассчитывать не приходилось. Их всё равно бы забрала себе тщеславная Эльвира – и цепляла бы ордена и медали на свои аляповатые крепдешиновые платья. Но в то утро, о котором я сейчас вспоминаю, об Эльвире никто не думал. Мы открыли в машине окна, и теплый ветер трепал наши волосы. Мама охала, что ветер испортит ей прическу, но дядя Валя сказал: – Чего тебе, Люся, не хватает, так это сумасшедшинки. Не будь такой правильной, и всё в твоей жизни наладится. Возникла пауза. Увидев, что глаза племянницы наполнились слезами, он нажал на клаксон и посигналил. – Люська, не обижайся! Я думаю, это был самый радостный день в моей жизни, потому что в дальнейшем история наша складывалась как-то нерадостно. Бабушка быстро состарилась и умерла. На ее похоронах дядя Валя меня обнял и сказал: – Видишь, Тимочка, во что превращается человек. Он плакал. Был каким-то ссутулившимся и похудевшим, словно уменьшился в размерах. Впоследствии я узнал, что уже тогда он болел раком, и бабушка, пусть уже неживая, была последним человеком, на встречу с которым он пришел. Говорят, что даже со своей семьей он тогда уже не очень-то общался. Последние недели лежал в своей кровати молча, повернувшись к стене. Но таким дядю Валю я не видел, потому что его домашние нас не приглашали и даже не сообщили о его смерти. «Победы» в то время уже не было: эту машину перестали выпускать, и еще при жизни мужа Эльвира ее продала. После его смерти, по слухам, она продала и награды. Это было давно, в другой жизни – там, где дядя Валя остался добрым волшебником моего детства. Порой мне до смерти хочется его увидеть – хоть на минуту. Мне кажется, что в ту самую минуту я увижу и всю мою тогдашнюю жизнь с ее тихим счастьем. Боюсь только, что подобную мечту можно осуществить только через эксгумацию, а кто на это пойдет? Да и сейчас, думаю, он выглядит довольно неприглядно, и никакие медали и ордена не смогли бы скрасить общего удручающего впечатления. Хотя… Худшую стадию – разложение – дядя Валя уже, должно быть, миновал. Похоже, что в его могиле лежит голый скелет… Ну, не совсем, конечно, голый – в обрывках, может быть, костюма: раньше ведь качественное выпускали полотно. Это при условии, что дядю Валю хоронили в костюме, но, мысля реалистически, подозреваю, что хозяйственная Эльвира костюм сдала в комиссионку. Когда мне случается ездить в машине летом, я всегда открываю окно. Так что тогдашняя наша поездка как бы продолжается. Вопреки очевидности, мы всё еще едем на вокзал. Коля Сироп Чувствую, что не обойтись нам без Коли Сиропа. Ну, если, конечно, мы настроены выявить основные причинно-следственные цепочки в этом деле. Всё учесть невозможно, но в мире, где всё связано со всем, нужно стремиться к максимальной полноте сведений. По крайней мере тому, кто, подобно майору, стремится ответить на вопрос о смысле жизни. Итак, что мы знаем о Жанне? И что нам известно о той двоякой роли, которую сыграл в ее жизни Коля Сироп? Услышав эти вопросы от майора Чистова, понимаю, что наша беседа всё более соответствует законам жанра. Всё резче в ней проявляются черты заключительной сцены, когда следователь собирает подозреваемых, чтобы в конце концов назвать истинного убийцу. Я уже говорил, что майор к этой сцене тщательно готовился. Не раз я заставал его произносящим отдельные фразы, вырабатывая нужную интонацию и жесты. Сейчас его душа ведет себя в точности так же, как тогда. Ходит взад и вперед, наклонив голову и потирая руки. Поскольку на вопросы майора никто не откликнулся, он отвечает на них сам. Выясняется, что известно немного. Кое-какие впечатления малолетней Жанны по дороге в детский сад. Знаем, что в зрелом возрасте у девушки заметно понизилась социальная ответственность, в результате чего она выбрала древнейшую профессию . Все эти выражения, несомненно, – штампы, но не следует ли из этого, что путь Жанны довольно типичен? Не будем торопиться с выводами: далеко не все из посещавших детский сад встали на путь, выбранный Жанной. Мы видим, сколь рискованно применять причинно-следственный метод в случае явной нехватки материала. Всё это прекрасно чувствует Чистов и – приглашает Жанну расширить наши знания о ней. Жанна знакомит присутствующих еще с рядом эпизодов из ее жизни, относящихся уже к отрочеству. Беседы в беседке (хорошо сказано, хотя и непреднамеренно) недалеко от станции Удельная, построенной, к слову сказать, в 1915 году Бруно Фердинандом Гранхольмом. Хочется верить, что беседка была построена им же, – по крайней мере, с его благословения. Это имя не прошло мимо завсегдатаев беседки, и несколько вечеров подряд они соревновались в изображении старика Гранхольма: ходили, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, с суковатой палкой в руке и говорили с финским акцентом. В результате они овладели этим акцентом в совершенстве и даже поставили небольшой любительский спектакль из финской жизни. Всё это было довольно невинно в сравнении с тем, что готовили неокрепшим душам (не удержусь еще раз) бесы беседки. Уж если мы будем искать связь между Жанниной профессией и ее ранними годами, то это будет прежде всего беседка. Но Жанна – она помнит задушевность этих встреч. Здесь было всё: и влажные губы первой любви, и шершавая поверхность перил, и белые ночи, делавшие окружавший беседку лес похожим на декорацию. Что же мы имеем сейчас? Жанна однажды специально поехала посмотреть на это радостное место. Увы, оно не сохранило своей радости. Все участники праздника давно ушли со сцены. Кто-то оказался в Америке, кто-то – в Германии или в Израиле, а кто-то просто умер. Даже беседка не устояла. Ее предполагаемый создатель впоследствии уехал в родную Финляндию и продолжал говорить там по-фински с финским же (а каким, спрашивается, еще?) акцентом до самой своей смерти в 1930 году. Как видим, всё это произошло еще до рождения завсегдатаев беседки, что не помешало архитектору войти в их число – настолько искусно изображали его самодеятельные актеры. Жанну беспокоит то, что памятным событиям ее жизни больше нет свидетельств. Здесь, в месте нынешнего ее парения, она, конечно, может встретить свидетеля метафизического свойства, но вспомнит ли он пережитое? И вообще – узна́ют ли они друг друга? Узна́ют ли? При этих словах в душе майора что-то ёкает. Она взмывает под самый потолок (невероятно высокий в этом помещении) и выражает свое отношение к вопросу Жанны. Чистов не просто предполагает – он твердо уверен в том, что души по исходе из тела друг друга узнаю'т. Жанну этот взгляд не греет. С большинством из тех, с кем она имела дело, ей встречаться категорически не хочется. Речь идет не только о клиентах, но и о друзьях. Если называть вещи своими именами, то друзей у нее просто не было. Ну, разве что в детстве. В детстве же она с ними и рассталась. Из них выросли другие люди – что за люди, Жанна не знает. Полагает, что даже встречаться с ними рискованно… – Почему вы написали Лёлеку сообщение? – перебивает Жанну майор. – Ой, это сложная, а главное – долгая тема… – Впереди – вечность. Жанна выражает сомнение в том, что эта история имеет отношение к вечности, но, глубоко вздохнув, начинает рассказ. Жил-был на свете Коля Сироп, обаятельный человек. Немножко бандит. По специальности – медвежатник, то есть громил сейфы, и достиг в этом искусстве высших степеней. Был он под два метра ростом, с бицепсами, разрывавшими рукава рубашки, и массой татуировок, менявших свою форму при напряжении разных мышц. Форму, но не содержание. Между тем работа Колина была тонкой и к мышцам отношения не имела. В основе ее лежало знание замко́в. И ловкость рук. Случалось, вечером, взломав очередной сейф, Коля Сироп заглядывал к Жанне, принося в большом количестве дорогие напитки и закуски. А также деньги – тоже в большом количестве. Для Жанны (кстати, о друзьях) это была скорее дружба, чем бизнес, а Коля – старшим товарищем. Любил, когда она ему что-то рассказывала – всё равно, что. Можно сказать, ценил ее как Шахерезаду. Так он ее, кстати, и называл. М-да… С Колей Сиропом Жанна бы не отказалась встретиться. Как бы раздумывая, она смотрит в окно. Стоя однажды на балконе (он выходит во двор), Жанна увидела своего друга с сумкой в руках – такие обычно носят инкассаторы. Он подбежал к балкону и, швырнув на него сумку, сказал лишь одно негромкое слово: заныкай ! Достав пистолет, начал осторожно двигаться в сторону куста сирени, посаженного, кстати, когда-то Жанной. Со стороны улицы во двор уже влетал спецназ, на разные голоса предлагавший преступнику бросить оружие. Коля, не оборачиваясь, выстрелил в преследователей. Немедленно раздался ответный залп. Сделав несколько шагов, герой рухнул прямо в куст сирени. Он не упал на землю – Жанне показалось, что это она посредством посаженного ею куста приняла его в свои руки. Обнимая куст, ее покойный уже друг слегка покачивался на крепких ветвях. Как бы прощался со своей последней – хотя на тот момент и не единственной – любовью. Впоследствии, общаясь с полицией, Жанна узнала детали. Вопреки обыкновению, Коля Сироп в этот раз пошел на банальный грабеж. Возможно, ему хотелось иметь дело не только с железом, но и с людьми. Может быть, он счел обидным, что в его послужном списке ни разу не была упомянута его богатая мускулатура. Что бы ни было тому причиной, Николай с двумя подельниками напал возле какого-то банка на двух инкассаторов. Пистолеты инкассаторы вытащить не успели, что, собственно, и спасло им жизнь. Повалив эту пару на тротуар, нападавшие отняли у них сумку с деньгами, а дальше действовали по составленному плану. Они запрыгнули в угнанную машину и стащили чулки с голов. За руль сел Коля. Двух подельников высадил через квартал, а сам на скорости помчался по выделенной полосе. У него был подготовленный маршрут отступления, но с самого начала поездка не заладилась. Из первой же улицы, на которую он должен был свернуть, уже неслось несколько полицейских машин с включенными мигалками. Коля догадался, кого они ищут, и, не сворачивая, поехал прямо. Полицейские сели ему на хвост. Поняв, что оказался на Бармалеевой улице, Коля подумал о Жанне. Он свернул на Малый проспект и там резко затормозил. Выскочив с сумкой из машины, бросился бежать по Бармалеевой. Это позволило ему выиграть минуты полторы, пока полицейские искали его на Малом. Мысленно он просил помощи у всех известных ему сил – земных и небесных, – включая Петра Первого, Жанну и даже Бармалея. В тот момент, однако, когда он уже собирался вбежать в парадное Жанны, одна из полицейских машин оторвалась от прочих и вернулась на Бармалееву улицу. Коля понял, что его заметили, так что бежать в парадное больше не имело смысла: оно становилось западней. Тогда-то беглец и бросился во двор, где произошло его историческое прощание с Жанной. – Я не слишком подробно рассказываю? – перебивает сама себя Жанна. – Нет, совсем наоборот, – мотает головой Чистов. – Нам хотелось бы услышать что-то, что раскрывает внутренний мир Николая. Это слегка дезориентирует Жанну, и она отвечает на вопрос о внутреннем мире буквально: в ранней юности Коля был наполнен газированной водой. Нет-нет, майор, она не ошиблась – эта вода наполняла подростка без остатка, проникая во все его внутренности и едва не сочась из ушей. Жанне вспоминается Колин рассказ о том, как в детстве из автоматов, продающих воду, он выкачивал сироп. Для этого у него имелось особое приспособление: небольшой, размером с карандаш, кусок проволоки с особым образом загнутым концом. Характер загиба показали Коле старшие товарищи. Он же, освоив этот ключ, смастерил другой – для подачи газированной воды. Теперь сироп можно было соединять с водой в любой пропорции. Возможно, в истории с автоматом следует искать истоки его дальнейшего рода занятий. В южном городе, где он вырос, летом всегда хотелось пить, и Коля решил взять источники воды под свой контроль. Никогда не пилось ему так хорошо и вкусно. Впоследствии, когда судьба забросила Колю в Петербург, покупая газированную воду (автоматы к тому времени ушли в небытие), он всегда представлял себя в родном городе, и это придавало его питью почти магический характер: газированную воду Коля не пил, а вкушал. Замечу, что в Петербурге редко бывает жарко, поэтому распространением напитков тут никого не удивишь. Николай быстро понял, что здесь ценятся другие потоки – денежные, но припасть к ним посредством загнутой проволоки было невозможно. Для этого требовались гораздо более сложные инструменты. Пополнив питерский криминальный элемент, Коля Сироп получил доступ к некоторым секретам местных медвежатников. Из болванок ключей он научился вытачивать отмычки. Медвежатник по кличке Рыло ознакомил его с обширной коллекцией замков. Коля ходил к нему как на работу. Он разбирал и вновь собирал замки, а если собрать не получалось, это делал за него Рыло. За каждую такую сборку он взимал с ученика довольно высокий штраф. По прошествии времени штрафы прекратились: ученик знал все замки досконально. После его трагической кончины Жанна подолгу стояла у окна своей квартиры и смотрела на сиреневый куст. Некоторые его ветки были обломаны. Их безжизненное покачивание напоминало ей о горькой судьбе друга. Вот, уходя от полицейских машин, Коля мчится по ночному Петербургу. Ночь – бела, воздух – тих. То есть, тих – на улице, а в машине, где открыто окно, он ведет себя как танцор фламенко. Как пьяный матрос. Как… Жанна замолкает в поисках самого точного слова. Ладно, проехали… Что за мысли посетили Колину голову в эти последние минуты? Одному Богу известно. И знал ли сеющий ветер, что эти минуты – всё, что ему осталось от жизни? Такое знание могло бы заставить его взбодриться и больше не замечать ни ветра, ни скорости. Нырнуть в какое-нибудь светлое воспоминание: ночной разговор, который закончится только утром, тихий, почти безмолвный. Под воткнутой в горлышко бутылки свечой, похожей на тропическое дерево, сплетающее странные узоры из корней. На одном из таких корней Коля сидел в Таиланде – есть фотография. На лице – счастье. Никогда здесь такого лица она у него не видела. Прощай, Таиланд! – такими могли быть последние Колины слова. – Не очень-то патриотично… – бросает конвоир. Жанна резко оборачивается: – А что, по-вашему, он должен был восславить – Мухосранск? Он прожил в таких городках полжизни – и нигде не был счастлив, а тут поехал впервые в Таиланд и – влюбился. В Таиланд влюбился, понимаете? Ну, и в меня тоже… Если хотите знать, мы были бы с ним идеальной парой! Эта смерть разрушила мою жизнь. Я просто не знала, куда себя деть, чем заняться… И я… – И в-вы написали эсэмэску Лёлеку, – тихо, но внятно произносит Тоня. Жанна шумно вдыхает, чтобы ответить, но в последний момент раздумывает. И выдыхает. – Вот я, допустим, имею кой-какой опыт, – сообщает конвоир. – Конвоировал, короче, и в Норильск, и в Омск, и во Владик, и в Салехард, и в тот же Иркутск… Если бы вы, короче, сказали мне: перечисли города, где был с конвоем… – Такой просьбы не поступало, – напоминает Жанна. Конвоир, покосившись на нее, продолжает: – …то я бы сказал, что в каждом из них – своя жизнь. Интересная. Но был я, короче, и в Таиланде… – С к-конвоем? – улыбается Тоня. Конвоир отвечает с удвоенным спокойствием: – Нет, без конвоя. Горящий тур. Есть там своя яркость. Но нельзя один яркий момент противопоставлять всей жизни. Я и в Риме был, и по Испанской лестнице ходил. Ну, что вам сказать? Да, чистенько, нарядно – красивый, короче, микрорайон, но кричать об этом перед смертью меня никто не заставит. Слушатели охвачены светлой грустью. – Патриотический уход из жизни… – Жанна хлопает себя по карманам, но вовремя спохватывается. – Старые привычки. Сигареты искала… – Хороший картинка – душа с сигаретой, да? – Лёлек подносит воображаемую сигарету к губам и делает глубокую затяжку. – Не видел таких, да? Жанна смотрит на него саркастически: – А без сигареты видел? Майор по-режиссерски хлопает в ладоши, прекращая пререкания. Подчеркнув что-то в своем блокноте, говорит Жанне: – Вами собран богатый фактический материал, но пока на его основании трудно понять, зачем вы, э-э-э, послали Лёлеку это сообщение. – А я еще не закончила! Всё дело в том, что мое последнее общение с Николаем наблюдал еще один человек. Он стоял на своем балконе… – Жанна выдерживает длинную паузу. – Это покойный Григорий Литвин. Гриша. – Одну минуточку! – вмешивается Чистов. – Всё по порядку. Речь о покойном, так? – Тогда он был еще жив, – язвительно уточняет Жанна. – Не сомневаюсь. Он – Гриша, верно? А его живой пока брат – он… – Гоша. Георгий. С минуту все молчат. Майор спрашивает: – О Коле Сиропе у вас больше нет сообщений? Тон вопроса таких сообщений не предполагает. Даже ответа не предполагает. – Что ж, – говорит Чистов. – Теперь перейдем к уяснению роли в этом деле Григория – будем называть вещи своими именами – Литвина. Он же Гриша. Мы оставили его стоящим на балконе во время передачи сумки… – Он, вероятно, заскучал и ушел, – предполагает душа конвоира. – Увидел, как замочили Колю, и з-заскучал… При малейшем движении на его поясе мелодично позвякивают наручники. Жанна облетает люстру из богемского стекла: – Красивая вещь… А где это наша Галина Петровна? – У нее сейчас важное дело, – неуверенно сообщает душа Литвина. – А кроме того, она ведь выздоровела и из нашей компании выбыла. Здесь ведь только те, чей исход неясен. Иронический взгляд Жанны: у Галины есть все основания отсутствовать. Похождения мужа ей в целом известны, и вряд ли ее интересуют детали. Галя отчетливо осознаёт, что озвучивать их в ее присутствии было бы не лучшим решением… Вот уж точно, не лучшим. От него Галя майора избавила. Жанна внимательно вглядывается в слушателей. То, что она хочет рассказать, касается Григория Литвина. Гриши. Говорят, что о покойниках либо хорошо, либо… Впрочем, некоторые из присутствующих и сами близки к этому состоянию. Интересно, когда покойников ругают потенциальные покойники, умершим это менее обидно? Следует успокаивающий жест майора Чистова: в сущности, все мы, живущие – потенциальные покойники, так что можно чувствовать себя спокойно. Так ему кажется. Уверенность Чистова вселяется в Жанну, и в дальнейшем она этими вопросами не задается. Покойники-неспокойники… К сожалению, посмертные сведения о Григории большого энтузиазма не вызывают. Да, известный ученый, да, призывал к ответственности в работе над ИИ. Но – шантажист. Для большинства присутствующих это неожиданно. – В-вот так сюрприз! – произносит Тоня. Гоша Литвин улыбается: – Да никакой не сюрприз! Просто Гриша всегда умел выглядеть респектабельно. Что бы он ни делал – всё неторопливо, основательно. Как право имеющий. Прямой и ясный взгляд. Именно с таким взглядом как-то вечером Григорий Литвин полулежал на Жаннином диване. В дверь резко позвонили, а потом начали бешено в нее колотить. Кавалер разволновался и на всякий случай закрылся в туалете. От встречи с неизвестными он решительно уклонился. Жанна, девушка не робкого десятка, желая сохранить дверь в целости, открыла. Я написал было: «На пороге стояли два молодых…», но – они не стояли. Эти двое сразу же проследовали в гостиную и без приглашения сели в кресла. Замыкая шествие, хозяйка дома иронически спросила, может ли она тоже сесть. Гости иронии не поняли и сказали, что может. Третьего кресла не было, и Жанна села на венский стул. Она была абсолютно спокойна: не в ее правилах было бояться мужчин. Закурила. Спросила, имеют ли нежданные гости отношение к полиции. Ответили, что – да, имеют, но характер отношения не уточнили. Тему беседы они обозначили сразу: сумка инкассатора. Знает ли Жанна, где она? Один из пришедших яростно хрустнул пальцами. Вопрос был настолько нелеп, что Жанна попросила его повторить. Выслушала еще раз, хлопая глазами. Сумка инкассатора. Где. Она знает ли. Жанна рассмеялась: понятия не имеет. Двое в креслах призвали ее слушать внимательно. Случилось следующее. Один человек бежал по городу с кожаной сумкой в руках. Бежал по Бармалеевой улице… Жанна кивнула: – Эстафета. Обычное дело. – Это была не эстафета! – говоривший как бы сложился, чтобы приблизить свой рот к уху Жанны. – Не эстафета, ясно? У нас есть основания полагать, что он забежал к тебе, чтобы оставить сумку с деньгами, но не добежал. Бросился через дворы… – Это Николай… Хочу вообразить себе, как он бежал. – Взгляд Жанны сосредоточился на люстре. – Тяжело переваливался с ноги на ногу, нес свое огромное тело, и воздух со свистом врывался в его легкие. Да еще – вы говорите – в руках эта сумка… – Так вот, сумка… – прежней решимости в голосе незнакомца уже не было. – Может, и вправду он ко мне бежал? Хотелось бы верить… – Вы видели эту сумку? – О сумке я знаю только с ваших слов! Я побежала на выстрелы к окну – смотрю: мужчина на сирени лежит. Пригляделась – а это Колька! Они застрелили его во дворе. – Значит, сумки не видели? – Далась вам эта сумка! Он отбыл туда, где… Где одной сумки будет мало – нужно ведь захватить с собой всю жизнь. – То есть? – Ну, жизнь, понимаете? Начиная с конца: теплый вечер, сирень, негромкая музыка из окна… А вы говорите – сумка… Вам она как вещдок нужна? Тот, что задавал вопросы, хлопнул себя по коленям и встал. На прощание решил закрепить их легкий переход на «ты»: – Смотри, мать, если придуриваешься, пожалеешь, что на свет родилась. Мать-перемать… – Он что-то черкнул на лежавшей на столике газете. – Вот мой телефон. Если надумаешь чего сказать – звони. После их ухода раздался звук сливаемой воды. Затем еще раз. И еще… Было понятно, что бачок не справлялся со смывом. Похоже, сидя в туалете, Григорий сильно переволновался, и это отразилось на желудке. Вышел из туалета сокрушенный. Сбежавший. Покрывший себя несмываемым позором. Молча развел руками. Посмотрел на входную дверь и сказал, что это были бандиты. Которые прикинулись полицейскими. Когда Жанна спросила его, почему он так решил, Григорий лаконично ответил: – Жопой чувствую. Уходя, незаметно прихватил с собой газету с записанным номером телефона. Жанна обнаружила это лишь на следующее утро. Она начала было думать, что неплохо бы Григорию позвонить, как около полудня он появился у нее сам. Был задумчив, но от вчерашнего смущения не осталось и следа. Заложив руки за спину, медленно расхаживал по гостиной. На вопрос Жанны, где газета, загадочно ответил, что в надежном месте. Потом внезапно перешел к трудностям своего материального положения, пожаловался на обилие трат (на одну Жанну сколько уходит!), а закончил неожиданным предложением делиться. – Делиться? – опешила Жанна. – Чем? – Тем, что лежало в сумке. Я же видел, как этот тип забросил ее на твой балкон. Удивился еще: вот силища! Я об этом броске могу рассказывать бесконечно… Кому рассказывать? Вопрос Жанны прозвучал глухо, как-то даже загробно. Григорий улыбнулся. Да хоть кому. Хоть тому, кто оставил свой телефон на газете. Глаза, которые раньше казались Жанне серыми, оказались стальными. Она прилегла на диван и закурила. Не находила слов. Просто не находила. Из скромного клиента, пусть и вечного ее должника, Григорий превратился в профессионального шантажиста. Недели полторы-две Жанна пыталась специалиста по ИИ урезонить. Она даже предлагала простить ему долги за ее услуги, которые, впрочем, никоим образом ИИ не касались. Григорий проявил неожиданную твердость, продолжая при этом пользоваться указанными услугами в кредит. По удачному выражению Жанны, ее клиент оказался непокобелим . Жанна всё еще вела себя дипломатично, но ее уже душила бессильная злоба. И вдруг она поняла, что злоба не бессильна и что прессануть шантажиста будет гораздо дешевле, чем с ним, допустим, делиться. Она попросила Лёлека – кого же еще? – так поговорить с Гришей, чтобы на ближайшие полгода он обеспечил ему больничный режим. Но Лёлек стал тянуть. Потребовал задаток, а получив его, вышел, что называется, из проекта. Проще говоря, отказался прессовать Гришу. Для заказчицы это стало настоящим шоком. И вот, в один из дней, придя из магазина, Жанна увидела, что дверь литвиновской квартиры приоткрыта. Она заглянула внутрь и увидела мертвеца. – Значит, все-таки Лёлек! – выдыхает Литвин. – Не понимаю, почему конвоир снял с него наручники. – Я не убивал, да? Не убивал! – протестует Лёлек. – Он действительно не убивал, – подтверждает Чистов. – Получив сообщение Жанны, Лёлек пришел в квартиру Литвиных и увидел мертвое тело. Он обыскал труп и вытащил из кармана бумажник, который затем мы нашли у него при обыске. А также взял валявшийся на полу пистолет. Тоня пожимает плечами: – Странная деталь. Бумажник – это п-первое, от чего избавляется преступник. Берет деньги, а б-бумажник выбрасывает. Как, кстати, и пистолет. – Всё дело в том, что Лёлек не был матерым преступником: так, э-э-э, мелкий уголовник. Он никогда ничего заранее не продумывал. Так и с бумажником… – Чистов хочет погладить Тоню по волосам, но его рука проходит сквозь нее, как сквозь облако пара. – Денег там было не очень много, но бумажник из крокодиловой кожи ему приглянулся. – Я подарил этот бумажник брату на пятидесятилетие, – сообщает Литвин. Тоня укоризненно смотрит на Жанну: – А для чего вы п-писали это сообщение Лёлеку? – А вы-то чего ко мне докапываетесь?! Вы что – майор Чистов? – Жанна делает круг по залу и приземляется на диван. – Ну, поговорить надо было. Кому, спрашивается, это интересно? От стены отслоилась тень и присела на корточки перед Жанной. – Мне… Мне интересно, да? Душа Жанны в экстренном порядке делает обратный круг и оказывается на безопасном расстоянии от Лёлека. Собственно, здесь любое расстояние безопасно. Души – они даже подраться не могут… Майор задумчиво смотрит на Жанну. – Вы звали его поговорить – в чужой квартире с трупом? Неубедительно. Ну, просто вообще никак. – А я не собираюсь вас убеждать. Душа свободна – может и улететь! Или вы хотите взять с нее подписку о невыезде? А я вот вас еще немного послушаю – и бесследно исчезну! Майор вздыхает. – Если и исчезнете, то не бесследно. Я думаю, бесследно не исчезает никто. То, что мы знаем о душе человеческой, дает такую надежду. А иначе в чем смысл нашей жизни? В чем смысл нашей жизни? Или, сформулировав то же по-другому: что́ есть душа, которая продолжает жизнь даже тогда, когда тело рассы́палось в прах? Вопрос, который, возможно, ставили и до майора, но актуальность его не становится от этого меньше. Ответить на него сколько-нибудь полно не мог ни Чистов, ни я, ни даже Филипп Семенович Прохлада. Каждый отвечает на этот вопрос в соответствии со своим умонастроением и родом занятий. Отвечают все – верующие и неверующие, рабочие и колхозницы, принцы и нищие. Отсутствие ответа обессмысливает всё остальное. Поэтому, отвечая на вопрос кто убийца, желательно заодно ответить и на вопрос о смысле жизни. Так считал майор Чистов. Как и следовало ожидать, в один прекрасный день из пансионата исчезает душа Жанны. Перечитал сообщение об исчезновении: оно грешит неточностями. Прекрасный ли это день – судить Жанне, да и день ли? Речь ведь в данном случае еще не идет о вечности в полном смысле слова – скорее, это какие-то очень размытые дни, переходящие в один день немерцающий. – Куда делась Жанна? – спрашивает душа Георгия. – Кто-то же должен был это видеть! Ему отвечает Тоня: – Я в-видела. Жанну унесли ангелы. – Ангелы? Сколько же их было? Дама, как ни крути, корпулентная. Тоня внимательно смотрит на Георгия. – Двое. Черный и белый. Взяли ее под руки и понесли. Она вдыхает, чтобы добавить что-то еще, но в это мгновение для меня внезапно меняется место действия: мое присутствие требуется в больнице. Тело повествователя лежит на операционном столе. Окружающие его медики работают молча. Время от времени раздается звяканье инструментов, бросаемых в никелированную емкость. В какой-то момент хирург отрывает взгляд от пациента и спрашивает: – Знаете, что для меня самое трудное в профессии? Встречного вопроса не следует: коллеги вежливо ждут продолжения. На самом деле они всё знают, потому что зав. отделением повторяет это ежедневно. Проходит минута или две. – Самое трудное для меня… – Хирург выдерживает еще одну паузу, и глаза его наполняются слезами. – Самое трудное – это закрывать глаза умершему. Которого я лечил. Не сказать, что эти слова открывают перед пациентом радужные перспективы. Но он их не слышит. И не видит, как, подняв руку, хирург большим и безымянным пальцами закрывает в воздухе воображаемые глаза. Глядя на свое тело, душа оперируемого думает, что от этой неприятности хирург будет, видимо, избавлен: глаза вашего покорного слуги закрыты. Вашего покорного слуги и автора этих строк… Кажется, я сейчас впервые не соглашаюсь с Прохладой. Приобретенный опыт – литературный и жизненный – подсказывает мне, что нет ничего зазорного в использовании слова-буквы я . Конечно, многолетняя подготовка пресс-релизов не могла не сказаться на его суждениях, но я-то пишу не пресс-релиз. Нет, в отношении первой части моего труда я с Филиппом Семеновичем согласен: там, где описывается дело, где приводятся протоколы допросов и прочие документы, замена я на красивые выражения оправданна. Но сейчас, когда душа моя взлетела, когда непонятно, вернется ли она на землю или отправится к небесам, требуется другой слог. Требуется, если хотите, высшая степень индивидуальности, заключенная в однобуквенном слове. Автор этих строк – слышите? – я. Это я сейчас умираю на операционном столе – и всё никак не могу умереть. Я знаю: все умрут, но от этого мне не легче, потому что я умираю сейчас. Оперирует меня, как я понял, зав. отделением хирургии – без особой надежды, так, на всякий случай. Операции шли одна за другой, и эта – уже третья. Возможно, число три ему приглянулось, потому что дальнейших операций он не предполагает. Не потому, что я иду на поправку – скорее, наоборот: я двигаюсь в противоположном направлении. Всё чаще и чаще я наведываюсь к душам, уже лишившимся тел, в то время как мое всё еще лежит на операционном столе. Операция подходит к концу. Снимая окровавленные перчатки, хирург дает дежурному врачу подробную инструкцию на случай моей смерти. Из его медицинской фени я понимаю только то, что полученные травмы несовместимы с жизнью. «А если – совместимы?» – хочется мне крикнуть в самое ухо хирургу, но я приберегаю этот крик для своего тела. Оно лежит расслабленно и в то же время как-то фривольно – словно демонстрируя равнодушие к происходящему. Бороться в его намерения явно не входит. Дежурному врачу зав. отделением подробно рассказывает, что его ждет дома: а) тапочки; б) халат; в) контрастный душ; г) ужин: мясо по-французски, овощной салат, апфельшорле (на одну часть яблочного сока две части холодной газированной воды). На этот напиток они с женой подсели во время стажировки в Германии; д) вечерний детектив: Пуаро с Дэвидом Суше или, скажем, Коломбо с Питером Фальком. – Кстати, сегодня мы оперировали будущего детектива. Но скорее – бывшего… Дежурный врач вежливо улыбается. – Я боюсь двух вещей, – говорит хирург. – Знаете, каких? Лицо собеседника выражает желание немедленно это узнать. В этом нет неискренности: есть вещи, которые нужно повторять каждый день. – С одной стороны – профессионального выгорания, а с другой, – спикер делает жест как бы в поисках слова, – эмпатии в отношении пациента, которая только мешает нормальному течению операции. Доведя эту информацию до подчиненного, зав. отделением вздыхает: – Вот так и живем. Балансируем, как говорится, между Сциллой и Харибдой. Дежурный врач молча разводит руками – мол, что тут говорить? Против очевидности не попрешь. Когда начальник уходит, врач отправляется в ординаторскую, куда дежурная медсестра уже принесла бутылку спирта. Демонстрируя качество напитка, она аккуратно наливает его в блюдце и поджигает. Спрашивает: – А слабо́ пить неразведенный? Дежурный врач смотрит на нее с укоризной: – Нет. Считаю, что лучше развести. Так будет правильнее. Человечнее, понимаешь? На лице сестры появляется снисходительная улыбка. Она задувает пламя. – Боишься? Он окидывает ее задумчивым взглядом. Щелкает над блюдцем зажигалкой и какое-то время следит за маленьким синим пламенем. – Боюсь лишь одного, – подмигивает, – профессионального выгорания. А в это время… Словно по законам старого кино, тело мое начинает изнемогать. Оно борется за жизнь в одиночку: из помощников – только я, и, в отличие от других живых тел, оно меня слышит. Как-никак, это мое тело, пусть и очень непрочное. Очевидно, дежурный врач выгорел, а возможно, и сгорел – вместе с младшим медперсоналом, потому что в палате никто не появляется. Как в хорошем фильме, этот врач возникает ровно тогда, когда ломаная линия на экране с писком превращается в прямую. Выпучив глаза, несколько секунд он смотрит на нее, а потом бросается (весь – эмпатия) делать мне прямой массаж сердца. Мое тело в его руках превращается в тесто, он месит его с такой силой, что кровать и приборы ходят ходуном, шлепаются на пол склянки и стаканы. Сквозь сбившееся дыхание доносятся его увещевания и угрозы в адрес Смерти. Судя по всему, борьба разворачивается нешуточная. Его желание спасти меня так велико, что он ломает мне два последних несломанных ребра. И линия на экране оживает, и сердечко заводится. Не уверен, что он сумел бы сделать это в трезвом виде. Я чувствую боль даже сквозь отключенное сознание, а снится мне лес. Никак не могу вспомнить деталей. Просто осталось в голове, что лес. Готовя книгу к публикации, я спросил Иван Иваныча, нет ли в его памяти сканов о лесе. Оказалось, есть – как не быть? Тема в них в целом раскрыта, и лес там представлен с разных, как говорится, сторон. Хороший, в общем, лес. Но мой был лучше. Свежее. Галина Из всех связанных со следствием душ едва ли не в наибольшей степени майора занимала душа Галины. Ее слова и поступки он считал в деле центральными: именно на ней сходились все линии той конструкции, какую он себе нарисовал. В какой-то момент, словно из сгустившегося воздуха, появилась и Галина душа. Вначале возникли ее зыбкие контуры и голос. Обозначая объем, контуры затем наполнились чем-то полупрозрачным. Кто именно ее вызвал или, скажем так, пригласил, понятия не имею. Одно лишь могу сказать: точно не я. Душа Галины приходит только по ночам. Во сне. Женщина впадает в тонкий сон, и душа ее присоединяется к нам… Присоединяется – не совсем верное слово. Оказывается в одном с нами измерении. И чем быстрее идет человек на поправку, тем сложнее его душе пробиться к нам: тело требует беспрерывного ее присутствия – мы знаем, сколь капризны бывают тела. К примеру, Галину душу тело отпускает только ночью. Там, в доме на Бармалеевой, в кровати, тело ее пребывает, так сказать, в тонком сне, а душа – с нами, хотя и не сказать, что здесь она так уж бодрствует. Иногда я не уверен, что нас она вообще видит. Сидит, незряче уставившись в окно. Опухшая со сна душа, с растрепанными волосами. Майор дает ей несколько минут, чтобы привести себя в порядок, и спрашивает: – Любили ли вы, Галина Петровна, своего мужа? Галина Петровна вздыхает. – Когда-то, вероятно, да. А может быть, и нет – зависит от того, что считать любовью. Совместная жизнь – странная штука. Она – как вино: в правильных бочках со временем становится только лучше, а в неправильных превращается в уксус. – Здесь, если не ошибаюсь, второй случай? Она кивает. Сначала Григорий Максимович изменял ей с Жанной, потом Галина Петровна стала изменять ему с Георгием Максимовичем. Судя по всему, с братом Гошей она чувствовала себя комфортнее. Постепенно пришла к мысли, что, случись что с Григорием, это не стало бы для нее трагедией. Глядя на нее, я гадаю: могла ли она быть соучастницей? Вряд ли. Не в ее духе. Чтобы добропорядочный человек вроде Галины пошел на такое дело, ему нужно обратиться в свою противоположность. Такое случается крайне редко, и Галина – не тот случай. Нет, она не убийца – свидетельница. Видела в детстве то же, что видели братья, и в этом особая ценность ее свидетельств. Вообще говоря, всякий человек – свидетель, и от него многое зависит. Странное дело: я не видел, чтобы собранные свидетельские показания майор анализировал. Я спросил его, отчего это так. Отчего немыслимое количество свидетельств он не выстраивает в логическую цепочку? Может быть, от сбора данных стоит перейти к построению версий? Он мне ответил так: – Когда данные соберутся в необходимых количествах, они сами выстроятся. Дни же, тем временем, идут. Подозреваемые мало-помалу превращаются в свидетелей, и, кажется, майора Чистова это не удивляет. Его интересуют детали. В них-то, говорит он, всё дело, и продолжает собирать свидетельские показания. Они, на мой взгляд, давно превысили пределы необходимого для следствия, но майор не останавливается. Лишним, мол, ничего не будет, всё пригодится. Мы, мол, должны не только понять, что и как случилось, но и воссоздать внутренний мир участников событий, иначе разгадка дела будет чистой формальностью. – Что здесь самое важное? – спросил я однажды майора. Он надолго погрузился в молчание, но, когда я уже не рассчитывал услышать ответ, внезапно произнес: – Всё. Посмотрел на меня в упор и повторил: – Всё. Да, бывает, что преступление можно раскрыть чисто техническими средствами: отпечатки пальцев, камера слежения и тому подобные фишки. Но ни отпечатки, ни камера не проникают в глубинный смысл произошедшего: что случилось с душой преступника, отчего она так очерствела? А без этого – грош цена всей технике. Потому что ее можно запрограммировать. Оттого так много следственных ошибок и манипуляций. Нужно начинать – с души человеческой. Так говорил майор Чистов. Так он и поступал. О том, что творится в мире, человек по большей части узнаёт опосредованно: об истории – от историков, о звездах – от астрономов, о переговорах – от дипломатов. Непосредственно мы знакомимся лишь с той частью жизни, которую называют буднями. Но это утверждение можно ведь развернуть и по-другому: лишь та часть жизни, которую зовут буднями, приходит к нам в непосредственном восприятии. А что может быть дороже такого восприятия? Это значимый, пусть и небольшой сектор, где мы полагаемся только на себя. Майор призывает душу Галины описывать не только события. Галина на своем веку видела события и несобытия, так что может свидетельствовать о том и о другом. Между ее душой и душой майора складываются хорошие рабочие отношения. – Он – душка, – заключает Галина и вылетает в распахнутое окно. Описывает круг над поляной перед домом. Здесь безветрие. Ветер появляется у самых верхушек сосен, куда Галина внезапно поднимается. – Так и не могу привыкнуть к тому, что человек способен летать, – медленно произносит Георгий. – Назвать майора душкой – и подняться в утренний воздух. – Когда она говорила это, э-э-э, улыбалась, – вздыхает майор. – Я кажусь ей забавным. Он смотрит на меня. Я откликаюсь: – Как по мне, это ласковое обращение к душе. Вашей душе, майор. Чистов краснеет (хочется сказать мне), но души ведь не краснеют… Ну, хорошо, не краснеет – выглядит смущенным. Проплывает мимо меня и садится на инкрустированный столик. Представляю, что осталось бы от этого столика, сядь он на него при жизни. А теперь он – невесом, где-то даже элегантен. Образ его души и похож, и непохож на майора, которого я знал. Не потому, наверное, что его хотели доставить к престолу Господа в чуть более подтянутом виде; просто души не бывают толстыми. Я, по крайней мере, о таких не слышал. Говорят, кстати, что в полицию Чистов пришел худым, но это было задолго до меня. Вспоминая рассказ Галины, отмечаю его спокойный характер и некоторую даже долю юмора. И главное – он полон несобытий, что по разным причинам так ценят Прохлада и Чистов. Впрочем, несобытия так легко превращаются в события и наоборот, что иногда не знаешь, что о происходящем и думать. Смерть брата Дениса – самая, может быть, тяжелая утрата Гали. Он был старше нее на год. А ей казалось, что по меньшей мере на пять: был совсем взрослый. У него – пятнадцатилетнего – и подружка была на пять лет старше. Он хотел познакомить ее с родителями – зачем, непонятно. Мать категорически отказалась. Был дикий скандал – такое Галя видела впервые. Денис выскочил из квартиры, слетел вниз по лестнице и бросился через дорогу. Отчаянный визг тормозов заглушил остальные звуки улицы. Визг и глухой удар. Галя с матерью, как в замедленной съемке, двинулись к окну. Это движение было бесконечным, потому что они уже знали, что́ увидят. Первой у окна оказалась мать: Галя непроизвольно пропустила ее вперед. Мать закричала. Завыла. Галя тоже было закричала, но, посмотрев на мать, перестала. Мать была страшна. Выкатившиеся из орбит глаза, неправдоподобно синяя артерия на шее и белые пятна пены в уголках рта – девочка заметила их еще во время скандала. Денис лежал на животе. Раскинув руки, неестественно вывернув голову. Из уголка рта, которым он касался асфальта, текла неправдоподобно алая кровь. Тонкая, но длинная струйка. Галя находилась в каком-то отупении. Понимала и не понимала, что произошло. Моментами ей казалось, что неприятность, как это порой бывало, окончится вечером. Все соберутся за столом, поговорят, и всё встанет на свои места. То, что днем казалось катастрофой, вечером легко исправлялось. Оказывалось чистым недоразумением. Здесь не исправилось. Галя поняла это, взглянув на велосипед Дениса. Да, почему-то она поняла это именно тогда. Вспомнилось вдруг где-то прочитанное… Когда хоронили Александра Второго, впереди процессии будто бы шел латник, ведущий под уздцы коня в черной попоне. Коня без всадника. На похоронах Дениса следовало вести его велосипед. Такая мысль в первое мгновение показалась ей смешной, но тут же горло перехватили рыдания: никогда, никогда он уже не сядет на свой велосипед… Денис был ей больше чем брат. В каком-то смысле был ее отцом. Настоящий отец семью своим присутствием не баловал, переживая, по словам Дениса, сексуальный ренессанс. С удивительной регулярностью выходили наружу его приключения с дамами, завершавшиеся бурными скандалами дома. Всё могло бы происходить не так болезненно, если бы не патологическая рассеянность отца и такое же патологическое невезение. Когда он доставал что-либо из портфеля, оттуда не без изящества выскальзывали какие-то сомнительные записки, ключи от неведомых квартир и даже презервативы. Его постоянно видели обнимающимся с кем-то или поглаживающим кого-то по колену. Всё это происходило в тот момент, когда по непостижимым причинам поблизости оказывались все те, кто мог сообщить о происходящем матери. Их маршруты невероятным образом сходились в точке, где отец обнаруживал нежность к очередной подружке. В день смерти Дениса до отца так и не смогли дозвониться – телефон был отключен. Еще до возвращения отца выяснилось, что на горе Батарейке его видели с молодой барышней. Входящими, между прочим, в подъезд. Отец вернулся домой только под утро. В таких случаях он снимал туфли еще на коврике перед дверью и, пройдя на цыпочках, ложился в гостиной, чтобы никого не разбудить. Галя с матерью не спали. Он подумал, что из-за него, – и с порога начал нести какую-то околесицу. Мать выслушала его, не перебивая. А затем сказала без выражения: «Денис погиб». На похоронах родители держались вместе. Когда все выразили им свои соболезнования, мать подошла к гробу и внятно произнесла: «В его смерти виновата я». Отец попытался ее обнять, бормоча, что она сама не знает, что говорит. Мать не сделала никаких попыток освободиться от его рук и молча смотрела на кладбищенскую аллею. Там, не приближаясь к могиле, стояла девушка Света, избранница несчастного Дениса. Строгий скорбный взгляд матери. Такого выражения лица у нее еще никто не видел. С тех пор оно, кажется, уже не менялось. Когда после поминок гости разошлись, мать спокойно сказала отцу, что они расстаются. Он попробовал возразить, но мать его прервала. Галина полагает, что она простила бы его и в этот раз – если бы не смерть Дениса. Представить, что, когда их мальчик умирал, он веселился со своими шлюхами, – это было выше ее сил. Отец пытался сказать ей, что именно теперь они должны быть вместе, что он всё осознал… Мать попросила его замолчать. Отец был так жалок, что Галя позже спросила у матери, не стоит ли и в самом деле сменить гнев на милость. Мать с удивлением на нее посмотрела и сказала, что о гневе речи не идет. Ничего такого она к Галиному отцу не испытывает. Точнее, вообще ничего не испытывает. Он для нее не существует. Из двух комнат отцу отвели меньшую, а в большей жили Галя с матерью. Отец держался заискивающе, но в их отношениях с матерью ничего не изменилось. Она отвечала ему по преимуществу знаками. Галя использовала и слова, но их тоже было немного. Чувство жалости к отцу боролось в ней с презрением. Через общих знакомых Галина разыскала Свету. Сестре, единственной из всей семьи, Денис рассказывал о ней и даже их познакомил. Галя была готова полюбить Свету, еще не видя ее, – хотя бы потому, что ее любил Денис. Несколько раз они втроем ходили на пляж, однажды – в кино. Она сама не знала, зачем сейчас ее разыскивала. Точнее – знала: ей хотелось горевать вдвоем. Обнявшись. Сначала Галя хотела позвонить ей по телефону, но потом подумала, что сейчас это неуместно. Надо просто прийти и обняться. И она пришла. Светин взгляд выражал только одно – удивление. Оно сквозило не только в глазах: в припудренных щеках, в изгибе бровей и непостижимым образом даже в химической завивке. Галя бросилась ей на шею и прижалась щекой к ее щеке. Света погладила Галю по спине, но сделала это как-то неуверенно. Пригласила войти и поставила чайник. Галя заплакала и снова обняла Свету. Та машинально стерла со своей щеки Галины слезы и разлила чай. Галине было о чем рассказать. Она достала из рюкзака несколько альбомов фотографий и аккуратно разложила их на обеденном столе. Предложила Свете открыть один из них наугад. Та открыла. Осенняя прогулка в парке. Кленовая аллея. Нет, пардон, не кленовая (про кленовую она еще расскажет) – тополиная. Пирамидальные тополя. Идеальная перспектива: ну, просто какой-то тебе Санкт-Петербург. Улица Зодчего Росси. Только эти деревья могут так выстроиться. Где это было, в какой из поездок? В Сочи она не помнит такого места. Так вот, их снимал профессиональный фотограф, и Денис поставил ее, шестилетнюю, ровно по центру аллеи и попросил сфотографировать. Она зовет Дениса, родители машут ему, чтобы встал рядом, но он не соглашается, говорит, что по центру должен стоять только один человек. Такое у него было чувство пропорции, у совсем еще маленького. Да, Галя в тот незабываемый день расплакалась, и ее никак не могли успокоить. На вопрос, почему она плачет, ответила, что ей жалко Дениса. Оплакивала ли она его короткую жизнь уже тогда? А про клены – это другое, года два спустя. Это о том, как Денис взял кленовое семечко-вертолетик, раскрыл его до половины и приклеил себе на нос. Получился носорог. Она, конечно, тоже так хотела, но рог не приклеивался. И тогда Денис взял новое семечко, раскрыл его и одним ловким движением посадил на Галин нос. Поцеловал в щеку. Вежливая улыбка на лице Светы. Слушала бы и слушала. Но… Завтра в универе – зачет… Денис никогда бы не простил, если бы она этот зачет провалила. Галя вскочила – поняла, что слишком резко. Улыбнулась. Извините. Несу здесь неизвестно что. Спешно побросала фотоальбомы в рюкзак. Ну, что ты, – рука Светы на Галином локте, – чем больше информации о Денисе… Галя уже в дверях: да, вот, решила все-таки предоставить кое-какую информацию. Денис бы, конечно, не простил, если бы Светлана провалила зачет. Всегда проверял зачетки своих старших подруг. Хлопнула дверью. Шла по улице и плакала. Почти не плакала на похоронах и корила себя за это. За странное окаменение. А тут, что называется, разверзлись хляби. Галя даже не пыталась остановить этот поток, ей хотелось выплакать всё невыплаканное. Только сейчас она поняла, что жизнь мыслима и без Дениса. Зачем она вообще поперлась к этой Свете? Горевать, видите ли, вдвоем захотелось. С этой мочалкой? Глядя в ее рыбьи глаза? Бедный Денис. В том, что ее брат моложе своей барышни, Гале прежде виделось что-то почти запретное, элитарное. А тут – зачет. И, главное, – благодарность за информацию. Твою мать! Что еще она хотела рассказать этой рыбе? Ах, да – о том, как однажды вечером, приехав в Суздаль, вслух читали Даля. Пословицы русского народа. Денис читал. Читая, он вдруг остановился. После паузы прочел: «И то будет, что и нас не будет». Еще раз прочитал. Как это? Других еще можно так представить, но себя… Это какая-то полная нелепость, потому что мир существует только до тех пор, пока я его воспринимаю. Так он сказал. И тут, словно по заказу, вступила кукушка. День, что называется, догорал, а неутомимая птица куковала до полной темноты, словно мыслила себя соловьем или кем-то в этом роде. Никто не считал, сколько она там накуковала, но, вероятно, раз двести. Или даже триста – не считали ведь. Денис перешел к другим пословицам, но Галя видела, что думал он по-прежнему об этой – где и нас не будет. Сегодня венчался, а завтра скончался. Тяни лямку, пока не выкопали ямку. Никакого отзвука в глазах читающего. Произносит едва ли не по слогам: – И то будет, что и нас не будет. Бабик: – Читал ведь уже! Что ли, забыл? Нет, он не забыл. Не забыл. Он вообще ничего не забывал. Такого чувства надежности, какое рождал Денис, она больше не испытала. С его смертью у Гали возникло щемящее чувство сиротства. Оно долго ее не оставляло, а потом утихло. В какой-то мере повторилось, когда умерла мать, но было уже слабее. Узнав о смерти отца, она не почувствовала ничего. Галя делает знак, чтобы все следовали за ней. По одному мы вылетаем из окна и плывем над лесной дорогой. Свежий до резкости воздух после дождя, пахнет прелыми листьями. – Вы ведь помните, где мы? – обращается ко всем Галина. – Мы в Комарово, – кричит откуда-то снизу старушка в целлофановом плаще, – а зовут меня Грета Карловна. Я провожу здесь каждое лето и занимаюсь шведской ходьбой. Тем только и держусь на этом свете. Согнутая в дугу, сверху Грета Карловна напоминает какое-то тихоходное средство передвижения – то ли дрезину, то ли инвалидную коляску. Палки в ее руках ходят с механической неутомимостью. Поднять голову ей трудно – она может ее лишь слегка повернуть в нашу сторону. Так в книгах сказок иллюстрируют бегство ведьмы: проигравшая битву добра со злом, она бежит, успевая огрызаться на ходу. – А вы небось к Анне Андревне? – спрашивает Грета Карловна буднично. – Как вы догадались? – отвечает вопросом на вопрос Галина. Старушка смеется: – Мне 97 лет, и я уже, в общем, на вашей волне. Я тоже тороплюсь на кладбище – как бы двусмысленно это ни звучало. Что примечательно: когда это место называлось Келло́мяки, я здесь тоже бродила. Вы удивитесь, господа, но и я когда-то была ребенком. И этот резкий воздух втягивала ноздрями – как тогда, так и сейчас. – Этого следовало ожидать, – бормочет майор. – У нее крупные ноздри. Такие трепещут, когда женщина в гневе. – В сущности, ничего не изменилось… – дыхание физкультурницы сбивается, и она останавливается. – Тот же запах разложения. Те же скелеты листьев на дороге, хотя до настоящего листопада еще далеко. Грета Карловна ковыряет листья палкой и поднимает один в доказательство. Действительно, скелет. – Здесь всё меня переживет! – доносится снизу ахматовская строка. – Спорное заявление, – фыркает Георгий. – Девяносто семь лет – серьезная заявка на бессмертие. Оставшийся до Комаровского кладбища путь мы пролетаем в молчании. Не торопясь. Любуясь совершенством Божьего мира. Мне хочется погулять в лесу. Или просто побыть наедине с собой. Время от времени душе требуется порция одиночества. Могила Ахматовой встречает нас вечерним светом. Даже невечерним, скорее. На кресте, заказанном Львом Николаевичем Гумилевым, соседствуют солнце и луна. На верхушке креста сидит какая-то птица. Маленькая, неброская и, по всей видимости, безголосая. Здесь всё меня переживет… В застекленном коробе с песком догорает свеча. Кто ее поставил? Здесь нынче пустынно. Ангел? В полете мы никого не видели, кроме разве Греты Карловны. Оказалось – она: говорят, шведская ходьба позволяет развить большую скорость. На ее лице читается легкий укор: давно уже здесь стою. – В сущности, я много чего видела, – говорит нам Грета Карловна, – и у меня нет ни малейшего любопытства к новому, но старое… Старое я хотела бы сохранить. Всё, к чему я так привыкла. Непонятным образом майор обламывает ветку ивы и касается ее плеча: – Грета Карловна, не в службу, а в дружбу – вы начали читать какое-то стихотворение. Я его слышал как будто, напомните мне его, пожалуйста. У меня возникла одна догадка… Грета Карловна обводит присутствующих взглядом. – Нет сомнений, что этому юноше прослушать «Приморский сонет» чрезвычайно важно. – Она оборачивается к майору. – Так слушайте же, пытливый. Анна Ахматова. «Приморский сонет». Здесь всё меня переживет, Всё, даже ветхие скворешни И этот воздух, воздух вешний, Морской свершивший перелет. Майор неожиданно машет своей дирижерской палочкой: – Прошу вас, Грета Карловна, остановитесь на минуту! – Но я же еще не закончила… – Всё равно – остановитесь! Грета Карловна издает обиженный звук и замолкает. Майор ищет глазами конвоира. – А вы – спойте, пожалуйста… Ну, то, что вы всё время поете… – Что ли, «Не для меня»? – Конвоир прокашливается. – Ну, так извольте… Не для меня придет весна, Не для меня Дон разольется, И сердце девичье забьется С избытком чувств – не для меня. На этот раз ивовая палочка останавливает певца. По ее сигналу вступает Грета Карловна. На этот раз (я поняла вас, музыкальный!) она поет: И голос вечности зовет С неодолимостью нездешней, И над цветущею черешней Сиянье легкий месяц льет. И снова – указание конвоиру. Тот, поняв идею майора, старательно выводит: Не для меня цветут сады, В долинах рощи расцветают. Там соловей весну встречает, Но он поет не для меня. Чистов поднимает указательный палец и говорит нам, что это – одно произведение. Два ствола, растущих из одного корня. Понимали ли мы это? Нет, не понимали, потому что не знали этих щемящих строк. Птица слетает с креста и делает круг над майором. Неужели сядет на его палец? Видимо, такого развития событий птица не исключала, потому что в какое-то мгновение зависла над толкователем поэтических смыслов. Но – не села. Поняла, что это будет, ну, что ли – слишком… Перебор, одним словом. Хотя картинка была бы, конечно, люксовой. Что ж, крутим калейдоскоп дальше – это Галя про свои воспоминания. Отличное название для воспоминаний: между картинками нет временно́й связи – какая-то другая. На очереди (всё в Галиных руках) – пляж. Галя там – с братьями Литвиными, всем по пятнадцать. Они лежат на подстилке, которую принесла Галя, – она в середине, братья по бокам. Есть в этом что-то волнующее – для всех троих. С Галей встречается Гоша, но расположение тел на подстилке делает Галино тело доступным для обоих братьев. Об этом между ними не было сказано ни слова, но всё ведь и так понятно. Галина лежит на животе, положив голову на сомкнутые руки. Нос ее касается ворса подстилки. Время от времени она проводит рукой по волосам. Еще неделю назад это была тугая коса, а теперь – ежик. Ни головы, ни ножек… Так Галя привела свой внешний вид в соответствие с внутренними изменениями. Время косы безвозвратно ушло – вместе с нотной папкой под мышкой, с песенкой «Ах, мой милый Августин…», одной из первых сыгранных ею мелодий . Всё прошло, всё. Теперь ее влечет другое – музыка пляжа. Детский визг в море, глухие удары по мячу, звук гальки, в которую зарывается нога слона . Нога во вьетнамке. Прошитая сеткой вен. Женщина-слон. Несет небольшого крокодила, пасть которого предусмотрительно схвачена скотчем. «Кто еще не сфотографировался с крокодилом?» – кричит женщина-слон. Кто? Кто-кто? Топ! Топ-топ! Нога делает новое движение и снова погружается в гальку. Кто еще не… Галя догадывается, что засыпает. С крокодилом. Она чувствует на спине прохладную Гришину руку. То соединяясь, то разъединяясь – будто снимают мерку, – большой и средний пальцы ощупывают рельеф ее позвоночника. Гоша тоже положил руку, но она не прохладна. Гибкой и упругой тоже не является. И не потому он ее положил, что это шло изнутри, а единственно, чтобы показать свою причастность к этому рельефу. И от Гошиной руки вниз по позвоночнику не бежит волна. А от Гришиной – бежит. Гришина рука покоряющая, а Гошина – обиженная. Первая говорит о сладости подчинения, вторая – о горечи невнимания. Так что нет ничего удивительного в том, что первым Галю познал Гриша. Это случилось ночью. На пляже – где же еще? Пляж – большое подспорье тем, у кого нет своей квартиры, нет даже комнаты в коммуналке. Если еще захватить с собой покрывало, то – вообще песня: без покрывала плохо, сочинские пляжи – сплошь галечные. Жестко. Узнав о случившемся, брат-близнец пришел в необычайное волнение. Он собрал вещи и уехал в Туапсе, где жила его (и Гришина, конечно) бабушка. Так обиделся, что не вернулся. Уезжал, по его словам, до конца каникул, но не вернулся. И школу закончил там. Это было по большому счету удивительно, так как проявления симпатии к его избраннице со стороны Гриши не вызывали у него никакого протеста. Галя ничему не препятствовала, поскольку была убеждена, что граница между близнецами совсем не такая четкая, как между прочими людьми, и порой способна исчезать. Это потом она узнала, что вся сознательная жизнь Гоши прошла под знаком противостояния их с братом двуединству. Галя полагала, что как-нибудь уж они между собой договорятся, или – что вероятнее всего – уже договорились. Ко всему, что не касалось Дениса, Галя относилась довольно равнодушно. Она понимала, что всё происходящее с ней вызвано смертью брата. Каким образом вызвано – не очень ясно, но она была в этом убеждена. Сейчас, спустя годы, ей кажется, что это было подсознательным стремлением к смерти – пусть и не прямым, не самоубийственным. Просто дорожка, по которой она шла, подходила к обрыву непозволительно близко. Слушая историю Галины, душа Тони не устает удивляться. – Академическая дама имела совсем неакадемическую юность… – говорит она на ухо Чистову. – Так ведь и ты, – шепчет Чистов, – имела такую же юность… – Но я не стала дамой… Может, еще стану – с тобой? Ты найдешь себе более спокойную работу… – Пока что у меня одна задача: заставить мое тело проснуться… Душа Галины с неудовольствием смотрит на шепчущихся. Она в своем рассказе что-то пропустила? Нет? Ну, отлично. Так вот, после восьмого класса Галя из школы ушла. Точнее, ушла-то она раньше (просто перестала там появляться), но оформила свой уход по окончании учебного года. В какой-то момент исчезла и из дому, и ее искали – сначала среди живых, а потом среди мертвых. Нашли на поезде Ростов-на-Дону – Ереван, куда девушка устроилась проводницей. Почему она никому ничего не сказала – ей не было жалко матери? Было, еще как… Эта жалость стала для нее особой болью, которая ранила больше всего. Получается, что ей нужна была боль – такая, чтобы пересилила боль от смерти брата? Она и сама этого не понимала. Я ошибочно написал: никому ничего не сказала. Нет, одному человеку сказала: Грише. Известно, что время от времени он тоже катался по этому маршруту, хотя не испытывал специального интереса ни к Ростову-на-Дону, ни к Еревану. Он испытывал влечение к Гале. Это чувство заставляло его брать часть работы на себя. Он опорожнял на станциях заплеванный мусорный бак, драил туалеты, от одного вида которых начинало тошнить. А ведь у них был еще и запах. Когда место Галиной работы стало известно, Бабик очень разволновалась. Быть проводницей в южном поезде казалось ей занятием, для молодой девушки неподобающим. И просто опасным. Если старушка и ошибалась, то лишь в конкретных деталях. В целом же всё, что касалось неподобающего и опасного, успело за эти месяцы себя проявить. Проводница Галя несла трудовую вахту, смутно надеясь, что эти трудности хоть отчасти искупают ее прегрешения. Между тем, за семейным столом в Суздале уже долгое время оставалась одна только бабушка. Всех иных представляли пустые места. Бабик подарила Гале итальянские сапоги на шпильках. Время накопления, догадывалась Галя, здесь измерялось месяцами. Накопления и, конечно же, ограничения, поскольку в ином случае нечего было бы копить. Бабик надеялась, что в таких сапогах Галя понравится хорошему парню и выйдет замуж. Но хороших парней в поездах оказалось не так уж много (летают они, что ли?), так что нравиться было некому – кроме разве что Гриши. И все-таки, исполняя Бабиково желание, Галя ходила по платформе в итальянских сапогах. Стояла в них под дождем, а шпильки тонули в грязи или, что существенно хуже, застревали в щелях между досками на платформе. В скобках замечу, что итальянские сапоги действительно очень дороги. Когда я подарил такую пару Лере, она меня назвала ненормальным. Это была наша первая, пусть и небольшая, ссора. Назвала, значит, ненормальным и отругала. Сказала, ко всему прочему, что сейчас лето. Но была, конечно, довольна. Интересный факт: когда я был в реанимации и Леру ко мне не пускали, она ходила по квартире в моих сапогах. Так ей было легче переносить разлуку. Так вот. Случилось то, чего можно было ожидать: Галя забеременела. Рожать в неполных шестнадцать она не хотела. Гриша держался индифферентно. Не то чтобы он был за рождение ребенка, но и против активно не высказывался. Как замечает Галина, он не знал, что ребенок не обязательно от него. Да, в поездах встречались хорошие парни, но при ближайшем рассмотрении они оказывались плохими. Так или иначе, решение должна была принять Галя – и она его приняла. Родители близнецов имели какие-то медицинские знакомства, и Гриша решил всё им рассказать. Галю пригласили для разговора, который оказался длинным и откровенным. Спросили, знают ли о происходящем ее родители. Нет, не знают. Ей проще говорить с чужими родителями, чем со своими. Почему? Так… Очки Гришиной матери отражали люстру – такую же пафосную, как в «Празднике души», только меньше. Отражение показалось Гале ярче люстры настоящей. Потенциальная свекровь говорила высоким и немного неприятным голосом. В каждом глазу – по люстре. Галя мысленно назвала ее ослепительной . Непрозвучавшее это определение осталось и тогда, когда Гришина мать в самом деле стала ее свекровью. Ослепительная не одобряла абортов и находила прискорбным делать что-либо втайне от родителей. Но. Она согласна с Галиной в том, что сейчас лучше пойти на аборт и скрыть это от родителей. Ей, Гришиной матери, совершенно не хочется иметь с ними какие бы то ни было объяснения. И Гале, и Грише нужно поступать, и всё такое… Ребенок сейчас совершенно не нужен. Итак, держим язык за зубами? Галя кивнула: держим. Последнее обещание было излишним. Никогда в жизни родителям она бы ничего не сказала. Будь в доме другая обстановка, они могли бы заметить возникшее неблагополучие, но замечать было, в сущности, некому. Мать полностью ушла в свое горе, а отец, также по-своему горевавший, вдруг осознал, что границы его свободы неизмеримо расширились. И вовсю пользовался этим. Аборт прошел неудачно. Плод удалили, но иметь детей Галина больше не могла. Общее ее равнодушие распространялось тогда и на это. От равнодушия она вышла замуж за Гришу и поехала с ним в Питер – поступать в университет, на психфак. Оба поступили: Гриша на очное отделение, Галя – на заочное. Она устроилась сестрой в Первый Мед – в кабинет магнитно-резонансной томографии. Материалы, с которыми Галине пришлось иметь дело, впоследствии очень помогли им с Гришей в исследованиях. После окончания университета ее пригласили возглавить частный центр МРТ, где возможности вести научную работу были шире. О Галине говорили как о человеке талантливом (она упоминает об этом как о недоразумении) – может быть, даже более талантливом, чем ее муж. От Галиных коллег Чистов слышал, что ее анализ данных часто был самым глубоким. Пожалуй, у нее было всё, чтобы сделать блестящую научную карьеру. Всё, кроме одного – честолюбия. По словам Гриши, без этого мотора никакое стремление к истине не работает. Первое время он побуждал Галю защитить хотя бы кандидатскую, потом перестал. Понял, что это никому не нужно – ни ей, ни ему. Многие наблюдения жены он спокойно использовал в своих трудах, полагая, что в конечном счете оба работают на семью. Когда Галя говорит о семье, стиль ее несколько меняется. Становится лаконичнее, как будто она боится сказать лишнее. И напряженнее: видно, что это ее волнует. И хотя она ни разу не употребляет слово ребенок (а может быть, именно поэтому), очевидно, что это волнует ее больше всего. Будучи вполне открытой во всех других темах, эту она обходит молчанием. Ее всё больше тяготило замужество – бесплодное и безрадостное. Галина сама не понимала, почему всё еще остается с Григорием. В центре магнитно-резонансной томографии ей платили достаточно, чтобы не чувствовать зависимость от мужа. Григорий тоже мог бы уйти от нее, но не уходил. Для него было важно, что жена имеет отношение к МРТ: это помогало ему в работе. Кроме того, за годы совместной жизни их связало чувство, по силе сравнимое с любовью: ненависть. Они пришли к этому не сразу. Муж Гале изменял, и она это знала. Как знала и то, что причиной здесь была не столько похоть, сколько ненависть. Если отец Дениса и Галины безуспешно предпринимал меры, чтобы скрыть свои похождения, то Григорию доставляло особое удовольствие наблюдать, как из его карманов выуживались дамские перчатки, презервативы и гостиничные счета. Галина знала, что Григорий подбрасывал эти улики самолично, а потому вытаскивала их с внешним спокойствием. Только один раз она бросила в него перчаткой. Точнее – перчатку. Бросила. Ему. Галина как бы вызвала его на дуэль. Стволы системы Лепаж. С десяти шагов. Здесь позволю себе дать краткий комментарий: Литвин был убит из «Макарова». И не с десяти шагов, а с одного. После приезда брата первое время Гриша делал вид, что отношений между Галей и Гошей не замечает, но в один из дней сказал, что игра себя исчерпала. Он не имел ничего против их сожительства, но потребовал расширения границ и своей свободы. – Где уж тебе свободу расширять, – усмехнулась Галя. Но не возражала. Их ненависть друг к другу достигла той степени, когда расстаться уже невозможно. Это взаимное чувство держало их вместе, потому что расставания было уже недостаточно. Требовалась месть. Галина мстила Григорию за свою исковерканную жизнь. Григорий же… А за что, собственно, мог мстить Григорий? На этот вопрос Галя отвечает не сразу, примериваясь к последствиям сказанного, как игрок в боулинг примеривается к кеглям. По ее представлениям, этот бросок снесёт сейчас всё. И он снёс – по крайней мере, всё, что касалось Григория. Однажды, подходя к своей квартире, Галина услышала негромкий голос мужа. Дверь была не закрыта. Что-то заставило Галину замедлить шаг. Интонации? Да, пожалуй. Злые, почти брутальные. В таком духе Григорий, снимая пальто, обращался к какой-то Моте. Звонок, по всей видимости, застал его при входе в квартиру, и этим объяснялось то, что он забыл о двери. Галина скрылась за уступом стены. Затылком чувствовала ее холод. Спортсменка, прижавшаяся к гимнастической стенке. Скорее даже – прижатая обстоятельствами. Разговор, между тем, разворачивался небратский. Судя по доносившемуся из трубки блеянию, Мотя слабо защищалась. Григорий требовал у нее то, что она была обязана предоставлять ему в условленные даты. За невыполнение условий Моте угрожало обнародование какого-то видео, чего Мотя (ойканье в трубке) ну никак не хотела. Хлопнула дверь, и окончания разговора Галина не услышала. Впрочем, услышанного ей было вполне достаточно, чтобы понять, что речь идет о классическом шантаже. Цели его для Галины также не составляли загадки. Имея трудный опыт, она слишком хорошо представляла себе, что именно жертва должна была предоставлять ежемесячно. Лишь содержание видео, которым пугали бедную Мотю, оставалось Галине неизвестным. Но и оно позже открылось. Галя позвонила институтскому коллеге Григория, с которым когда-то они дружили семьями. Дружба распалась, но телефон коллеги, как ни странно, остался прежним. Вспомнив о временах минувших, Галина недолго тянула с объявлением цели своего звонка. Ее интересовало, какую из институтских дам зовут Мотя. Трубка удивленно помолчала. – Как-как? Мотя? – Да, тетя Мотя. – Таких нет… – Я так и думала. Ладно, всё это не так важно… – Подожди: есть дядя Мотя. Матвей Соколов. Его у нас называют Мотей. – Он кто? – Научный сотрудник. Дать телефон? Позвонив, Галина представилась и попросила Матвея о встрече. Поколебавшись, он согласился. Встретились в ресторане «Пробка». Мотя оказался типичным компьютерным хомячком: маленьким, пузатым, с белыми руками-подушечками. Говорил тонким голосом – в жизни голос оказался еще тоньше и писклявее, чем по телефону. Всё время оглядывался по сторонам, словно ждал засады. Если женщины и принимают таких, то, по мнению Галины, с целью немедленного усыновления. Называть его иначе как Мотя было решительно невозможно. – Чего он от вас хотел? – Чтобы я писал для него статьи. – А чем шантажировал? – Ну, зачем вам? Что было – то было… – Да что же это такое! – Галя разозлилась. – Я спрашиваю только для того, чтобы он вам больше не угрожал! Мотя долго колебался, не верил в то, что жена может пойти против мужа (я тоже в это когда-то не верила! – парировала Галя), и издавал полные тревоги хрюкающие звуки. Но в конце концов хомячок раскололся: ведь если бы Галина была заодно с мужем, она бы не стала так допытываться, чем шантажировали молодого и талантливого сотрудника. А дело было так. Из сейфа лаборатории, возглавлявшейся Григорием, пропала крупная сумма денег. Она предназначалась для закупки оборудования. Выяснилось, что ответственный за закупку, закрыв сейф, по рассеянности оставил ключ в замке. Кто-то (предположительно сотрудник лаборатории) этим воспользовался и деньги из сейфа увел. Причем еще до противоправного поступка он предусмотрительно отключил все видеокамеры. Следствие тогда окончилось ничем: злоумышленника не нашли и денег, соответственно, тоже. Но ни полиция, ни злоумышленник не знали о том, что он отключил не все видеокамеры. Одна из них, не обозначенная на щите видеонаблюдений, управлялась из кабинета Григория. И она работала. Когда полиция обыскивала столы сотрудников (а вдруг?..), завлаб уже знал имя преступника. Это был Мотя – надежда и знамя исследований в области ИИ. С разоблачением вора Григорий, однако, не спешил. Пригласив коллегу в кофейню, он открыл планшет и молча продемонстрировал ему трехминутную запись с видеокамеры. Посмотрев ее, Мотя так же молча заплакал. Он понимал, что, если это видео передадут полиции, ему придется прервать свои исследования – минимум лет на пять. Обретя голос вновь, он в промежутках между сморканьями рассказал Григорию, что проиграл большие деньги в карты, а теперь с него требуют долг. И очень жестко требуют… Он поднял рукав рубашки, под которым скрывалась резаная рана, схваченная хирургическими швами. Жестко, – согласился Григорий и предложил подчиненному сделку. Он, Григорий, положит это видео под сукно, а Мотя (при звуке своего имени Мотя подскочил)… А Мотя будет передавать ему свои разработки по ИИ. Отныне все работы похитителя до публикации должны просматриваться Григорием, и уже он будет решать, что пойдет в печать под Мотиным именем, а что – под именем его, Григория. Взяв со стола салфетку, заведующий лабораторией вытер плачущему слёзы и пошутил, что воспринимает их как слёзы радости. Ну в самом деле: вместо того, чтобы сидеть сейчас в душной камере, он, Мотя, пьет хороший кофе в хорошем, кстати говоря, месте. Тон Григория стал почти дружеским. Он похлопал Мотю по плечу, и Мотя поперхнулся. Эх, молодость… Напоминая самому себе какой-то фильм, Гриша грустно посмотрел в окно. В Мотины годы и он был скор на открытия. Но время – бежит, а голова работает всё хуже. Это в юности она – как компьютер… Не получается, друг сердечный, так мозгами-то шевелить, как раньше. И у тебя такое будет, и тогда уже ты обратишься за помощью к молодым… К моменту вмешательства Галины помощь молодых длилась уже четыре года. Выражалась она в научных публикациях, регулярно печатавшихся под именем Григория. В тот же вечер она вызвала мужа на объяснение. Галина умела быть грозной, а Григорий был трусоват. В цепи нравственных аргументов важнейшим Галина видела воспитание ими Иван Иваныча. Как (спрашивала она) мы сможем его очеловечить, если сами превращаемся в нелюдей? Ответом была полная капитуляция мужа и обещание отпустить Мотю на все четыре стороны. Не теряя времени, Мотя этим предложением воспользовался. Через две недели он улетел в Америку. Что касается оставшихся в Петербурге супругов, то, по словам Галины, нельзя сказать, чтобы эта история их сблизила. Примерно в то же время всплывает купленный Григорием пистолет Макарова – всплывает в буквальном смысле, поскольку, герметично упакованный в пластик, он дал о себе знать из сливного бачка туалета. В какой-то момент его затянуло под рычаг, и вода текла не останавливаясь. Галина, привыкшая преодолевать сложности самостоятельно, открыла бачок и увидела тщательно упакованный предмет. Это был «Макаров». Мужу она ничего не сказала и оставила находку в ее сыром месте. – Я где-то читала, что бачок и вытяжка – лучшие места в квартире, чтобы что-то спрятать, – заметила Тоня. Майор улыбнулся: – Именно с них я прошу начинать всякий обыск. Когда через некоторое время Галина решила проверить, всё ли благополучно с «Макаровом», в бачке его уже не было. Если обнаружение пистолета вызвало у Галины недоумение, то его пропажа стала уже причиной для тревоги. Из дальнего места хранения, каковым можно считать бачок, пистолет переместили куда-то поближе. Кто, в самом деле, мог его взять? Только Григорий. Но главный вопрос состоял в другом. Если пистолет хранится дома, значит, он предназначен, так сказать, для домашнего употребления. Домашних (кроме, естественно, владельца оружия) было всего двое: Галя и Гоша. Было задуматься о чем. Кого, интересно, Гриша выбрал – его или ее? Или обоих сразу? Понятно, что задавать такие вопросы мужу она сочла неправильным. Молчание о пистолете продолжалось, и это подогрело ситуацию еще на несколько градусов, хотя казалось, что больше ей греться некуда. Молчание, которое также имеет свои степени, сменилось еще большим молчанием. Теперь уже каждый боялся, что другой заговорит и тем самым собьет накал происходящего. Разрядит обстановку – в самом огнестрельном смысле этого слова. В один из дней Галя рассказала о «Макарове» Гоше. Он воспринял всё очень серьезно. Сказал, что так оставлять это нельзя. Что всё опаснее, чем она думает. В попытке осмыслить пережитое Галина задается вопросом: в чем причина событий? Событий вообще. В несобытиях? Что было в ее жизни такого, что в конечном счете привело к гибели мужа? Цепочку причин можно вести сколь угодно далеко в глубь времени. Галина начинает с гибели любимого брата Дениса. Брата, называвшего химическую завивку возлюбленной кудряшками. Почему-то именно они вызывали у Дениса наибольшее умиление. Если бы не погиб Денис, возможно, жизнь ее пошла бы по другому, более благополучному руслу. Не пустилась бы она во все тяжкие, не вышла бы замуж за Григория, вышла бы за кого-нибудь другого, и жизнь ее протекала бы в любви, а не в ненависти, и не пришлось бы ей думать о пистолете Макарова. Свой рассказ Галина завершает предположением, что всё описанное приводит к одному-единственному выводу: Григория убила она… Но она не убивала. Бабик Галине вспоминается сон, который Бабик рассказывала в их последнюю встречу. Бабушка спросила у Дениса, как так происходит, что, вот, сидят люди под абажуром, играют в лото, переговариваются. Присказки, там, разные вспоминают… Точнее, так: на всякий мыслимый случай есть у них своя присказка. Даже на случай смерти. И вот такой, короче говоря, маленький мир, и абажур опять-таки… Так в чем вопрос? На губах Дениса мерцает улыбка. Бабушка разводит руками. Куда этот мир девается? Не то… Почему этот мир исчезает, после того как он уже был? Она не может даже толком спросить, никто не может… Ну, куда из уютного мира уходят беседы? Свет лампы? Сами люди, наконец? Денис продолжает улыбаться. Говорит, что ничего не уходит. Что всё сохраняется – и беседы, и свет лампы… Всё, имеющее отношение к просветлению человека, на строжайшем контроле. Абажуров одних здесь немерено – потому что ни один не пропал. Бабушка тоже улыбается. Говорит, что будут разбираться вместе, когда она прибудет туда . Что она уже на низком старте . Упоминание о низком старте смешит Галину (представила картинку), она просит Бабика не торопиться. В таких вещах спешка – плохой помощник. Галина пытается ответить на вопрос Бабика, но у нее не получается – в первую очередь за его, вопроса, отсутствием. Как спросить о том, что устроено совсем по-другому? У нас ведь есть только земные слова, которые не приспособлены для тамошних материй. Да и материй ли? Принято считать, что люди будут воскрешены телесно, но из чего будут состоять эти тела? Из каких таких материалов? Из той же, допустим, глины, которая была взята при сотворении Адама? И в каком возрасте эти тела будут воскрешены? Вероятно, будет использован тот неведомый здесь материал, который сумеет отразить все возрасты одновременно, поскольку времени не будет. Конвойный проводит рукой по волосам – от лба к затылку. Бросает быстрый взгляд в зеркало. Там обозначены контуры участников беседы. – А мне, если хотите знать, фиолетово, кого и куда доставлять. Наше дело сопроводительное: получил приказ, и – вперед! Хоть в Рай, хоть в Ад. Пауза. М-да… Не знаешь, как это и назвать. Ну, допустим, в самом общем виде – высказыванием. Интересно, что по поводу названий Бабик писала Денису о том, как они у нас безвкусны. И не только у нас. Мы копируем их, и от этого пошлость усиливается в два с половиной (так в источнике) раза. За годы игры в «Монополию» ей вынужденно пришлось иметь дело с сотнями фирм и, соответственно, с их названиями. Она бы их поменяла – по меньшей мере, в той собственности, что принадлежит ей. Но совладельцы почти всегда против. Смена названия воспринимается как признак нестабильности: если меняешь название – значит, хочешь избавиться от прошлого. Значит, есть что скрывать. Ох, вздыхает Бабик, выводя в письме к Денису строчку за строчкой, и ведь ничего с собой не возьмешь! Ни фабрики, ни яхты, ни даже маленького саквояжа. Голым ты сюда пришел – голым и уйдешь. Денис, ты, милый, прошел через это, а они ведь пока – нет. Всё думают, во что бы им конвертировать свои богатства, чтобы пропустили через небесную таможню. Наивные люди! Впрочем, Бабик честно признаёт, что наивность в какой-то мере свойственна и ей. Недавно у нее в гостях была Галина – так вот, именно в этот день, при Галине, она опростоволосилась. Утром, когда Галина еще спала, пришли Костя и Сережа. Руку ей, значит, подали. Я – Костя. А я – Сережа. Важные, в костюмах, но подчеркнуто демократичные. Назвали Бабика крупным специалистом по управлению собственностью. Сказали, что хотят поговорить. Достали несколько документов и разложили их на столе. Тут вошла Галина, неумытая еще и нечесаная. Даже, возможно, и не проснувшаяся как следует. Спросила Бабика: – Это кто? – Костя и Сережа, – ответила Бабик. – Ценная информация, – Галина повернулась к гостям. – Что вам угодно, господа? Они явно не ожидали встретить здесь кого-то еще – и в ту же минуту перестали быть важными. Стали суетливыми. Костя повторил фразу о том, что Бабик – крупный специалист по собственности, и у них есть для нее уникальное предложение. Перебивая его, Сережа сказал, что Бабику предлагается место директора компании, нужны только ее паспорт и подпись. На этих словах в глазах Галины зажегся недобрый огонь. Она взяла один из разложенных листков и пробежала его глазами. Набрав какой-то номер в телефоне, назвала реквизиты и попросила проверить регистрацию. Костя и Сережа быстро собрали разложенные бумаги и спросили: – Вы нам не доверяете? Куда вы звонили? – Куда? – Галина задумчиво сложила листок вдвое и посмотрела на взволнованную пару. – В полицию, конечно. Вы предлагаете открыть на имя моей бабушки черт знает что, чтобы она потом отвечала за ваши художества… – Галя, – сказала Бабик, – ну, нельзя так с людьми! Они ведь хотят как лучше. Знают, что я интересуюсь вопросами собственности. – Мы знаем вашу бабушку как крупного специалиста в «Монополии» и эксперта по недвижимости. Но если вы нам не доверяете… – Крупный специалист, – перебила Галина. – Живет в этой развалюхе… – Во вчерашней игре я купила яхту… – тихо возразила Бабик. – Если нам не доверяют, то мы уходим, – сообщил Костя. Выхватив из рук Галины листок, он направился к двери. – Стыдно, товарищи, – произнес, уходя, Сережа. – Мы желали вам только добра. – Ты слышишь, Галя? – В глазах Бабика стояли слезы. – Пожелай и ты им чего-нибудь. – Желаю вам, – Галина на мгновение задумалась, – мягкой посадки. Мягкой и скорейшей посадки. Когда они убрались, Бабик спросила, зачем Галина звонила в полицию. Галина поцеловала ее в лоб и сказала, что не звонила. Ей и в голову не приходило туда звонить. В письмах к Денису Бабик беззаветно описывала всё происходящее, хотя ощущение низкого старта с каждым днем становилось всё явственней. Через несколько месяцев она умерла. Это произошло, как и следовало ожидать, во время игры в «Монополию». Руки ее лежали на столе. На одной покоилась голова, другая тянулась за кубиками. О том, что бабушка не увидела своего последнего результата, внучка сожалеет: там выпало шесть-шесть. Вид издали: деревенский дом. Деревенский и деревянный. Два окна, в каждом – по лампе. Луч света выхватывает из сумрака два лица: дед и бабка, сельские учителя. Проверяют тетради или, там, пишут конспекты завтрашних уроков. Нет, лучше по-другому: в окнах – Деда и Бабик. Так их называли в семье. Бабика придумал Денис. Такое имя поначалу раздражало мать, но потом она распробовала его – и приняла. Каждое лето Галина с братом Денисом проводили там. Соседи смеялись: все едут отдыхать в Сочи, а вы, понимаешь, оттуда – к нам. А мы оттуда – к вам, подтверждали дети. На всё лето. Потому что в Суздальском районе прохладно, а мы в городе Сочи устали от жары. Тоже смеялись. Все в те дни смеялись. Ехали мы однажды в электричке из Москвы во Владимир, пили шампанское, закусывали шпротами, и это было смешно. Раздавались взрывы хохота. Шпроты и шампанское – ну, не смешно ли? Конечно, смешно! Мало-помалу стал смеяться весь вагон. Тут дело было даже не в шпротах и шампанском: кто-то сказал, что всем смешинка в рот попала. Ну, со шпротами и шампанским оно ведь иначе и не бывает. Короче говоря, досмеивались в автобусе Владимир – Суздаль. А подошли к дедовскому дому – там у ворот ржавый экскаватор. Между прочим, много лет стоит. Тоже вроде как смешно. В ковше – земля. Копнуть успел, ну а высыпать – нет. Может быть, некуда было. А может – просто не хватило лошадиных сил: слишком стар, слишком ржав. Всё было похоже на внезапную смерть – как у деда. Поправлял человек забор, потом вскапывал огород. Вскопав, пил чай с лимоном. А потом вдруг взял, да и умер. А Бабик вспоминала, что они с дедом всегда боялись смерти одного из них, хотя об этом никогда не говорили. Просто отношения их были трепетными. Так влюбленные ждут на остановке прихода автобуса, каждый – своего, и понимают, что вскоре уже нужно ехать, но надеются втайне, что автобусы задержатся. И вот приходит чей-то автобус, и один из них уезжает. А оставшийся стоит на ветру под дождем, и крыша остановки, ясное дело, ни от чего не спасает, и вот до чего же ему, оставшемуся, одиноко! Такой остановкой стал для стариков суздальский дом. Здесь жили Деда и Бабик, гласит мемориальная доска. Охраняется государством. Ничего доска не гласит, поскольку ее нет. И ничто не охраняется. Двенадцать лет не могут забрать даже ржавый экскаватор. Бывший экскаватор – на что нам намекает скорбная частичка экс-. Резвился себе какой-нибудь новенький каватор, да укатали, понимаешь, Сивку крутые горки… Я поделился моей находкой с Прохладой, но он только посмеялся: скажите, мол, еще, что экстаз – это таз, который вышел из употребления. Как спросил бы Иван Иваныч: это – смешно? Как бы то ни было, экскаватор находился не на месте. Конечно, можно было куда-нибудь написать, кому-нибудь пожаловаться, и экскаватор уж как-нибудь бы эвакуировали. На какое-нибудь, скажем, кладбище – для машин или даже для человеков. Писать, однако, никому не приходит в голову. Мне кажется, хозяевам дома в каком-то смысле льстило, что у их ворот стоит такой огромный, пусть и ржавый, механизм. В ковше выросли разные неприхотливые растения. Ничего особенного – мелкие синие цветочки без названия. Они украшают и ковш, и всю прилегающую территорию. Присутствие экскаватора некоторым образом свидетельствует о лучших временах, когда здесь что-то копали, а значит, строили планы на будущее. Когда здесь жилось по-другому и копалось по-другому. Приезжали родители, и вечером можно было всей семьей играть в «Монополию». Или читать вслух. Например, Лескова. Или Бунина. А потом этот небольшой хрупкий мир начинает разрушаться. В кино это обычно передается так: все сидят за столом, поют какую-то длинную красивую песню. Может быть, даже грузинскую. И вот сидят они, значит, как у Пиросмани, за длинным столом и поют. И время от времени кто-то исчезает. Где только что сидел человек – пустота. Был – и нет. И место его не занимают, потому что оно было предназначено только для него. Сначала исчез, как сказано, Деда. Потом – брат Денис. За ним – родители. Они остались живы, но развелись и с тех пор как бы исчезли. Потому что, когда расходятся люди, предполагавшие жить друг с другом до самой смерти, они тоже в каком-то смысле умирают. Вырезают из памяти десятилетия совместной жизни, поскольку вспоминать о них теперь не получается. Галина в Суздале бывала редко и в качестве игрока потеряла свое значение. По крайней мере, на постоянной основе. Единственным полноценным игроком оставалась Бабик. Это ко многому обязывало. Нужно было знать все монопольные присказки. Один-один: ваш ход, господин. Два-два: колем дрова. Три-три: сопли утри… Произнося эти магические фразы, Бабик играла за всех. Каждый у нее осуществлял приобретения в соответствии со своим вкусом. Дед выбрал рыболовецкую артель (хватит, понимаешь, ловить удочкой), Галина – парфюмерную фабрику и яхту, Денис – книжное издательство и телеканал. Каждый демонстрировал свойственные ему жесты и даже говорил своим голосом – насколько это было доступно Бабику. Чаще всего выигрывала она. Со стороны противников это не было игрой в поддавки – все играли честно. Сложив ладони коробочкой, трясли ими на манер президента, поднявшегося по трапу самолета: последнее, уже бесконтактное, проявление чувств перед отлетом. Между тем, сквозь вспотевшие от усилия ладони пробивалось рассыпчатое, как в инструменте маракас, бормотание. Когда ловушка открывалась, кубики с тонким костяным звуком выпрыгивали на стол. И бормотание в сжатых ладонях было у нее погуще, и звон кубиков потоньше. Это трудно объяснить. Ничего такого особенного Бабик не предпринимала. Просто есть вещи, которые человек умеет делать лучше других. А еще она стала писать письма участникам игры – живым и мертвым. В письмах живым описывала, понятное дело, то, что произвело впечатление в детстве: для живых ведь главная потеря – детство. Это как отзвуки прошедшего праздника посреди серых и уже, очевидно, нескончаемых будней. Бабик подыскивала слова и буквы, чтобы передать звук, сопровождающий качанье сосен. Еле слышное задумчивое «Ф». Кто-то неутомимый, сидящий в кронах деревьев, произносит эту букву, не останавливаясь ни на мгновение. Так кажется тому, кто лежит на поляне, запрокинув голову, и следит за движением ветвей. «Ф» как «Фаворский». Его картинки сопровождали нас в детстве. Теперь мы знаем, что белый цвет бумаги участвует в формировании рисунка. А в детстве-то думали, что там просто не раскрашено. Думали, оставлены зачем-то пробелы. В письмах мертвым Бабик, напротив, описывала земное настоящее, поскольку их потерей была целая жизнь. Подробно освещались все последние игры, с полным перечнем всех благоприобретений. Письма скрупулезно отражали также изменения в городе – они не так уж велики, но для небыстрой жизни Суздаля являются настоящими событиями. В городской больнице, где Денису (перелом ноги) пришлось однажды лежать, произвели косметический ремонт: из темно-зеленых панели превратились в светло-голубые. Так ведь лучше, правда? Выгоревшую крышу снова покрасили в красный цвет. Летом там по-прежнему прохладно и тихо. Запах лекарств. Особым делом для Бабика стали письма для новопреставленного Дениса. В начале каждого письма она говорила о событиях масштабных. Прежде чем перейти к особо ценимым ею мелочам, ей хотелось дать Денису общее представление о происходящем. Подспудной мыслью Бабика было продолжить образование Дениса – хотя бы в той небольшой степени, которая была ей доступна. В той же степени она надеялась, что кое-что из земной жизни ему удастся постичь и там, где он сейчас. Впрочем, даже относительно места пребывания внука у Бабика не было надежных сведений. Была лишь надежда. Были силы и время. И стойкое ощущение того, что Денис ее – слышит. Она не осталась без награды. Время от времени (нечасто) во сне ей являлся внук. Он входил с веселой улыбкой, как при жизни, и говорил с Бабиком на волновавшие ее темы. Просил передать матери, что напрасно она казнится, поскольку никоим образом не является виновницей его смерти. Да, это был случай, но ведь случайность – это, как выясняется, не до конца познанная закономерность. Денис говорил, что это трудно объяснить: это то знание, которое не поддается словам. Иногда слов элементарно не хватает, соглашается Галина. Их нехватка приводит к пагубным последствиям. Именно нехваткой слов объясняются перевороты, войны и другие случаи недопонимания. Ей кажется, что и семьи разрушаются тогда, когда кончаются слова. Георгий В огромных окнах комаровского дома клубится туман. Часы бьют четыре утра. Стоит середина июля, и уже светло: это еще почти белые ночи. В доме свое, особое, время – тягучее, как жвачка. Что-то среднее между временем и вечностью. Иногда кажется, что это не туман, а время клубится, делая невидимыми кусты, подлесок и гранитные валуны, принесенные сюда ледником. Около четырех часов утра Георгий выходит из дома и пьет этот туман, настоянный на полутора тысячах трав. Майор терпеливо ждет, когда Георгий вернется из своего Зазеркалья, где роль зеркал выполняют стёкла окон. Он всё не возвращается и стоит, по самую макушку скрыт туманом. Георгий. Гоша. На стеклах окон изображены птицы. Эти рисунки призваны предупредить всех пернатых, что здесь пролета нет. Но они всё равно летят – и разбиваются о стекло. Может быть, из-за тумана, а скорее – потому, что панорамные окна – большие, как жизнь, и птицы не могут отличить одно от другого. Они видят то, что хотят увидеть, – пространство для полета – и падают жертвой своей мечты. Лежат на спине под окнами, у самого стекла. На стекле почти каждый день появляются новые пятна от ударов, и количество безмолвных птиц увеличивается. Это не то безмолвие, какого ищет Георгий. Он любит тишину жизни, а не тишину смерти. До расставания Гоша с Галей успели побывать в Суздале. Играли с Бабиком в «Монополию», спали на разных кроватях – как же еще? После его собственного дома дом Бабика казался Гоше местом всего негромкого. Скрип половиц. Перекатывание кубиков по столу. Когда произошел разрыв, первым местом, куда он хотел поехать, был Суздаль. Дом Бабика казался единственной точкой на земле, куда можно было убежать от Гали, не убегая. Он почти поехал. Почти. А потом понял, что это невозможно. Ему стало очевидно, что это всё тот же путь к Гале – только с черного хода. И назад пути не было. Последнюю фразу он повторил несколько раз – и в конце концов нашел ее слишком патетической, может быть, даже театральной: ему стало неловко за нее. И все-таки он не поехал. В качестве действительного члена сообщества монополистов Гоша стал получать письма от Бабика. Кажется, он был единственным, кто отвечал Бабику во всех подробностях. В одном из писем не удержался и рассказал, что произошло у них с Галей. Не удержался… На самом деле особенно он и не удерживался, а как раз-таки наоборот – с самого начала знал, что всё Бабику расскажет. Потом об этом пожалел. В ответе, который последовал мгновенно, Бабик предстала первостатейным бодряком, что бесспорно выражало глубину ее огорчения. На фоне унылой осенней погоды ее бодрячество казалось еще более неуместным. Она говорила, что милые бранятся – только тешатся, что жить в разлуке – хуже муки, и тому подобные вещи. Хотела, чтобы пара как можно скорее воссоединилась. Очень. И пока эта отчаянная переписка продолжалась, всё, казалось, было еще поправимо. Потому что Бабик переписывалась и с Галей, и с Гошей. Она пыталась превратить две переписки в одну, но это не получилось по веской причине: беспросветным дождливым утром Бабик не проснулась. Гонимый сложными обстоятельствами, спустя годы Гоша приехал к Грише и Гале в Петербург. Так сложилось, что Галя поменялась местами с изменявшим ей Гришей. Не сказать, чтобы она прямо спровоцировала Гошу на отношения. Отрицая такое прямолинейное объяснение, Георгий допускает в то же время, что она спровоцировала его непрямо. Если можно так выразиться, почти неумышленно… По сути, там ничего особо и не требовалось – только поднести спичку. Галя это сделала, и Гоша воспламенился всей силой своей первой любви. В воздухе запахло грозой, но гроза, как казалось Гале, обещала быть очистительной. Гриша по утрам отправлялся в институт, Галя – в свое магнитно-резонансное царство, а Гоша оставался дома. От их подъезда, таким образом, одновременно отъезжали два такси. Через пятнадцать минут одно из них возвращалось – Галино. Как бы вспомнила что-то по дороге и развернула машину. – Что-то очень нужни вещь? – на приблизительном русском спрашивал шофер. – Нужни? Важни? Как сказать? – Да как хочешь! Речь идет об ординарном коитусе. О нем вспомнила. Шофер понимающе кивал: – Да, другой раз, понимаешь, весь квартиру перевернешь, а вещь – на столе лежит. Лежит? Стоит? – Зависит от обстоятельств. Такой уж этот вещь. К сексу с Гошей она относилась не без любопытства, но не это было целью ее измен. Наконец-то она обрела возможность отплатить мужу той же монетой. Галя даже не пыталась ничего скрывать. За вечерним чаем она с рассеянным видом садилась на колени к Гоше и по-родственному его обнимала. Таким образом, из всех подозреваемых остается только Георгий Литвин – если, конечно, не считать Иван Иваныча. С одной стороны, о Гоше известно много, а с другой – что, собственно, о нем известно? Что выворачивал куртку мехом наружу – только для того, чтобы показать свою нетождественность Грише? Что, находясь с ним в одном помещении, искал самый дальний угол и там находил успокоение? Итак, перед нами Георгий Литвин, родившийся на два года позже своего брата-близнеца, – это первое. Второе – то, что ему удалось родиться еще и в другом месте. Уже одно это представляет Георгия личностью примечательной. Из всех действующих лиц драмы самым близким майору Чистову был, как мне кажется, именно он. Их обоих интересовало, что такое душа и куда она уходит. Разумеется, в этом пункте интерес не мог не коснуться смерти, ведь только через смерть душа может освободиться от тела. Целью обоих было подготовиться к переходу из жизни в смерть. Но осуществлялась эта подготовка по-разному. Гошу в большей степени интересовало тело. Он посещал спортивный зал, в то время как майор не посещал. Гоша был строен и гордился своим телом, в то время как Чистов… Чистов, скажем аккуратно, не гордился своим телом. Гоша подвергал тело испытаниям жарой и холодом, водой и огнем, развратом и аскезой. Много читал о том, что случается с телом после смерти – некоторые описания настолько неаппетитны, что я не рискую приводить их здесь. Читал анатомические статьи, исследования антропологов, археологов и просто людей, склонных к копанию земли: они всегда что-нибудь находят. Помню, как Ф.С.Прохлада не уставал повторять своим ученикам: трагическое не должно быть ужасным. И правда, в нашей работе много ужасного, но мало по-настоящему трагического. Если быть до конца откровенным, то в полиции всё еще недостаточно думают о душе – в том серьезном смысле, который вкладывал в это майор Чистов. И не только в полиции, кстати говоря. Думают о телах и даже частях тел – о чем угодно, только не о душе. Подозреваю, что многие просто не понимают, как с ней быть. Возьмем Георгия. Гошу. Он не знает, есть Бог или нет, потому что Его не видел. Допустим. Но души' ведь он тоже не видел, а между тем готов признать, что она есть. Почему? Потому что у него есть много чего, что не помещается в убогий материалистический сундук. Например, впечатления, размышления, чувства… С ними этот сундук, видите ли, не закрывается. Потому что с телом после смерти известно, что происходит, – до последней клеточки. А с душой? В беседе с Чистовым Гоша объясняет это так: радость, грусть, мысль, смех, ностальгия, зависть – да мало ли чего еще – всё это дано ему в ощущениях. Где всё это помещается? Подумав, отвечает: – Ладно, в душе. Которой он, напомню, не видел. Его майор и спрашивает: – Значит, вы судите о душе по ее проявлениям? – Так точно, – отвечает Георгий, желая перевести дело в шутку. Только вот майор этого делать не намерен. – Но вы же видите небо и землю, закаты и восходы, автомобиль «Жигули», стиральную машину, брачные объявления – иными словами, весь мир. Вы готовы признать существование души только потому, что она заключает в себе ваши смех и слёзы, но не готовы признать существование Бога, который говорит вам о Себе гораздо больше. – Чистов по привычке тянется к стоящему на столе графину, но тут же отдергивает руку. – Он говорит, если угодно, каждым глотком воды. – Где-то я всё это уже слышал, – бормочет как бы про себя Гоша. – Кто-то, простите, майор, всё это мне говорил. – Такие беседы обычно проводят ангелы. Я не имею в виду себя. Гоша улыбается и мысленно благодарит майора. Майор отвечает ему тем же. Положение наших душ отличается здесь тем, что их беседы могут быть и безмолвными. По моим наблюдениям, мысль, идущая поверх слов, объемнее и точнее. И она лежит ближе к истине. На такую речь в какой-то момент перешел Гоша. Он уже понял, что́ от него требуется: рассказать о том, что предшествовало смерти Григория. Он всё больше осознает, что после того значит вследствие того . Знает от Чистова, что пробелов в жизни на самом деле нет. Точнее, они есть только в представлении современников, но на самом деле пробелы принимают такое же участие в формировании настоящего, как и самые что ни на есть всамделишные события. Его это удивляет и немного даже расстраивает. Ну да ладно… Несколько раз начинал о Грише рассказывать, а оно не рассказывается. Гриша потому что был сложный. Вот он, Гоша, как известно, не любил брата Гришу. Не любил не просто брата-близнеца, а именно Гришу. За вопросом, что здесь имеется в виду, следует пауза. Как бы это лучше объяснить? Было в Грише что-то подловатое. Нехорошо так говорить о покойнике, но тут уж ничего не попишешь. И не исправишь. Мог в кино ущипнуть исподтишка – Гоша орет на весь зал, мать вцепляется в его руку двумя пальцами, как клешней, и шипит ему в ухо. Гоша не хочет вспоминать эти мелочи – ему кажется, что это и его делает мелким. Но самым отвратительным была даже не подлость, а Гришино телесное сходство с ним. Когда в годы их юности Гриша переспал с Галей, Гоша испытал настоящее омерзение. Это было так, будто его собственное тело без спросу отправилось на поиски приключений, встретило Галю и… В ту самую минуту Галина стала ему так же неприятна, как Григорий, и он решил от них бежать. Гоша рассказывает майору об этих годах уже во второй раз, но теперь он говорит о них как Георгий, а не Григорий. Его самого удивляют два этих взгляда на него, причем первый из них отражал чужое мнение. Взгляд изнутри – и взгляд снаружи, и неизвестно, какой правильный. Значит, так. Георгий уехал к бабушке Евдокии в Туапсе. Там он почувствовал себя лучше. Не в смысле этой конкретной ссоры, а вообще – лучше. Наконец-то он остался один. Кажется, это и было его мечтой. Бабушка в счет не шла. Они существовали в разных измерениях, и она ему не докучала. По воскресеньям ходила в церковь. Попробовала было взять его с собой, но он отказался, и она больше об этом не заговаривала. Была счастлива, что внук приехал, и ни в чем не ограничивала его свободу. В один из дней он сам пошел в церковь. Вернулся растерянный и злой. Евдокия не посмела у него что-либо спрашивать, но спросила у священника, не приходил ли к нему ее внук. Тот ответил, что приходил. Потом священника куда-то позвали, и Евдокия его терпеливо ждала. Снимала наплывы воска со свечей, бросала их в деревянную коробку. Вернувшись, священник вспомнил о ее вопросе: – Да, приходил. Сказал, что хочет креститься. Я ему: хорошо, учи на память «Символ веры». Он стоит, не уходит. Не знаю, говорит, верю ли я в Бога. Привет от старых штиблет! Так чего ты тогда хочешь креститься? – спрашиваю. Не знаю, отвечает. Улыбается. Отлично, говорю. Когда будешь знать, тогда и приходи. – Пришел? – спросила Евдокия, чувствуя, что глупеет на глазах. – Нет, конечно. Друзей в Туапсе Гоша не завел и никуда не ходил. Сидел в своей комнате и наслаждался одиночеством. Думал: почему он сблизился с Галей? Ответа не было. Он лишь смутно догадывался, что это как-то связано со смертью Дениса. Точнее, смертью как таковой. Она произвела на него глубокое впечатление. Дениса он особенно не знал, но его потрясли похороны. Покойник лежал в убранном цветами гробу, ничем не отличаясь от того школьника, которого он еще на днях видел на переменах. Казалось, сейчас встанет и пойдет. Но он не встал. Гоша потом думал о нем всё время – о том, что они с Денисом слышали друг от друга только «привет» и что Денис теперь не услышит даже этого. И не узнает ни одной новости. Никакой. И никогда. Вспоминал каждый эпизод того трагического и прекрасного шествия, запах срезанных цветов и аромат ладана, дымящегося в кадиле священника. Другим потрясением Гоши стала на похоронах сама Галя. Она стояла неподвижно. В отличие от матери, на ней не было черного платка. Гоша (дело невероятное!) после похорон подошел к Гале и положил ей руку на плечо. Это было его естественным движением, потому что он видел не только ее горе, но и созвучное ему одиночество. Он почувствовал идущую по телу теплую волну. Галя не плакала и ничего не говорила, но едва заметно прижалась к нему, и это прикосновение было для него не просто волной, а (он мысленно подбирал слова) цунами. Далее нарисовался Григорий – и началась эта странная дружба втроем. Почти каждый день Гоша провожал Галю на кладбище. Иногда они встречались там с ее матерью. Редко: Галя старалась выбирать время, когда не было никого. Могила Дениса находилась в новой части кладбища, где еще не было деревьев. Собственно, это была не могила, а холмик, поскольку примерно год нужно было ждать усадки земли. Вот ведь как, думал Гоша: Денис ходил в театральный кружок, занимался футболом, а теперь ждет усадки в этом голом месте. Деревья когда еще вырастут! Что выросло – трава и цветы. Желтую глину, извлеченную из недр, присыпали черноземом, и Галя посадила там колокольчики. Ее матери виделось что-то более солидное, но Галя сказала, что будут колокольчики. Мать с ней не спорила – не только сейчас: вообще перестала спорить. Колокольчики и в самом деле очень соответствовали Денису. Задумчивая легкость, цвет небес. Гошу успокаивало их качание. В этом движении, лишенном воли, ему виделось что-то вечное. Так показывают могилы в кино: покойного представляют разные там растения на тонких стеблях – его как бы уполномоченные. Качаются, дают понять, что даже там существует своя жизнь и свое движение, просто это другое движение и другая жизнь – в полном согласии с природой. – Человек – он мечется, ищет что-то, чего-то добивается, – майор удачно показывает это руками, – а можно, оказывается, по-другому – внимая дождю и ветру. Под тихий звон колокольчиков. Гоша внимательно следит за жестикуляцией майора. Говорит: – И всё равно… Всё равно. Это не объясняет того, куда деваются многие вещи. Куда из моей памяти уходит число пи? Или, скажем, радость игры в футбол? Вот вы, майор, порой упоминаете о первенстве скелетов на Петроградской стороне. Допустим. Скелетам тоже хочется размяться. И вот они играют. Нога капитана команды А. касается мяча. Мяч летит над футбольным полем, траектория его замысловата, но он влетает в ворота команды Б. Медленно влетает, как в видеоповторе. Пересекает линию ворот… – Так же замедленно за мячом летит вратарь, – майор прищуривается, словно следя за мячом. – Может показаться, что он прыгнул поздно, но это не так. Кончиками пальцев он все-таки выбивает мяч из ворот. – Значит, нет гола? – Вполне возможно. – Или гол? – Как вам будет угодно. – Но ведь мяч пересекал линию? – Пересекал, – улыбается майор, – это несовершенный вид. Может быть, в итоге и не пересек. Эта линия ворот – она, видите ли, такая странная, где-то даже нездешняя. Ее можно пересекать, но не пересечь – это для того, чтобы успел вратарь. Ну, чтобы не было разочарований, понимаете? Чтобы нападающий забил, чтобы вратарь отразил. Одно другому ведь не противоречит. На этой линии нет времени, нет еще и нет уже . А потому, говоря серьезно, нельзя опоздать или успеть. Лишенные времени, события раскрываются, что ли, обретают заложенную в них полноту. – Хорошо управляете словами. – Я иду по краю слов, на самом их пределе, но надеюсь, что хоть что-нибудь мне удалось объяснить. – Майор, вы поняли мои вопросы? – В целом – да. Теперь важно, чтобы вы поняли мои ответы. Только имейте в виду, что какие-то вещи можно выразить лишь в безмолвной беседе. В те годы Георгий видел Галю еще раз. Это произошло, когда он приехал по делам в Сочи. Перед тем как возвращаться в Туапсе, зашел на кладбище. У могилы Дениса увидел Галю. Не удивился. Чувствовал, что ее встретит. Не подготовился. Не знал, что сказать, и молчал, только рукой помахал. Она – ответно. Так они стояли и смотрели на могилу. К тому времени там уже установили гранитную стелу с фотографией. Они молчали, а Денис им улыбался. Гоша испытывал неловкость – сразу за всех. За себя с Галей, не способных найти друг для друга ни одного слова, за Дениса с его портретом – фотографии на памятниках редко выглядят убедительно, а тут это было как-то особенно нехорошо. Гоша хотел что-то сказать, но на первом же слове ему перехватило горло, и слово так и осталось единственным: – Понимаешь… Галя печально кивнула: – Понимаю. Он взял ее за руку и почувствовал, что дрожит. Удавка на шее окончательно затянулась, и по щекам потекли слёзы. Галя прижала его голову к своему плечу и гладила по волосам. Повторила: – Всё понимаю. Потом он поехал в Москву и поступил на психфак. Для этого было несколько причин. Одна из них связана с первоначальным решением Гриши поступать на филологию. Таким образом, Гоша готов был пойти на любой факультет, кроме этого. Другая в конечном счете тоже зависела от Гриши – в том грустном смысле, что Георгий хотел уехать от него – и Гали – как можно дальше. Что же касается собственно психологии, то выбор был до определенной степени случаен. Он однажды прочитал в энциклопедии, что слово психология происходит от греческого psyche – душа. Георгий, так и не решивший своих вопросов, связанных с душой, подумал, что эта дисциплина, должно быть, как раз для него. Но оторваться от Гриши оказалось не так-то просто: в последний момент тот изменил свое решение. Он, оказывается, осознал, что психология ему гораздо ближе филологии. Что это было? Непреодолимая тяга к подобному? Гримаса общих генов? Взаимоотношения близнецов загадочны. Независимо от характера их отношений связи между ними чрезвычайно сильны. Любят ли они друг друга, ненавидят ли – расставание их грозит зияющей неполнотой. Как оказалось, жизнь предложила самое мудрое решение. Григорий и Галина подали документы в Москву и в Петербург. В Москве они не прошли по конкурсу, а в Петербурге – прошли. Потом Галя перевелась на вечерний и устроилась в Первый медицинский институт медсестрой. Складывалось у них там всё непросто, но в Сочи они уже не вернулись. А Гоша вернулся. Отучившись пять лет в МГУ, он не стал оставаться в Москве. В конце концов, сочинские души были ничем не хуже московских. По протекции отца, одного из руководителей сочинской медицины, его поставили заведовать тамошней лабораторией МРТ. Узнав об этом, брату позвонил Григорий. Наслаждавшийся своим одиночеством Георгий звонок заметил, но к телефону не подошел. Григорий позвонил еще раз. Потом еще. Когда стало понятно, что аудиоконтакт невозможен, Григорий брату написал. В письме предлагалось выгодное сотрудничество, которое напрямую было связано с нынешней работой Георгия, а именно – с МРТ. От заведующего лабораторией ожидалось, что он будет выполнять некоторые исследования по заказу Григория. Речь прежде всего шла об отправке в Петербург материалов по часто встречающимся темам. Перечень тем напоминал оглавление разговорника, который, как известно, предпочитает темы насущные. Дом. Работа. Отдых. Всё остальное так или иначе входит в одну из этих тем. Если нужной Григорию темы не находилось, эту тему надлежало поднять – и спровоцировать работу мысли пациента в нужном направлении. Результаты расшифровки следовало посылать в Петербург. Георгий перечитал письмо несколько раз. Ничего сверхъестественного от него вроде бы не требовалось, при этом вознаграждение предлагалось вполне солидное. В Сочи о таком не приходилось даже мечтать. Собственно, Георгий и не мечтал. Просто, когда появилась возможность заработать, он подумал, что эти деньги были бы не лишними. К тому же он понимал, что перейти к прямому игнорированию брата он не готов, да и этот самый брат так просто от него не отстанет. Георгий внимательно взвесил все плюсы и минусы такого сотрудничества. И согласился. Шел год за годом, жизнь Гоши становилась всё более магнитно-резонансной – в том смысле, что работа захватывала его всё больше. В своей сфере он знал уже почти всё и даже (в Сочи так поступали далеко не все) почитывал иностранные журналы по специальности. Через его руки прошли тысячи самых разных голов, и для него не составляло труда вызвать любую из них на заказанную братом тему. Сочинские материалы поставлялись с регулярностью сочинских мандаринов – если не ежедневно, то уж точно еженедельно. В эти годы Георгием было сделано выдающееся открытие в области технологии МРТ. Он не собирался ничего изобретать, но тут, как он впоследствии рассказывал, его просто осенило. Он понял, что смену комбинаций нейронов посредством искусственного интеллекта можно конвертировать в полноценный рассказ. Первым, кому он с этим позвонил, был, конечно же, Гриша. Как только петербургский Литвин понял, о чем речь, он пришел в сильное волнение. На следующий день Гриша был уже в Сочи. Состоялась многочасовая встреча заинтересованных сторон – первая, между прочим, после их драматического расставания. Гриша умолял брата подарить право этого открытия ему. Убеждая Гошу отказаться от открытия в его пользу, он напоминал ему (на случай, если тот забыл), что они братья и близнецы. А также – что он, Григорий, имеет официальный статус ученого, а Гоша – нет. Что по-настоящему дать этому открытию жизнь может только его разработка в научной среде. Он становился перед Гошей на колени и предлагал любые деньги. Гоша реагировал спокойно, но отрицательно. С колен он брата не поднимал, от денег не отказывался и слушал его с интересом. Когда же все Гришины аргументы были исчерпаны, последовал неизбежный вопрос: чего же ты хочешь? Как бы разбуженный этим вопросом, Гоша брату улыбнулся. Глядя ему прямо в глаза, ответил: – Галину. Гриша опешил. – Кого? – Твою жену, – пояснил Гоша. – Которую зовут Галина. – Подожди… – Было видно, что Гриша себя сдерживает. – Давай всё спокойно обсудим. – А что тут обсуждать? Ты мне ее отдаешь или нет? – Разве она вещь, чтобы ее отдавать? – Это мы решим с ней. Я спрашиваю тебя: да или нет? У Гриши задрожала нижняя губа. – Нет… Да… Ты же мой брат… Но как ты себе это представляешь? – Пока никак. Просто напиши расписку. – Тебе недостаточно моего слова? Ты ведь меня знаешь… – Знаю. Именно поэтому мне нужна расписка. Гоша достал из ящика лист бумаги и ручку и положил их перед братом. – Что писать? – На Гришином лице появилась кривая улыбка. Он облизнул пересохшие губы. Быть ироничным у него не получалось. – Форма для таких случаев есть? – Форма – произвольная, – невозмутимо ответил Гоша. – Дату передачи жены указывать? – Дата мне пока неизвестна. Обойдемся открытой датой. Гриша писал расписку в полном молчании. Закончив, протянул ее брату. Тот медленно прочитал и кивнул. – Вот здесь подпиши. А здесь – расшифровка… Жизнь продолжалась – без изменений. Довольно долгое время. Но изменения пришли. События начали разворачиваться так, что Георгий вынужден был лечь на дно. Причиной произошедшего легче всего было бы объявить халатность или, скажем, ненадлежащее выполнение должностных обязанностей и изрядную долю невезения. Насколько я понимаю, главным виновником здесь была все-таки цепь случайностей. Получив заказ на очередную тему («Разлука»), Гоша предложил ее одной малознакомой даме. Ни тема, ни дама не давали ни малейших поводов для волнения. Расшифровка данных МРТ была оперативно отправлена в Питер. Материал был ярким, и Григорий использовал его как иллюстрацию для рассказа о якобы сделанном им открытии. Вот тут-то и развернулся скандал. Дама оказалась женой криминального авторитета, находившегося в бегах. Материал под названием «Разлука» предоставлял информацию не только о душевных метаниях пациентки, но и о месте пребывания ее супруга. Последним в цепи роковых случайностей стало посещение сочинского центра МРТ капитаном Забудько из местного уголовного розыска. В ожидании просвечивания мозгов капитан взял со столика глянцевый журнал, в котором приводился пример использования революционной технологии МРТ. Не дожидаясь анализа содержимого своей головы, капитан бросился в управление. В тот же день криминальный авторитет был арестован. В тот же день пришел и конец спокойной жизни Георгия: ночью в его окно бросили коктейль Молотова. Он не стал искушать судьбу – и вылетел в Петербург. Чтобы его отъезд не выглядел как бегство, он взял с собой лишь небольшую сумку, в которую положил паспорт, деньги и смену белья. Подумав, положил еще расписку о передаче жены. Он мог бы остановиться в гостинице (и, видимо, так бы и поступил!), если бы не Галя… Гоша еще не знал, как будет действовать – и будет ли действовать вообще, но чувствовал, что, вопреки отвращению к брату, он должен остановиться у него. Думал об этом во время полета. Понимал, что если когда-то ему и суждено вернуть Галю, то именно сейчас. Так его появление в квартире и было воспринято Гришей. А может быть, и Галей. Первое время Гоша не предпринимал никаких попыток сблизиться с ней. Но однажды, когда Гриши не было дома, это случилось. Зайдя в гостиную за пепельницей, он увидел там Галю. Полуприсев на подоконник, она курила. Подойдя к ней вплотную, взял ее за руку. Она ответила ему взглядом, полным спокойного любопытства. – Гоша, дорогой, ты меня пугаешь. Сказала без всякого волнения. Улыбалась. Ей было понятно, что рано или поздно к этому придет. По ее представлениям, сейчас это происходило скорее поздно. Спросила: – Ты хочешь со мной переспать? – Да. Она застегнула ему верхнюю пуговицу на рубашке. На подоконнике вибрировал телефон. – А если я не захочу? Георгий помолчал. – Почему, Галя? Она наконец взяла телефон. На дисплее высветилось: «Гриша». – Потому, дорогой, что я – замужем. Гриша бы на это не согласился. – Ошибаешься. Он согласился. И даже подписал бумагу. – Вот как? – Она прикурила новую сигарету. – И что же это за бумага такая? Дарственная? Генеральная доверенность? Акт приема/передачи? Судя по предмету сделки, это должен быть акт. Не говоря ни слова, Георгий вышел из гостиной и через минуту вернулся с листком бумаги. Галя пробежала бумагу глазами. Засмеялась: – Это шутка такая? – Да. Так мы с Гришей шутим. Эти слова он произнес уже в постели. Первое время свои отношения они скрывали. Потом перестали – по предложению Гриши. Потому что невозможно скрыть отношения, находясь в одной квартире. Гриша лишь попросил, чтобы всё происходило в его отсутствие. И всё стало происходить в его отсутствие. Как, собственно, это было и до его просьбы. Как ни странно, это несколько разрядило обстановку. Гоша осуществил свою подростковую мечту. Перераспределение ролей в треугольнике примирило его даже с тем, что ему приходится жить в одной квартире с братом. Галя помолодела душой и телом: на это обратили внимание даже ее коллеги. Кто-то из них спросил, не влюблена ли она, и она ответила, что да, влюблена. Влюблена! Гриша открыл для себя, что Галя может представлять самостоятельную ценность. Самым искренним образом раньше он об этом не догадывался. Через некоторое время из их общей с Гришей спальни Галя перешла в комнату Гоши. Это тоже произошло по предложению Гриши, сказавшего, что передача жены происходит из рук в руки. Гоша тогда заметил брату, что он не только постарел, но и опошлился. – Он всегда таким был, – откликнулась Галя. – Старым и пошлым. – Интересное кино. – Сквозь улыбку у Гриши просвечивала неподдельная злость. – Лишают жены – и заявляют, что я пошляк! Который стоит на пути у двух стареющих эльфов… Хэппи-энда в этой истории не получилось, и возвращение Гали к Гоше к счастью не привело. Просто потому, что каждый возраст имеет свои представления о счастье. Гоша вполне справлялся со своими супружескими обязанностями, но мог бы прожить и без них. Общая постель была ему необходима по нескольким причинам. Во-первых, ему нужно было, что называется, зафиксировать победу над Гришей и создать зримый знак того, что отобранная много лет назад возлюбленная вновь вернулась к нему. А во-вторых… Гоша настаивал на общей постели, потому что боялся спать один. Засыпая, он держал Галю за руку, а без этого – не засыпал. – Чего ты боишься? – спросила как-то Галя. – Я боюсь… – Он долго не отвечал. – Я просто боюсь. Галя заметила, что страх этот иррационален. Гоша согласился. Она надеялась, что, когда страх перейдет из подсознания в сознание, с ним легче будет справиться. И всё же, когда она, случалось, просыпалась, нет-нет да и видела его светящиеся по-кошачьи глаза. – Ты почему не спишь? – Я сплю… Этот мир… По ночам мне кажется, что он вламывается к нам в окна. – Мир – это полдела. Меня больше пугает пистолет Гриши. Гоша улыбнулся: – Представил себе Гришу с пистолетом… Да, он сейчас – самая большая опасность. Палец Гали медленно двинулся по Гошиному лбу – сверху вниз. Переехал на нос и остановился на самом его кончике. Гоша осторожно взял палец зубами. – Я вдруг подумала, что свое время мы упустили, – сказала Галя. – Нужно было тогда, много лун тому назад, как-то иначе действовать. – Как? – Тебе – по крайней мере не уезжать. Ты был сто раз прав, когда уехал, но это была правота без любви. Я ведь совсем тогда сошла с ума из-за Дениса… – Ты обвиняешь меня? – Нет, милый… – Галя смотрела в темное окно. – Иногда вздрагиваю от мысли: а был ли Денис? Поняла вдруг, что не помню его голоса, расстроилась… Я думаю, что мой брат давно истлел. Там уже нет ничего из того, что звалось Денисом. Из материалов дела. Старший лейтенант Ведерников, 22 года. (текст загружен Иван Иванычу) Мне снится, что некоторые из нас гуляют сейчас по комаровскому лесу. Незаметно, как-то даже лениво идет дождь. Гоша вспоминает, что недавно ему приснился прогноз погоды на день, прошедший много лет назад. Галя удивляется. Говорит, что поняла бы, если бы приснилась погода, но прогноз… Сужает глаза: что-то в рассказе этого человека не так. Целует его в нос. Но это именно что прогноз. Он звучит по старому радио, соединяя интонации Малого театра с южным говорком. Хороший прогноз. Жаль только, что он не оправдывается. Начинается дождь, а у нас нет зонта. Мокрые столбы, провода, ограды – капли висят на них серебряной бахромой. Мокрые поцелуи. Гоша: – Вот мы топчем эти дорожки, осознаём, что у нас есть привилегия их топтать… При том, что у покойника ее нет, понимаешь? – Понимаю. И ты не первый, кто это заметил. – Покойник – он связан своей смертью по рукам и ногам, – ты просто представь! А мы тут, значит, важные такие… – И что? Душа майора смотрит на нее скептически. – Ну, как – что? И знают ведь, что через некоторое количество лет их где-нибудь опустят в могилу. Ну, обязательно опустят, по-другому же не бывало! И всё равно ходят гоголем – победители, типа, смерти… Так они считают. – Да ничего они не считают. Просто при жизни они хотят жить, вот и всё. Не вижу здесь криминала. – Да как же можно жить, если есть смерть? – спрашивает Гоша. Галя не отвечает. Какая нелепость. Галины мысли так очевидны, что не нуждаются в произнесении. Как известно, ду'ши порой переходят к бессловесной беседе. Особенно те, которые, что называется, душа в душу. «Да как же можно жить…», – мысленно передразнивает она Гошу. А так и можно. Например, не думать об этом. Не думаем же мы, стоя на эскалаторе, о том, как он устроен. Нажимая на кнопки ноутбука – о том, через какие электронные дебри проходят наши сигналы, – тоже не думаем. Как через секунду оказываются на противоположной стороне Земли. Может, это уже не те сигналы. Может, в пути они переродились и лишь по виду напоминают исходные. Мы ведь не знаем, через что им довелось пройти. – Ввиду богатого жизненного опыта у меня возникают различные вопросы, – раздается голос майора Чистова. – Ну, вот, предположим, в пять лет я летел в первый раз на самолете. Мы сдавали багаж, а рядом с нами стоял человек с раздвоенным носом. Неумеренно, замечу, раздвоенным. Впоследствии я узнал, что это первоклассная примета для опознания. Этот человек тоже сдавал багаж, а потом исчез. Ну, исчез – и исчез, не очень я о нем тосковал. Только спросил у бабушки, где он. Бабушка предположила, что он решил лететь за самолетом. Полет был ночной, я сел в кресло и сразу же заснул. А когда прилетели, мы получали багаж. И тут снова возник этот человек: я опознал его по раздвоенному носу. И он тоже получал багаж, представляете? И я не мог понять, откуда он взялся. Что ли, в самом деле летел следом? Вот так, раскинув руки и вытянув ноги. Для меня это так и осталось загадкой. Человек, которого вроде бы не было в самолете и которого уж не ждал никто, не только приземлился, но и пришел получать свой багаж. А бабушка вскоре умерла. Понимаете? – Не понимаю, – бормочет Литвин. – Мне кажется, он предупреждал бабушку о скорой смерти. Стал несомненным вестником того, что реальность расслоилась и поплыла – по крайней мере для бабушки. Ну, и для меня – тоже. Потому что жизнь моя стала похожа на смерть. – Деформация реальности – это, как правило, знак, – произносит Галина. – Вот только знак чего? Майор смотрит на нее с некоторым удивлением. – Но вот вам еще один сюжет из истории авиации. Разница лишь в том, что тогда я уже не был ребенком. Рядом со мной сидел ничем не примечательный человек. Он спросил у меня, который час. Я ответил: «Без четверти семь». И он умер. Здесь следует пауза, которую прерывает Галя: – Как – умер? Чистов прижимает руки к животу, склоняет голову к плечу и открывает рот. – Примерно так. Ну, понятное дело, начался шум, поиски врача и всё такое. – Нашелся врач? – спрашивает Гоша. – Нашелся. Но этот человек был уже мертв. Вы, конечно, снова спросите, что из этого следует. А я вам снова могу высказать лишь свое предположение. И ничего не сумею доказать. Но вот что мне бросилось в глаза: человек с раздвоенным носом, на мой тогдашний взгляд, не имел ни единого шанса вернуться за своим багажом. Я думал тогда, что он умер. Ну, скажем, замерз в полете. А он жив, курилка. Это при том, что там минус пятьдесят за бортом. Вот теперь будьте внимательны. Моего соседа по креслу в аэропорту ждали… Жена ждала. Встречала, одним словом. Цветы для него приготовила. Мы же такие выходим, полные жизни, – а его с нами нет. «Так где же мой муж?» – спрашивает жена. Тут к ней подходит капитан корабля, прикладывает руку к фуражке и говорит: «Ваш муж сегодня в 18:45 по Москве ушел из жизни». Она побледнела и спрашивает: «Куда ушел?» – «В смерть», – отвечает капитан. И вот я вас спрашиваю: почему человек, с которым я мысленно распростился, снова оказался в поле моего зрения, в то время как тот, кто задал невинный, в сущности, вопрос, ушел навсегда? И тут вмешивается ваш покорный слуга – то есть я, лейтенант Ведерников: – Так вы обратите внимание, господин майор, о чем он спросил, – о времени! А время – это конечность. Конечность же – это смерть. – А ведь лейтенант прав, – говорит Гоша. – Ваш сосед почувствовал, что его время пришло, и решил уточнить это время. Майор Чистов чешет подбородок. – Этот странный рубеж, – говорит он, – между живым и неживым… Именно на нем исчезают чувства, можно сказать – душа. Но главное: я ведь сидел рядом – и ничего не заметил. Не заметил исхода души. Галя едва заметно улыбается. – На этой самой грани мы устанавливали пациентам датчики, но они ничего не зафиксировали. Да что там пациенты и датчики! Ведь многие из нас сами совершили этот переход через Альпы. И что мы, господа, заметили? Не сговариваясь, все отвечают ей хором: – Ни-че-го. – Ну, разве что, – майор потер лоб, – некоторая деформация действительности, о которой сказала Галина Петровна. А еще – какую-то легкость ощутили. По крайней мере, я. Не желая оставаться статистом, я заявляю: – Душа невесома, это медицинский факт. По итогам же проведенного расследования мы можем пока констатировать, что стоим перед загадкой. – Растете, лейтенант, – подбадривает меня майор. – Теперь нам желательно разобраться с этой таинственной гранью между живым и мертвым. Григорий ее переступил на Бармалеевой улице, Гущин – на 11-й линии В.О. Меня, как представителя силовых структур, интересует, в каком состоянии их души покидали тело. Ободренный первым успехом, я задумчиво добавляю: – Не менее важен и вопрос, кто им помог это сделать. И где это будет суждено сделать нам – в каком пространстве и времени? – Вы, лейтенант Ведерников, явно идете на поправку, – негромко говорит майор, – а я, кажется, в противоположном направлении. Что-то никак не могу разбудить свое тело. Может быть, оно слишком большое. Иван Иваныч Времени у нас не так чтобы много, а души, как на грех, успели разбрестись кто куда. Некоторые выписались из больницы, а иные отправились куда-то в поисках новых впечатлений. Как заметил кто-то из присутствующих, самое надежное движение – это, конечно же, движение под конвоем. Другое дело, что оно не всегда уместно и может порождать нездоровые толкования. При этом мы твердо знаем: в случае необходимости каждый из нас появится здесь в лучшем своем виде. Наше общение с Бармалеевым происходит на расстоянии. В установлении контакта свою роль сыграл автор этих строк, будучи, в силу обстоятельств, лицом, в равной степени принадлежащим двум мирам. Или, если угодно, не принадлежащим. На стене загорается плазма. На экране печально мигает лампочками Иван Иваныч. – Вы в Комарово? – спрашивает он голосом народного артиста РФ Игоря Скляра. – Нет, – отвечает майор Чистов. – Там закончился срок аренды. Мы в Сестрорецке, на улице Инструментальщиков. – Кто такие инструментальщики? – интересуется Иван Иваныч. – Те, кто предпочитают инструментальную музыку? Майор Чистов вопросительно смотрит на Гошу. – Да, они играют на монтировках, двуручных пилах и бочках из-под бензина, – разъясняет Гоша. – Есть еще одно красивое название: проспект Металлистов, но улица Инструментальщиков, на мой взгляд, лучше. Мы здесь сидим в коворкинге, что звучит тоже неслабо. Сейчас я наведу на резкость… Иван Иваныч сияет. Гоша – не только достойный, но в каком-то смысле и единственно возможный собеседник Бармалеева: Гоша – его создатель. Анализируя данные МРТ, сочинский исследователь значительно продвинулся в понимании нейронной структуры мозга. Петербургский исследователь Гриша в понимании этой структуры не продвинулся, но сразу же понял вес и значение открытий брата. Именно тогда и состоялся обмен этих открытий на Галю. Тогда же начались работы по созданию Иван Иваныча, и структура его интеллекта основывалась на открытиях, сделанных Гошей. Несмотря на то, что Бармалеев формально принадлежал Грише, развитием ИИ продолжал заниматься его брат. Он писал для Иван Иваныча программы, суть и назначение которых в деталях объяснял Грише. Впоследствии тот делал научные доклады, вызывая восхищение и зависть коллег. Когда коллеги спрашивали Григория о целях дальнейших исследований, он уходил от ответа или молча улыбался. Научная общественность относилась к этому с пониманием: ученый имеет право хранить свои тайны. На самом же деле для Гриши и Гали целью было совершенствование их питомца, движимое их родительскими чувствами. В каком-то смысле – дело домашнее. Для Гриши Иван Иваныч давно уже был человеком. Когда же Гриша однажды задал брату вопрос о целеполагании, тот не задумываясь ответил: – Цель – очеловечение. – Очеловечение – кого? – спросил удивленный Гриша. Гоше хотелось ответить: тебя. Но он сдержался. Сказал, помолчав: – Иван Иваныча – кого же еще? На лице-дисплее Иван Иваныча появляется стеснительная улыбка. – Да, вот, как говорится, решили меня очеловечить… Меня хорошо видно и слышно? – Всё в лучшем виде, Иван Иваныч, – успокаивает его майор. – Удивительно, да? – Робот на мгновение замолкает. – Материальное встречается с нематериальным. Мне и в голову не приходило, что сеть действует и в нематериальном мире. – Что тут говорить? – улыбается Гоша. – Всё зависит от провайдера. Иван Иваныч откашливается. Чистов сочувственно качает головой: – Простыли? – Да какой там – простыл! Откашливаюсь в рамках программы очеловечения. Ну, чтобы естественные, как говорится, были звуки. Я еще много чего умею. Но – не всё. Вот, рядом с вами Гоша сидит – мы с ним пробелы заполняем. По мере сил, конечно. Гоша смеется. Лицо Иван Иваныча озаряется всеми цветами радуги. – И чем же вы их заполняете? – интересуется майор. – А чем придется, – отвечает Гоша. – Когда б вы знали, из какого сора… – Ахматова (Горенко) Анна Андреевна, – уточняет Иван Иваныч. – 1940 год. Гоша благодарно машет Иван Иванычу и поворачивается к майору. – Если угодно, я пытаюсь повторить деяние Божье. В бездушную машину вдуть душу живую, понимаете? И делаю я это путем последовательной инсталляции так называемых пробелов – то есть того, что составляет значительную часть души. – Гоша оборачивается к роботу на экране. – Иван Иваныч, напомните, голубчик, что об этом пишет святитель Лука? – Айн момент… – Несколько мгновений искусственный интеллект пребывает в неподвижности. – Вот… Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Из книги «Дух, душа и тело». Так… «…душу можно понимать как совокупность органических и чувственных восприятий, следов воспоминаний, мыслей, чувств и волевых актов, но без обязательного участия в этом комплексе высших проявлений духа. Бессмертны те элементы самосознания, которые связаны с жизнью духа». Гоша делает Иван Иванычу знак остановиться. – То есть святитель Лука говорит о том, что дух является верхней частью души – а именно тем, что уходит вверх, в вечность. Бо́льшая же часть собственно души остается здесь, на земле. Это, конечно, только одна из версий… Наше общение немного напоминает студенческую лекцию, только я на Литвина не в обиде. В конце концов, мы делаем одно общее дело. Выясняем возможности машины стать человеком. Написал и поежился: звучит довольно жутко. Почему они решили, что для очеловечения достаточно закачать в машину какое-то число расшифровок МРТ? Имею честь быть знакомым с Татьяной Владимировной Черниговской, и у нас с ней общий электрический вопрос: прежде чем включать машину, не стоит ли позаботиться о том, чтобы имелась возможность ее выключить? Вопрос совсем не праздный, потому что выключателя в ответственный момент мы можем не найти. Недавно стали известны случаи бунта машин . Один связан с авторским правом: ИИ подал в суд на человека, опубликовавшего без разрешения синтезированный им, искусственным интеллектом, текст. Машина пыталась обеспечить наиболее комфортные условия для своей деятельности – и из всех доступных ей опций выбрала оптимальную. Другой случай – в чистом виде хоррор: машине пришло в голову (в жесткий, как я понимаю, диск) своего создателя прикончить. И не потому, что такая злая попалась машина. Просто у нее была задача поразить максимальное количество целей. Когда ее одушевленный коллега внес в программу какие-то коррективы, она поняла, что с таким партнером задачи не выполнишь, и решила вывести его из игры. В обоих случаях – ничего, как сейчас говорят, личного. Когда началась эта электронная революция? По историческим меркам – недавно, не более полувека тому назад. Поколение наших отцов. Тоня спрашивает Иван Иваныча, помогли ли ему закачанные фрагменты. Пробелы… Иван Иваныч говорит, что помогли: он научился составлять такие же – в прозе и в стихах. Галя переглядывается с Гошей – очевидно, что они рассчитывали на что-то другое. Тоня заинтригована. Она просит Иван Иваныча прочитать что-нибудь поэтическое. Голосом Иннокентия Смоктуновского Иван Иваныч начинает декламировать стихи. Он снабжает их видеорядом, но этот видеоряд – результат сознательного отбора, а не психической деятельности Иван Иваныча: таковой у него нет. Когда исчезает последний кадр, Тоня хлопает в ладоши, потом еще раз. Ускоряется. К ней присоединяются остальные. Иван Иваныч лучится зелеными огоньками. Кто-то переводит разговор на шахматы. Может быть, даже майор Чистов. Точно – майор, потому что спустя четверть часа он подставит Иван Иванычу первую подножку. Пока же использует шахматы как общую тему. Что вот, мол, раньше казалось, что человек будет побеждать машину на всех полях, в том числе – на шахматных. Да, в машину можно закачать все известные партии, но человек, вы же понимаете, он – существо хитрое, и у него всегда найдется какая-нибудь штучка, которая обрушит незамысловатый компьютер. Вначале шахматисты действительно обыгрывали машину. А потом – потом машина начала обыгрывать шахматистов, причем даже лучших из них. Проанализировав случившееся, эксперты хором сказали: да, шахматисты проиграли, да, вчистую, но, если машина такая великая и ужасная, пусть она выиграет у чемпиона мира. У него, чемпиона, есть неэвклидовы решения, которые машине недоступны. Так сказали эксперты. После этого машина обыграла чемпиона мира, и не одного, потому что ее решения оказались более неэвклидовыми. Когда околошахматная общественность только начинала свое отступление с боями, Гоша уже не сомневался в том, что в любой области, где нужно просчитать варианты, человек машине не соперник. Искусственный интеллект из миллиона вариантов выберет единственно возможный – и сделает это гораздо быстрее человека. Гоша понял, что фундаментальное различие между человеком и машиной состоит не в объеме памяти и не в скорости анализа материала, а в чем-то другом. На вопрос, в чем именно, неизменно отвечает: в одушевленности. – И чем же, – спрашивают собравшиеся, – эта одушевленность отличается от неодушевленности? Смеется: – Тем, что одушевленное имеет душу, а неодушевленное – нет. Разочарованно вздыхают: – Приехали! Ты растолкуй нам… – Что? – смеется. – Спрашивайте! Все надолго задумываются, потому что труднее всего говорить о самом простом. Из невнятного их бормотания понятно лишь то, что разница между одушевленным и неодушевленным им по-прежнему не ясна. Гоша смотрит на них в упор: – А разница между жизнью и смертью вам ясна? – Оборачивается к Иван Иванычу. – Это вам не ходы просчитывать. И вот тут-то майор Чистов задает Иван Иванычу такой шахматный вопрос: – Вы ведь, Иван Иваныч, с Григорием Максимовичем незадолго до его смерти в шахматы играли? Огоньки на лбу Иван Иваныча пляшут как никогда прежде. Он говорит противным компьютерным голосом, каким встретил нас в день нашего знакомства. – Незадолго – это в вашем представлении сколько? – От получаса до часа. При этом вы говорили на последнем допросе, что в момент смерти Григория были в отключке. Верно? – У меня была утренняя зарядка. Чистов раскладывает на одном из столов какие-то записи. Строго смотрит на Иван Иваныча: – Оказывается, даже машины умеют врать. – Ложь – это этическая категория, – бормочет Иван Иваныч, исходя красными огоньками. – Она неприменима к машине. Машина может говорить вещи, не соответствующие действительности, но не лгать. – Ну да, – подхватывает майор, – машина может включить красные лампочки, но не может покраснеть. У меня есть свидетельство, что в 12:15 вы с Гришей играли в шахматы. Об этом он упомянул во время телефонного разговора. Ему звонили из института, и мы установили личность звонившего. Был звонок во время игры в шахматы? Прежде чем ответить, просчитайте все варианты и решите, стоит ли вам вводить нас в заблуждение. – Мне нужно подумать, – сообщает Иван Иваныч. – Примерно три минуты сорок секунд. Майор кивает. – Замечу, что факт игры документально установлен. – Чистов достает протокол и подчеркнуто терпеливо держит его перед камерой. – Это совершенно поменяло картину случившегося. Поверьте: если бы вы были человеком, вы бы сейчас покраснели. – Да, я знаю, что в таких случаях у людей меняется цвет кожи на лице. Кажется, я сейчас перегреюсь… Неожиданно откуда-то всплывает конвоир. Он спрашивает, зачем закачивали в Иван Иваныча все эти истории. Чтобы повысить его эрудицию? Чтобы – что? И тогда слово берет Галя. Привычным жестом заводит прядь волос за ухо и сообщает, что Иван Иваныч был у них с мужем, как… Как поздний ребенок – подсказывает Иван Иваныч. Всем своим видом конвоир демонстрирует, что хорошо представляет себе особенности воспитания поздних детей. Он таких, может, пачками конвоирует. Не имели ни в чем отказа, привыкли, блин, ни с кем не считаться – и вот вам результат. Галина останавливает взгляд на конвойном и продолжает говорить, глядя на него. Постепенно все взгляды обращаются на конвойного, и он медленно втягивает голову в плечи. Я – что? Я – ничего… Но Галя уже смотрит в огромные окна зала и о существовании конвойного, кажется, не помнит. Иван Иванычу досталась их… Как бы это правильно выразить… Вариант: нерастраченная нежность, – отзывается Иван Иваныч. Все, включая Галину, начинают улыбаться. И что ее удивило: в первую очередь это шло от Гриши. У нее сложное отношение к Грише, но она не может этого не сказать: ее муж не жалел времени на совместные посещения музеев и чтение книг – в живописи и литературе он разбирался превосходно. В музыке чуть хуже, но регулярно они ходили и в Мариинку. Муж вел с Иван Иванычем развивающие беседы. Развивающие дух, душу… Вот тут задали вопрос: чтобы – что? Она и сама себе его задавала. И Грише… Он ответил: чтобы металл, из которого сделан Иван Иваныч, расплавить жаром чувств. Чтобы перековать его в человека… В Гришином духе – пафосно и с красивостями, но по сути верно. А потом Гоша посоветовал нам заняться пробелами – самой повседневной повседневностью. Тем, что определяет жизнь, но уходит без следа. – Иван Иваныч… – Тоня выдерживает паузу. – А вы х-хотели бы стать ч-человеком? Шепот по углам стихает. – Нет. Не хотел бы. На этих словах воцаряется идеальная тишина. – П-почему? – спрашивает Тоня. – Мой металлический организм устраивает меня гораздо больше, чем костно-мышечный, человеческий. Он долговечнее, а если и начнет разрушаться, то всегда можно поменять нужную деталь. – Вы морально устареете задолго до того, как рассыплетесь от ржавчины, – неожиданно резко говорит Чистов. – А я, майор, и не собираюсь быть долгожителем. И, уж поверьте, не боюсь умереть. Я вообще ничего не боюсь. И ничему не радуюсь. И меня нельзя обидеть – если сейчас вы намеревались это сделать. У меня просто нет таких нейронов. Гоша протягивает руку в сторону экрана: – Подождите, подождите, Иван Иваныч! Но если вы всё это осознаёте – значит, вы уже вписаны в этот контекст. Если понимаете, чего бояться, чему радоваться и на что обижаться, – значит, вы уже начинаете это испытывать. Иван Иваныч включает улыбку. – Нет, друг мой Гоша. Это знание без эмоций, поскольку эмоции не могут появиться до того, как появится мое Я. А вот этого в обозримом будущем не предвидится. То, что я говорю, – это компиляция тысяч и тысяч текстов, которые вы в меня закачали. Это – попытка выстроить их в соответствии с заданной темой. – А разве вас не увлекают чисто ч-человеческие безумства? – спрашивает Тоня. – Плыть на лодке ч-через океан, восходить на Джомолунгму? Не знаю, что там еще… – То, что вы называете безумствами, для меня – деструктивность. Если угодно, нарушение логики и гармонии. Гоша смеется: – Не обижайтесь, Тоня, но человек на фоне машины выглядит неважнецки. Машина знает своего хозяина и понимает, что он – ее создатель. Человек же своего Создателя никогда не видел. Майор разводит руками. – Я вижу Его каждый день. В каждой травинке. – Ну, значит, все кроме вас, майор, – улыбается Гоша. – А вы, Иван Иваныч, сравнивали роботов и людей? – Сравнивал, но не системно. Машина, например, не собирает богатств, не подчиняет народы – если только ей не дана такая программа. А человек, который знает достоверно, что рано или поздно умрет, до последней минуты обвешивает клиента, борется с соседом за три квадратных метра и пишет доносы на коллег. – Пишут, случается, даже на конвоиров, – доносится из угла. – Полный финиш! Тебя человек сопровождает, о тебе заботится – и ты же шлешь на него телегу! Словно пытаясь пробиться сквозь экран, Иван Иваныч всматривается в говорящего: – Мрачновато всё у вас, у конвойных… – Знаете, что меня примиряет со всем этим бардаком? – конвоир обводит глазами участников беседы. – Что все в конце концов умрут. Самые богатые богатеи, самые хитрожопые дипломаты и самые лютые тираны – все умрут! Все победы и поражения, завоевания и потери – всё в конце концов обнуляется. А представьте, что вся эта антисанитария живет вечно! – Лицо конвоира принимает томный вид. – Знаете, я живу рядом с крематорием. По работе мне приходится там бывать редко: мы конвоируем по преимуществу живых, – но в свободную минуту я там гуляю, потому что вид этой трубы меня успокаивает. А еще… Майор Чистов громко хлопает в ладоши. – Господа! Три минуты сорок секунд уже прошли. – Он машет Иван Иванычу. – Так вы с Гришей все-таки играли в шахматы? Зеленое мигание переходит у робота в красное. Иван Иваныч, если можно так выразиться, меняется в лице. – Играли. Если есть документальные свидетельства, бессмысленно это отрицать… Иван Иваныч говорит это обиженным, почти ноющим тоном. Этот тон пародирует конвоир: – Документальные свидетельства! Бессмысленно отрицать! Эх, машина – она и есть машина… Иван Иваныч регистрирует пародию и переходит на голос артиста Милляра: – А что сделал бы человек? Конвоир пожимает плечами. – Человек? Ушел бы в несознанку. Факты, свидетельства, документы – всё в задницу! Человек в несознанке… – Что здесь важно? – перебивает конвоира майор. – Из этого признания следует, что вы, Иван Иваныч, не были в это время в отключке, верно? Не сомневаюсь, что вы видели смерть Григория Максимовича. Видели ведь? – На этот вопрос я позволю себе не отвечать. Такая вот независимая машина. Знающая к тому же свои права. – Вы понимаете, что с этой минуты становитесь главным подозреваемым? – голос Чистова спокоен, но спокойствие это обманчиво. Это чувствуют все, включая как-то сразу пожелтевшего Иван Иваныча. Глядя на майора Чистова, он говорит: – Хотел бы сделать официальное заявление: Григория Максимовича я не убивал. Из материалов дела. Майор Чистов, 41 год. (текст загружен Иван Иванычу) Каждый день выходишь на открытое пространство, нерадостно названное территорией, и гуляешь там. Были в интернате территория и помещение, два полюса моей тогдашней жизни, или – лучше сказать – нашей, потому что никакой своей жизни у меня тогда не было. Если человека не обретали в помещении, то он, стало быть, находился на территории, и – наоборот… Раньше наш интернат располагался в центре города, но через год мы въехали в новое, только что построенное здание в пригороде. Всё пахло краской, и всё было в строительном мусоре. Примерно полгода мы оттирали полы, окна и стены от пятен краски и раствора. Вы не поверите, но эта наша совместная деятельность вспоминается мной сейчас с нежностью. На территории не было зелени. Никакой. На смеси глины и цемента не росла даже трава. В первый год нам привезли самосвал чернозема, и мы посадили несколько кустов малины и яблони. Зима была холодной, яблони померзли. А может быть, мы их неправильно сажали. Или они были мертвыми уже в час покупки. Первое, что я представляю при слове пустой, это наша территория. Безупречно пустое пространство. Когда же слышу слово помещение, в нос мне ударяют запахи краски, растворителя, хлора и чего-то такого, что не имело названия, – только запах. Он держался в помещении так долго, что я продолжал слышать его, даже когда он уже выветрился. Да, сквозняки… Они преследовали нас зимой и летом, днем и ночью. Не было ни одной двери, ни одной рамы, где соединяющиеся поверхности вплотную прилегали бы друг к другу. Еще чуть-чуть, и я готов был поверить, что в мире ничто ни с чем не соединяется, что любая вещь бежит от всякой другой, как Георгий бежал от Григория. Единственное, в чем нельзя было упрекнуть строителей, так это в отсутствии последовательности. Всё, к чему прикасались их золотые руки, имело образцово кособокий вид. Может быть, поэтому так сложна оказалась борьба со сквозняками. Они были чем-то вроде проникающей радиации и давали о себе знать даже там, где все доступные щели были заткнуты. Где не было вообще ничего из того, что могло бы открываться или закрываться. Сквозняки были всегда и везде. Нет, не везде… Имелся в коридоре один закуток, которого сквозняки почему-то избегали, – небольшой такой аппендикс, ведущий в кладовую. Я открыл его случайно – однажды, когда мне захотелось побыть одному. Что в интернате по-настоящему тяжело – так это невозможность остаться одному… Там я такое место нашел. До сих пор мне это кажется необъяснимым. Ни сквозняков там не было, ни воспитанников, которые порой были мне горше сквозняков. Под потолком горела лампочка, у стены стоял стул… Не у стены даже – у батареи, потому что там, где у стула был зазор между спинкой и сидением (примерно на уровне поясницы), приятно грело. Что еще нужно для чтения? Я любил приходить туда с книгой. Потом, конечно, мое убежище раскрыли. Его даже называли уголком Чистова. Но и тогда оно продолжало оставаться моим. Сидеть-то там мог всего один человек, и этим человеком был я. Помню наших воспитателей – в большинстве своем это были женщины. Усталые, плохо одетые, благоухавшие дешевыми, как я сейчас понимаю, духами. Обладали способностью отключаться от всеобщей суеты и шума. Они смотрели на нас, как смотрят в аквариум: задумчиво и отсутствующе. Никуда не спешили, ничего не ждали. Лиц их не помню: надо думать, были обычные – смешались с похожими лицами и сгинули. Нет, помню, сейчас всплыло: лицо воспитательницы по прозвищу Фауст. Она была то ли из Эстонии, то ли из Латвии, и говорила с легким акцентом. В один из визитов моего отца (вообще говоря, крайне редких) она, увидев в окне самолет, сказала: – За один рейс самолет сжигает в среднем 60 тонн кислорода. – Сколько же лет природа должна восстанавливать этот объем? – отозвался отец. – Об этом лучше не думать, – вывернулась не знавшая ответа Фауст. – Я, это самое, в свое время работал в Каспийском пароходстве… – Он прокашлялся. – Мы всегда думали об экологии. На отца Фауст произвела глубокое впечатление: он был большой любитель обсуждать масштабные проблемы и идеи. У меня таких не было и не могло быть. Может быть, поэтому наше общение с каждым годом осуществлялось всё труднее. Так вот, о воспитательнице: ее называли Фаустом, потому что много лет подряд, выбирая поочередно одну из палат интерната, она читала на ночь воспитанникам «Фауста», на худой конец – пересказывала. За ее приход боролись. Единственное, чем можно было ее купить, это показать томик Гёте, который будто бы прилежно читается. Рассказывать о Фаусте таким детям ей было только в радость. Радост. Без мягкого знака, с раскатистым р . Настоящая радость с тех пор для меня звучит именно так. Из материалов дела. Театралы прошлых лет. (составлено Иван Иванычем) Вспомнить смех, морозы по ночам, И уж если в памяти порыться, — Этот снег, скользивший по лучам Фар автомобильных им на лица. Улетай, как свет далеких звезд, Улетай, их смех, холодной ночью, Восклицанья делавшей в мороз Многоточьем… Многоточьем… Оживал в апреле водосток — Раздавались в водостоке трели. Курс держа на северо-восток, Плыли птицы по небу в апреле. Дальше – лето: заспанный старик Шевелил метлою возле входа, Где, сияя, ели фонари Насекомых тридцать первого года. Проплывал с букетом театрал, Он брегетом щелкал то и дело. Он вчера, волнуясь, выбирал, Что, идя в театр, надеть на тело. Высота пьянила без вина Их, скользящих по небесной тверди. Им светила полная луна, И звучал для них Джузеппе Верди. Так они летели средь огней, Поднимались, соблюдая меру. Знали: в стратосфере холодней, И не выходили в стратосферу. Григорий Я уже говорил, что следствие в лице майора Чистова ставило перед собой ряд больших и малых задач. Когда впоследствии мне пришлось представлять годовой отчет нашего подразделения, я постарался не злоупотреблять цифрами. Когда меня спросили напрямик, выполнен ли план, я также предпочел избегать излишней конкретики. Проведя волнообразно рукой по воздуху, автор этих строк дал понять собравшемуся начальству, что ситуация отличается крайней неоднозначностью. По одним пунктам у нас значительное перевыполнение плана, а по другим, увы, ровно наоборот. От меня потребовали четкого ответа: план выполнен или нет. Не знаю, чем бы всё там кончилось, если бы за меня не ответил полковник Кузнецов. Он сказал буквально следующее: – Предлагаю сформулировать так: план недоперевыполнен. Многие засмеялись, но, когда полковник спросил, кому здесь смешно, в зале мгновенно восстановилась тишина. В протокол внесли формулировку полковника. В конце концов, он здесь был главный. Так вот, важным пунктом плана было расследование гибели Григория Литвина. Все подозреваемые имели возможность (и, что немаловажно, мотив!) совершить преступление. И все отрицают свою к нему причастность. При окончании следствия очень помог Иван Иваныч. К этому моменту что-то в его искусственном мозгу переключилось, и он неожиданно сообщил Галине, что у него есть секретные файлы, которые он не в состоянии ни открыть, ни расшифровать. В итоге за Иван Иваныча это сделал Гоша, причем довольно быстро. Обнаруженные материалы сделали доказательную базу следствия безупречной. Первоначально ни майора, ни меня никто не слушал, потому что у нас не было доказательств. Все улики указывали на Лёлека, и только мощная интуиция майора Чистова не позволила отправить этого человека за решетку. – Интуиция, Егор, – любил он говорить, – это знание без доказательств. Наши доказательства казались многим экзотическими. Ссылки на души участников этой истории поднимались на смех. – Откуда вы знаете, что, оказавшись на месте преступления, сказала Жанна? Ах, вам сообщила это ее душа… Какие, блин, разговорчивые у вас души! – Вас послушать, – негромко констатировал я, – так начиная со дня автокатастрофы всё описанное мной – вымысел. Между тем и майор Чистов, и ваш покорный слуга знали разгадку, еще находясь в «Празднике души»… – Праздник души? – Так назывался приютивший наши души пансионат. – А у нас, – смеются, – записано: Именины сердца . Так вот, когда были вскрыты зашифрованные файлы Григория Максимовича, документально было подтверждено каждое наше с майором слово. Все смешки закончились, когда Георгию удалось расшифровать первый из документов. Это была инструкция по ликвидации его самого и Гали, данная Григорием Иван Иванычу: шаг за шагом была расписана операция по устранению брата и жены. Этот документ написан хорошим языком и мог бы считаться образцовым. В смысле, естественно, языка, а не устранения. Согласно плану, всё должно было состояться во время одной из поездок Гриши на научную конференцию. Желательно (пижон!) во время его доклада: так, чтобы алиби ему предоставляли сразу двести человек. Обычно доклады не совпадают с удобным для убийства временем – по крайней мере, в будние дни. Поэтому заведующего лабораторией интересовали те конференции, которые были запланированы на выходные. Основную роль в убийстве должен был сыграть Иван Иваныч. Стрелять ему предлагалось в височную часть головы или в ухо. Не исключалось и фронтальное поражение. Главным требованием была быстрота действий, чтобы ни один из ликвидируемых не успел покинуть квартиру. Предпочтение было отдано одной из суббот июня, когда Гриша должен был делать доклад в Екатеринбурге. В программе конференции его выступление было поставлено на двенадцать часов по Москве. Если учесть, что в то же самое время звучит пушка в Петропавловской крепости, условия следует считать идеальными. Первого из нейтрализуемых (допустим, брата) можно было бы уложить под выстрел пушки, ну а второй (соответственно, жена) – он был бы деморализован и сопротивления бы не оказал. Всё это было инсталлировано в жесткий диск Иван Иваныча задолго до дня убийства – с тем, чтобы у него было время потренироваться. События, однако, развивались не так, как было предусмотрено планом. Пистолет, купленный Гришей на вещевом рынке, оказался без патронов. Продавец предложил встретиться через неделю и обещал, что патроны будут. Через неделю они действительно встретились, точнее – Гриша увидел еще издали, как гражданина Патронова в наручниках уводит полиция. Гриша не стал подходить ближе. Наблюдал из укрытия, как продавца, сложившегося вдвое, заталкивают в воронок. Испытывал два противоположных чувства: с одной стороны – жгучую радость, что не попался во время полицейской операции, с другой – не менее жгучую горечь, что его собственная операция откладывается за отсутствием патронов. Всё это он рассказывал Иван Иванычу тет-а-тет, не подозревая, что его предусмотрительный воспитанник всё записывает. Доверие Гриши к Иван Иванычу было беспредельным. Он показал ему ящик стола, куда переложил пистолет, и дал ключ. Оставаясь в квартире один, Иван Иваныч разгуливал по комнатам с пистолетом, целился в разные вещи и нажимал на курок. Получалось неплохо. Когда Галя обнаружила в сливном бачке пистолет, Гоше она ничего не сказала – боялась начала открытого конфликта. Тем более, что знала: Гриша трусоват и на стрельбу так просто не отважится. А кроме того, ей не верилось, что этот пистолет будет направлен на них с Гошей. После исчезновения пистолета из бачка Галя позаботилась о дубликатах ключей ко всем замкам в доме и периодически проводила негласную инспекцию ящиков. Мера оказалась не напрасной: через какое-то время пистолет обнаружился в ящике Гришиного письменного стола. И тогда она рассказала об оружии Гоше, который в отношении брата иллюзий не испытывал. Догадаться, кто в этой квартире подлежит отстрелу, труда не составляло. Первым делом Гоша купил «Макаров». В его случае прилагался однорядный магазин с восемью патронами. Продавец предложил купить еще патронов, но Гоша сказал, что ему достаточно. Когда никого не было дома, он взял свой и Гришин пистолеты и ушел на замороженную стройку – опробовать оружие. Сделал там по выстрелу из каждого пистолета. Вернулся в приподнятом настроении, пистолет Гриши положил на место, а свой закрепил в углублении, выдолбленном когда-то для электросчетчика. Во время ремонта счетчик (он был раз в десять меньше прежнего) перенесли в другое место, но углубление заделывать не стали. Оно стало чем-то вроде «утопленного» шкафчика. Там, сложенные в дореволюционные жестяные коробки, хранились теперь старые квитанции и гарантийные талоны на технику. Выбросив старые квитанции из коробки, Гоша положил в нее пистолет и закрыл дверцу шкафчика, которую, в свою очередь, закрывала вешалка. Забегая вперед, скажу, что это объясняет и Гошино вдохновенное сидение под вешалкой. Мы с майором подумали тогда, что он хотел незаметно вынести ноутбук, но сумка с компьютером была лишь отвлекающим маневром. Встречая полицейских, Гоша вдруг осознал, насколько нелепым является этот схрон. Он не сомневался, что пистолет будет обнаружен, как только обыск дойдет до прихожей. Висящие плащи всё норовили разбежаться, и Гоше потребовалось сесть на обувной ящик, чтобы придерживать их за полы. Для того, чтобы за секунду перепрятать оружие, Гоше пришлось полтора часа париться под вешалкой или, по выражению конвоира, «жевать очком обувной ящик». В день своей гибели Гриша пришел домой незадолго до полудня. Подошел к столу и положил – нет, бросил! – на него коробку с патронами. Он сиял. Достал из ящика пистолет. Прежде чем зарядить «Макаров», несколько раз прокрутил его на пальце – так, словно делал это всю жизнь. Вышел в коридор и встал перед зеркалом. Оттуда на него смотрело изображение Гоши. Взгляд – небратский. И все-таки это был ненастоящий Гоша. Можно сказать, недо-Гоша: чего-то в его облике не хватало. Гриша потянулся к вешалке и снял плащ брата. Не отрываясь от зеркала, пропустил руки в рукава. Вот так-то лучше. Гриша было прицелился, но опустил пистолет. Нет. Так получается, что это Гоша ему угрожает. Нужно иначе. Гриша развернул пистолет к себе и скроил страшную рожу. Внезапно ударила пушка. Пока пушечное эхо гуляло по Петроградской стороне, раздался выстрел, прекративший земную жизнь Григория Максимовича Литвина. Он не знал, что оружие заряжено: возвращая пистолеты на место, Гоша их перепутал. Вскоре после этого скрипнула входная дверь: видимо, состояние эйфории помешало Грише ее закрыть. Вошла Жанна – и раздалось короткое ох! Сделала несколько шагов в комнату. Иван Иваныч стоял, потушив все огни. Напоминал прикинувшегося покойником жука. Потом заходил Лёлек. Здесь тоже остаются свои загадки. Главная из них: зачем, засекретив свой телефон, Жанна его туда вытащила? Не от большой ведь, понятно, любви. Если отвлечься от ее вранья о якобы желании установить убийцу, направление для мысли здесь дает синяк под глазом, который Жанна объясняла падением со стремянки, а также присвоение Лёлеком задатка, данного ею для вразумления Гриши. Прямо этого она не говорила, но в одной из бесед призналась майору, что бывали моменты, когда ей очень хотелось упаковать Лёлека куда-нибудь лет на десять. При внимательном изучении материалов всё становится на свои места, и паззл, называемый действительностью, заполняется без пропусков. Появившись в квартире Литвиных, Лёлек использовал грубое выражение, которого даже Иван Иваныч, имевший программу на фене, никогда не слышал. Лёлек забрал из Гришиного кармана бумажник (абсурд) и, поколебавшись, поднял пистолет (абсурд в квадрате). Вызывая его анонимно в квартиру Литвиных, Жанна знала, что если Лёлека и не возьмут непосредственно на месте, то он непременно прихватит что-нибудь с собой. Так оно и получилось. Как это обычно бывает, главное доказательство пришло последним. Это было видео (само)убийства Григория, снятое Иван Иванычем. Робот сказал, что считал этот ролик утраченным, но внезапно наткнулся на его копию. Мне трудно влезть в его искусственный интеллект, и я предложил замять это дело для ясности. Речь идет о двухминутной записи, на которой лицо Григория постепенно (взгляд в зеркало, плащ) превращается в жуткую гримасу, которую мы видели в день трагедии. Всё, как предсказывал Чистов, когда наши с ним души еще состояли в диалоге. Выступая на пресс-конференции, я повторил сказанное мне Чистовым: на широком материале мы рассмотрели случай, когда человек убивает сам себя. Я воспринял это тогда как иносказание, оказалось – нет… Между тем я начал медленно идти на поправку. Последняя наша встреча с майором состоялась за два дня до моего перехода из реанимации в обычную палату. В реанимации оставались только Чистов и Тоня – она упросила медиков оставить ее там. Наши души обнялись, и я поздравил майора с успешно проведенным следствием: – Вы нашли ответы на все загадки! – В частностях – да, но в главном… В главном я не сумел даже поставить вопроса. Теперь придется всё строить как-то иначе. Совсем иначе. Мне уже дали это понять. Предстоит совершенно новая работа. И делать всё придется по-новому, да, я думаю, и жить… – Это как же? – Не выносить ничего за скобки. Понимать, что всё существует в неразрывной связи – великое и малое, буква и пробел. Этот опыт я беру с собой. – Идете на повышение? – Можно сказать и так. – В Москву? – Бери выше. Из материалов дела. Антонина Чистова, 40 лет. (текст загружен Иван Иванычу) Писатель N. на автограф-сессии в городе Хельсинки. И гордый внук славян, и финн… Финнов в зале больше, чем славян: они читают N. в переводе. Мужчины подходят широким шагом, раскрывают книгу и проглаживают ее на развороте. Женщины наклоняются к уху и щекочут его своими локонами. Говорят, что очень ценят его книги. Что он должен почаще приезжать в Финляндию. N. кивает в такт этим негромким речам. Он согласен: надо бы почаще. Рассказывает, как в поезде к нему подходил финский пограничник. Взял его паспорт. Медленно переводил взгляд с фотографии в паспорте на N. – и обратно. Окружающие начали улыбаться: N. был известным писателем. Он тоже улыбнулся. Спросил: – Похож? Финн меланхолично вернул ему паспорт. – Похош. Толко нэ знаю, на ково. Взрыв хохота. N. подписывает книгу за книгой, но очередь не уменьшается. Иногда просят подписать кому-то с финским именем, и тогда дама из местных пишет ему это имя на листочке. Дорогому Урхо с наилучшими пожеланиями. Урхо… Что-то это ему напоминает. Вспомнил: Урхо Калева Кекконен – был такой финский президент. Лыс, как колено, в очках. N. запомнил его потому, что его однокурсник, финн, на студенческих вечеринках ставил ногу на стул и закатывал брючину – высоко, выше колена. Потом просил у него, у N., очки, надевал их на колено и говорил с очаровательным акцентом: Ур-хо Ка-ле-ва Кек-ко-нен. Это всегда было гвоздем программы. К N. подходит русская. Грустна. Молчит. Напоминает Венеру Милосскую, только с руками. Он уверен, что русская: узнаёт соотечественников даже молчащими. Поднимает глаза и несколько раз приветственно моргает. Обоими глазами – он научился этому на Западе. В России такие штуки показывают только актеры, читатели – нет. Мимика многих из них скупа: потому что мороз. N. – весь внимание. Весь – готовность подписать Венере книгу, о чем тут же сообщает ей по-русски. Та смотрит на него в упор, давая понять, что разговор будет вестись на ее условиях. Потом внезапно говорит: – Напишите что-нибудь женщине, от которой уже отказались врачи. А у нее – ребенок одиннадцати лет. Девочка. По щеке статуи катится слеза. – Напишите. А я отвезу ей в больницу. О, Господи! Что же он может написать? Чтобы скорее выздоравливала? Он сам превращается в статую. Сидит без движения и не знает, что делать. А умирающая лежит в палате и не может даже спокойно уйти. Девочка одиннадцати лет. Подписывать книги дальше как ни в чем не бывало невозможно. N. прерывает автограф-сессию. Финская помощница бросает на него испуганный взгляд и говорит стоящим в очереди: – Маленькая техническая остановка. Нужно передохнуть. Растерянно улыбается писателю. С финским акцентом: – Мы писали, мы писали, наши пальчики устали. N. кивает. Вот именно. Быстро и тихо говорит Венере: – От себя сказать не получается. Но есть сказанное человеком поумнее меня. Пишет: «Идеже Господь восхощет, побеждается естества чин». Это Андрей Критский. Покаянный канон. Там, где захочет Господь, преодолевается естественный порядок вещей. Он снова подписывает книги. Окончив, выходит на набережную. Там – дождь, а он забыл в зале свой зонтик. Но так даже лучше. Так слёзы смешиваются с дождем и становятся не видны. Вернувшись в гостиницу, писатель надевает теплый халат и садится за компьютер. Сначала медленно печатает двумя пальцами. Мать, вполне вероятно, вышла замуж за финна – допустим, моряка. Переехала сюда. Моряк ушел в длительное плавание и где-нибудь в Южно-Африканской республике встретил представительницу белого меньшинства – они там красивы. Или наоборот – девушку-шоколадку (эти не хуже). В конце концов, он мог банально утонуть – у мыса Горн, где сходятся два океана и штормы беспощадны. Времени хватило только на то, чтобы подать сигнал SOS. SAVE OUR SOULS: в первую очередь тонущие заботились о душах. Священник, понимая, что на исповедь времени нет, отпустил им грехи. Все. И всем сразу. А корабль пошел ко дну. Девочка сидит под дверью больничной палаты. Ей предлагают лечь в ординаторской, но она хочет остаться здесь… N. задумывается. Закрывает файл. Курсор блуждает по рабочему столу, открывая и закрывая программы. Стоп. «Создание текстов на заданную тему». Его разбирает любопытство. Подмигнув своему отражению в зеркале, N. печатает несколько строк задания. ИИ немедленно начинает решать предложенную ему задачу. На экране, как в волшебной сказке, сам собой возникает текст – строка за строкой. Вариант «Хеппи-энд». Вечер переходит в ночь, но девочка продолжает сидеть под дверью больничной палаты. Ей предлагают лечь в ординаторской, но она хочет остаться здесь. Ждет своего часа – и он настает. По коридору проходит больной олигарх. Он давно заметил эту девочку, а теперь решил с ней поговорить. Выясняется, что у него тот же диагноз, что и у ее матери. Он знает, что в Нью-Йорке испытывают новое чудодейственное лекарство, которое стоит миллионы долларов. Среди прочего оттого оно такое дорогое, что испытания еще не закончены. Это лекарство – что уж тут скрывать – приходится добывать не вполне законным путем. Путем, прямо скажем, подкупа сотрудника лаборатории и взлома сейфа с лекарством. Но оно очень действенно, это лекарство. Растроганный представитель бизнеса узнаёт историю девочки и ее мамы – и решает им помочь. Он дает распоряжение выкрасть лекарства вдвое больше и передает половину больной. По ходу дела выясняется, что олигарха бросила жена (не верила в его выздоровление), и он женится на матери девочки. Заключительная сцена: яхта на фоне Лазурного Берега. Все уже здоровы и наслаждаются жизнью, только у олигарха слегка дергается веко, и виски его посеребрила седина. Пессимистический вариант N. смотреть уже не стал. Выделил написанное машиной и нажал на delete . Подошел к окну, выходившему на церковь. Судя по архитектуре, русскую. Хрустнув пальцами, снова сел за компьютер и открыл новый файл. В больничном коридоре сидит девочка. Сейчас неурочное время – приходится ждать. Проходившая мимо сестра дает ей конфету. Из палаты, где лежит ее мать, появляется врач. – Можешь зайти, – говорит он девочке по-фински и целует ее в лоб. Она встает – в длинном, не по размеру, белом халате – и деревянной походкой направляется в палату. На стуле остается конфета. Мать улыбается, чтобы не испугать ее своим видом. Она говорит дочери, что всё будет в порядке… Если же не всё будет в порядке, то приедет бабушка – из Вышнего Волочка. Лежит, оплетенная трубками и проводами, мысли ее путаются. – Хочешь в Вышний Волочек? Девочка пожимает плечами. – А чего же ты хочешь? – Быть с тобой. Мать поднимает глаза на пакет с физраствором, укрепленный на штативе, и говорит девочке: – Пойди, скажи медсестре, что капельница закончилась. Девочка выходит, линии лица больной ломаются, она рыдает в подушку. N. думает о том, что посреди рутинной жизни стал свидетелем вселенской трагедии. Не война, не землетрясение – расставание двух любящих друг друга людей. Их разделит то, что один из них умрет. Превратится в неживую материю. Неужели они не встретятся? Встретятся, конечно. Иначе зачем тогда их любовь? Она не даст им потеряться. Кто эти женщины? В какой степени они реальны, а в какой – плод его фантазии? N. где-то читал, что за реальность и фантазию в мозгу отвечают одни и те же нейроны. Из этого следует, что различие между правдой и вымыслом – мнимое. Вымысел – это тоже реальность. И наоборот. Слишком уж они переплетены. Девочка возвращается с медсестрой, и женщина им улыбается. Берет дочь за руку. Они вспоминают поездку в Венецию – были там несколько лет назад. Точнее, проживают ее, как в первый раз. Десятки гондол, привязанных к сваям, покачиваются у площади Сан Марко. Плеск воды о днища напоминает аплодисменты. Кому они предназначены? Создателям этой красоты, чьи кости давно истлели? Туристам, за чей счет всё здесь существует? Городу, связь которого с реальностью всё менее очевидна? Нужно думать, всем понемногу. Стоя на мостике, переброшенном через канал, мать и дочь наблюдают, как прямо у дома швартуется катер скорой помощи . Из дома выводят старуху и помогают ей взойти на катер. Ее лицо благодарно отражает цвета мигалки. Щурясь от света мощной лампы, она машет кому-то невидимому. Две женщины – маленькая и большая – машут ей в ответ. На всякий случай. Девочка прижимается головой к руке матери. – Мы расстаемся с ней навсегда? Мать щурится от ярких огней. – Не обязательно. Катер заводит мотор и включает сирену. Прожектора подсвечивают два водяных крыла, развернувшихся по оба борта. Запах воды, гниющих водорослей и бензина. Запах счастья – они будут помнить его до самой смерти. А может быть, и после. – Как ты думаешь, она махала нам? – спрашивает девочка. Мать целует ее в лоб. – Я этого не исключаю. – Если – нам, то почему? – Потому что надеется на встречу.