Когда в четвертой главе я описывала начальную стадию роста городов, я опустила вопрос о том, как экспортная продукция впервые появляется в городах-эмбрионах. Также без ответа остался вопрос, как в городах-эмбрионах появился рынок для первых товаров на экспорт. Эти вопросы имеют важное значение. В любом городе-эмбрионе должен быть растущий рынок для первых экспортных товаров — в противном случае местная экономика не сможет развиваться и генерировать новую деятельность, связанную с экспортом.

Определенно, первые города возникли в странах, занимавшихся преимущественно сельским хозяйством, и по отношению друг к другу являлись клиентами. Сначала, по всей видимости, происходил только обмен природными ресурсами, имевшимися на их территории. По мере развития обмена товарами развивались локальные экономики этих городов. Процесс происходил постепенно, очень медленно, как и увеличение импорта товаров с близлежащих территорий. Затем между первыми городами-эмбрионами, вероятно, начался обмен какими-то изделиями местных мастеров-ремесленников. В конце концов в городах, ввозивших товары, импортируемые кустарные изделия стали замещаться местными, то есть в маленьких поселениях доаграрного периода могли происходить взаимные экономические заимствования. По-видимому, таких случаев замещения импортируемых изделий было много. Затем, после замещения сельскохозяйственным производством ввозимого извне продовольствия, получаемого охотой и собирательством, и бурного (на протяжении некоторого периода времени) роста городов, становление новых городов уже не было стихийным, а и их первоначальное развитие — столь медленным. На этом этапе новые рождающиеся города стали выходить уже на готовые растущие рынки и сбывать свою первую экспортную продукцию в более старых городах. Так же, как и сейчас, в те времена более старые города были растущими рынками для первых экспортных товаров городов-эмбрионов. Попробуем проследить во времени эти связи, чтобы понять, как на рынках более старых городов зарождалась экономика городов новых.

Лондон был растущим рынком, предоставлявшим возможности для экспорта первой продукции многим молодым городам — от Нью-Йорка до Гонконга. Иногда лондонский рынок помогал оживлять застойные города. Копенгаген, например, в начале XX века был бедным, находящимся в стагнации городом, и Дания была тогда одной из самых небогатых стран мира. На протяжении семи столетий голод и болезни сохраняли численность населения страны неизменной. Время от времени между периодами затянувшейся нищеты случались благоприятные моменты, когда рынки Любека или Амстердама закупали датское зерно, лошадей и волов. Но прибыль была временной; на ее основе не могли появиться новые рабочие места, новые потоки датских товаров на экспорт (торговлей занимались сельские землевладельцы, установившие свою монополию на торговлю в портах, поэтому ни для кого, кроме этих землевладельцев, не было никаких экономических возможностей). В XVIII веке Дания утратила большую часть даже этой рудиментарной торговли из-за возрастающего потока более дешевой голландской и английской сельхозпродукции, поэтому народ в стране был на грани голода.

Дания могла выпускать продукты питания в больших количествах, но этого не происходило из-за отсутствия в стране описанного выше процесса роста городов. Не действовал механизм, посредством которого экономика могла бы развиваться. Затем, во второй четверти XIX века, бурный рост Лондона и значительные изменения в структуре его импорта дали шанс Дании. Вновь датские продукты питания стали пользоваться спросом, и на этот раз их перерабатывали главным образом в Копенгагене и отгружали через Копенгаген. И, наконец, новой возможностью для роста города грамотно воспользовались. Начав с этих поставок для торговли и переработки, город стал генерировать новые товары на экспорт — это продолжается и по настоящее время. В короткий период Копенгаген начал производить на месте многое из того, что ранее импортировал. Произошли изменения в структуре импорта, и сам город стал растущим рынком по отношению к сельскохозяйственным районам Дании и многим другим местностям.

Экономическая экспансия на запад Соединенных Штатов традиционно описывается как сельское переселение. На самом деле это движение было связано с основанием десятков поселков, очень быстро превратившихся в города. Этим городам на начальном этапе их роста трудно было найти растущие рынки для первого экспорта среди хижин бедных пионеров и поселенцев. Они находили свои рынки — и тем самым экономические резоны своего существования — в старых городах Восточного побережья и за рубежом. Сельский Запад, в свою очередь, находил рынки в городах Запада.

Иногда старые города Востока и Европы предлагали свои развивающиеся рынки приграничным городам-эмбрионам, находящимся от них на небольшом расстоянии. Именно так Детройт нашел развивающийся рынок для своей муки, отправляемой на экспорт. Муку везли, главным образом, в Вест-Индию. Но причина экспорта муки из Северной Америки в Вест-Индию, где спрос на нее продолжал расти, была в том, что для последней Англия была рынком сбыта такой продукции, как лайм (потребляемый британскими моряками), ром и скипидар. Эта особая, «треугольная» торговля, как ее тогда называли, с Вест-Индией в качестве одного из углов, дала жизнь многим американским городам, начиная с колониальной Филадельфии. Но за этой торговлей стояли важные изменения в структуре импорта и расширяющиеся рынки в английских городах, особенно в Лондоне.

Произошедшие в шекспировскую эпоху эффективные изменения в структуре огромного лондонского импорта упредили даже высадку пилигримов в Новой Англии. Самасет, вождь индейцев, поразивший первых поселенцев обращением к ним на ломаном английском, уже летом рыбачил вместе с английскими моряками недалеко от Кейп-Кода, и рыба, скорее всего, предназначалась для рынков Лондона. Самасету очень хотелось добыть для своих людей стальные топорики. Очевидно, английские рыбаки отказали ему в этом. Индейцы надеялись, что новый маленький поселок в Плимуте станет для них тем местом, где они смогут достать топорики. Так и случилось. По прошествии первых трудных лет Плимут рассчитался со своими долгами за атлантический переход и за купленные в кредит запасы продукции и продолжал процветать благодаря растущему рынку Лондона, куда экспортировали бобровые шкуры (приобретаемые в основном у индейцев) и обшивочные доски. Эти доски, в большом количестве производимые в Плимуте и в только что родившемся Бостоне, должно быть, стали пищей для Великого лондонского пожара.

Конечно, и сам Лондон был когда-то «эмбрионом», далеким от того, чтобы являться растущим рынком для других, и не мог начать свое развитие как город, пока не нашел развивающиеся рынки для своих первых товаров на экспорт. На протяжении скрытых от истории лет между падением Рима и появлением в конце X века первых средневековых городов Лондон, вероятно, был неразвитым торговым поселением. Беда[26] описывал его в VIII веке как «ярмарку для выходцев из разных стран, добирающихся туда по морю и по суше». Скорее всего, торговля была сезонной, как в датском Драгоре[27] и примитивных балтийских портах того времени, где, вероятно, обменивали меха и минералы, но только в определенное, установленное обычаем, время года. Граница между бартером и захватом часто была условной для людей, странствующих между поселениями, и, должно быть, они ее часто пересекали. Вероятно, основным товаром, обмениваемым в Лондон, была соленая рыба. В VIII и IX веках торговля между поселениями, скорее всего, походила на торговлю между ранними городами: небольшая по объему, едва заметная, состоявшая из обмена какого-то количества природных ресурсов, чаще всего необработанных.

Насколько медленным был бы рост европейских торговых поселений, в том числе и Лондона, если бы они, подобно ранним городам, оставались рынками лишь друг для друга и окружающего сельского мира? Это вопрос, на который нет ответа, как нет ответа и на вопрос, превратились ли бы когда-нибудь эти рудиментарные точки торговли в города. Драгор, например, не превратился. Но к счастью для экономики Европы, у этих торговых поселений в VIII—IX веках появились возможности первоначального развития, как у ранних городов, притом что старых городов — растущих рынков для их продукции не существовало. Но в X—XI веках Венеция была бурно развивающимся городом с обширным рынком материалов с севера и запада Европы. Именно этот рынок сделал возможным последовавший относительно быстрый экономический рост Европы. Венеция нуждалась в материалах, таких как кожа (и особенно цветная дубленая кожа, которую обрабатывали в поселке Кордова в Испании); олово, часть которого, вероятно, везли через Лондон; фризийская одежда из Фландрии; шерсть, доставлявшаяся как через Лондон, так и через многие другие торговые склады; вино и шерсть из Парижа и его окрестностей; меха из Германии и Московии; янтарь, древнее природное богатство Балтии. Часть этой торговли осуществлялась по принципу треугольника: Лондон, например, поставлял рыбу в удаленные от моря маленькие растущие городки Европы; Кордова поставляла часть выделанной кожи на растущий, в то время небольшой, рынок Лондона[28]. Но за всем этим стоял стремительно развивающийся рынок Венеции, с меняющейся структурой импорта. Торговые пути простирались через порты и склады северной Италии на север и запад континента, через Северное море и Балтику на восток, по ним в X веке ходили бродячие купцы.

Но, конечно, и Венеция в свое время не была растущим рынком для городов-эмбрионов, и тогда для окружающего сельского мира она сама являлась городом-эмбрионом. Где же Венеция нашла для себя развивающиеся рынки? Бедные, обитавшие на болоте, питающиеся рыбой и, возможно, скрывающиеся от преследования венецианцы в V—VI веках собирали соль. И Константинополь, видимо, стал первым значимым и обширным рынком, на котором они смогли продать свою соль, а также древесину. Венецианские купцы вели торговлю со старыми исламскими городами и продолжали ее на протяжении долгого времени, хотя вся остальная часть европейского христианского мира считала торговлю с неверными постыдной.

Константинополь, который Венеция нашла для себя в качестве рынка, не всегда был таковым. Когда-то и ему нужны были развивающиеся рынки в более старых городах. Его городами-клиентами — не только в сфере услуг государственного управления, перенесенного из Рима в Константинополь (ранее бывший небольшим старым городком Византии), но и в коммерческой деятельности — были другие города Римской империи. Для некоторых из них Рим стал первым развивающимся рынком. Другие города были старше Рима, но в некоторых из них экономика находилась в упадке. Ее оживлению способствовали изменения в структуре римского импорта, так же как на Копенгаген благотворно повлияли смещения в структуре импорта Лондона. Рим являлся громадным рынком для ввозимой продукции, до недавнего времени самым большим в мировой истории. «В три его порта — Остию, Портус и склады ниже Авентина, — писал Каркопино[29] в своем труде «Повседневная жизнь Древнего Рима», — потоком прибывали товары: черепица и кирпичи, вино и фрукты из Италии; зерно из Египта и Африки; масло из Испании; оленина, лес и шерсть из Галлии; соленое мясо из Бетики; финики из оазисов; мрамор из Тоскании, Греции и Нумидии; порфир из Аравийской пустыни; свинец, серебро и медь с Пиренейского полуострова; слоновая кость Сирта и Мавритании, золото Далмации и Дакии; олово с Касситерид; янтарь из Балтики; папирус из долины Нила; стекло из Финикии и Сирии; восточные товары; ладан из Аравии; специи, кораллы и драгоценные камни из Индии; шелка с Дальнего Востока».

Какими потрясающими и частыми должны были быть эпизоды замещения импорта и изменения его структуры в Риме, чтобы возник такой поток! Мы можем получить слабое представление об их значительности, просмотрев список кораблестроителей на Пьяццале-дель-Корпорациони в Остии: очевидно, что они перенесли работу поближе к рынку, подобно тому как это делали люди, основавшие филиалы своих производств в Лос-Анджелесе. Как пишет Каркопино, это были строители из Александрии, из Нарбонны и Арля в Галлии, из Кальяри и Порто-Торрес на Сардинии, из Картахены, Гиппон-Диарритуса (современной Бизерты), Курбиса (теперь Курба), Миссуа (сейчас Сиди-Дауд), Гумми (сейчас Бордж-Цедрия), Мусливиума (ныне Сиди-Рекане) и Сабраты.

Не только в Риме, но и во многих других городах Римской империи шел процесс импортозамещения, и, как это случается и в наше время, многие из ранее ввозимых товаров начали экспортировать. Русский историк-классицист Михаил Ростовцев рассказывает в книге «Рим» о глиняных сосудах с восточным рисунком, распространившихся по всему романскому миру. Сначала их ввозили в Италию из Греции и Малой Азии. Но не позднее I века до н. э. эти изделия были замещены и, пользуясь особым спросом в итальянских городах, стали предметом экспорта, особенно на севере Италии. «В I веке нашей эры южная Галлия вступает в конкуренцию, — продолжает Ростовцев, — во второй половине века производство передвигается дальше на север и во II веке достигает Рейна. Теперь эти сосуды завоевывают не только северные и северо-восточные рынки, но также и Италию; и в то же самое время в Малой Азии начинают изготавливать сосуды на основе тех же моделей для южных и юго-восточных рынков. Во II веке нашей эры все провинции, как на востоке, так и на западе, стали выпускать в огромных количествах фаянсовые лампы, которые когда-то были монополией мастерских северной Италии… Несомненно, местные копии изделий из крупных отраслевых центров появляются повсюду».

Так же, как это происходит в наши дни, города, не производящие новые виды экспорта, экономически проигрывали вследствие замещения импорта в городах-клиентах, несмотря на то что на протяжении веков решительного замещения импорта в романском мире вся экономика быстро развивалась. Но в этот период греческие изделия, когда-то широко распространенные, почти полностью исчезли с мировых рынков. В городах Греции больше не создавали новых товаров на экспорт; начался этап застоя.

Во II веке нашей эры, когда богатство империи, казалось, достигло своего апогея, почти повсеместно наступила зловещая стагнация и темпы развития городов снизились почти до нуля. «Ничто больше, за исключением доступных немногим изделий роскоши, не находит спроса на отдаленных рынках», — пишет Ростовцев о позднем периоде империи. Это означает, что в городах новые виды деятельности не добавлялись к имеющимся, что не производились новые товары на экспорт. И в города-клиенты больше не завозились новые значимые импортные товары, которые бы впоследствии замещались. Деятельность в центрах затухала, и большие механизмы экономической жизни со скрежетом остановились[30].

Но давайте вернемся во времена, когда в Риме период полной стагнации и экономического распада еще не наступил. Когда Рим был городом-эмбрионом, нуждавшимся в растущих рынках для сбыта своего первого экспорта. В те времена, когда Рим был еще маленьким пастушьим поселком на холме, у этрусков было около десяти процветающих городов на севере. Три самых древних из этих городов находились на Тирренском побережье; те, что появились позже, — в удалении от моря. Как можно предположить, эти города торговали друг с другом. Они, без сомнения, торговали и с более старыми городами Финикии, Кипра и Ассирии, с Урарту, некогда богатым городом-государством вблизи горы Арарат в Малой Азии. Те этрусские города стали первыми клиентами Рима, его первыми рынками, имевшими какую-то значимость. Как случилось, что они предоставили свои обширные рынки Риму? Я подозреваю, что это началось с процесса замещения импорта. Некогда, к примеру, они импортировали металлические изделия из Урарту и, возможно, из других городов тоже. Но впоследствии этруски сами научились искусной обработке металла. После разработки месторождений вблизи своих городов они стали выполнять более сложные операции по добыче железной руды на близлежащем острове Эльба. Когда у этрусков произошли изменения в структуре импорта, их города, по-видимому, стали обширными рынками для тех материалов, которые ранее они закупали в гораздо меньших количествах или совсем не закупали. И именно тогда Риму, скорее всего, удалось воспользоваться первыми экспортными возможностями. Но какие конкретно товары или услуги мог поставлять Рим? По моему предположению, кожу и шкуры животных. У Рима, когда он еще был городом-эмбрионом, сложилась хорошая репутация центра обработки и поставок шкур животных. Латинское слово «деньги» — pecunia — происходит от слова «скот» — pecus.

Я утверждаю, что у каждого города есть прямая экономическая родословная, конкретное экономическое происхождение от одного или нескольких более старых городов. Новые города не возникают стихийно. Искра экономической жизни передается от старых городов к новым. Она и и сегодня живет в городах, чьи предшественники давно рассыпались в прах. Вряд ли Нью-Йорк берет свое начало от канала Эри (который является не более чем артефактом Нью-Йорка), скорее он является прапрапраправнуком Урарту, и его происхождение можно проследить через Лондон, Венецию, Константинополь, Рим, а также Ветулонию или Тарквинию, старейшие из этрусских городов. Эти жизненные связи, иногда почти неуловимые, но не разорванные, уводят нас в далекое прошлое — в города Крита, Финикии, Египта, Инда, Вавилонии, Шумерии, Месопотамии, и еще дальше — к самому Чатал-Гюйюку и его неизвестным предкам.