Бойцов десантного батальона майора С. П. Маслова в 260-й отдельной бригаде морской пехоты отличали по значку парашютиста на груди да еще по флотской молодцеватости. Про таких в народе говорят: «Парни как на подбор». Молодые, бодрые, физически крепкие, спаянные в боевой коллектив, они выглядели так, что, казалось, любая задача им по плечу.
Большинство из них прошли суровую школу непрерывных боев. Одни с первых дней войны сражались на Моонзундских островах и полуострове Ханко, защищали Таллин, остров Осмуссаар; другие сражались под Лугой, Пулковом и Невской Дубровкой. Собранные в один батальон, они стали побратимами, породненными единством цели и безграничной любовью к Родине.
Сформировался батальон в начале 1942 года в Ленинградской области. Костяк составил отряд моряков-автоматчиков, прибывших с Ханко. В свое время об этом отряде добровольцев, которым командовал морской артиллерист — легендарный герой Ханко капитан Б. М. Гранин, знали многие. В тяжелом 1941 году именно Ханко являлся тем участком огромного советско-германского фронта, где фашистам не удалось продвинуться ни на шаг. Наоборот, моряки-ханковцы сами захватили у неприятеля 18 островов. В этих дерзких операциях и прославился отряд капитана Гранина. Когда гранинцы стали основой нового формирования — батальона парашютистов, командир вернулся в родную ему морскую артиллерию.
Батальон возглавил майор Степан Петрович Маслов, также участник обороны Ханко. Гранинцев он принял под свое командование с радостью. Новое же пополнение комбат отбирал лично, с глазу на глаз беседуя с каждым бойцом и безошибочно определяя, годен или не годен собеседник для десантного батальона.
Парашютное дело комбат знал досконально. Еще в середине 30-х годов лейтенант Маслов стал помощником командира роты формируемой воздушно-десантной бригады. Этот новый род войск только зарождался. Ни у кого опыта не было. Молодой командир с охотой и старанием осваивал новую, сложную профессию десантника. Прыгал с парашютом. Со временем научился искусству десантирования ночью, с различных высот, в любых погодных условиях. Его заметили. Он стал командиром роты, коммунисты приняли его в свои ряды.
Всякое новое дело кажется особенно сложным. Бывшему саперу мастерство десантника давалось тоже нелегко. Побеждали упорство и настойчивость да еще трудолюбие, которому он приучился с детства. А оно не баловало Степана.
Рано лишившись отца, он с 13 лет батрачил на местных кулаков. В 18 лет Маслов ушел из родного дома. Сначала рубил лес на станции Тосно, а затем плотничал в Саблине (под Ленинградом). Вечерами учился, много читал. Свою дорогу в жизни прокладывал сам.
В октябре 1930 года Маслова призвали в армию. Военная жизнь своим порядком и четкостью полюбилась ему. После первого же года службы он подал рапорт с просьбой направить его на учебу в военное училище. Окончив в 1934 году Киевскую объединенную военную школу, С. П. Маслов стал командиром саперного взвода. Вскоре он получил назначение в воздушно-десантные войска.
Тревожное это было время. Уже полыхало пламя войны в разных уголках земного шара. Подстрекаемые мюнхенскими миротворцами, фашисты перекраивали карту Европы. Неспокойно стало и у границ нашей Родины. Вскоре начался советско-финляндский конфликт. Старший лейтенант Маслов добивается назначения на фронт. В должности начальника штаба 124-го отдельного инженерного батальона Краснознаменного Балтийского флота он получает боевое крещение. За отличие в боях Маслову досрочно присваивается звание капитана. В характеристике, подписанной командиром батальона 13 апреля 1940 года, отмечаются его волевые качества, энергия, решительность, инициативность и организаторские способности. Особо была подчеркнута весьма хорошая практическая и специальная подготовка молодого капитана.
После окончания советско-финляндского конфликта батальон, в котором служил Маслов, дислоцировался на полуострове Ханко. Саперы строили укрепления, устанавливали морские дальнобойные артиллерийские батареи, вырубали в скалах складские помещения, лазареты, командные пункты. Нужно было спешить — грозовые тучи войны уже нависли над нашей Отчизной.
Начальника штаба видели на всех участках стройки. Его знали и любили за умение быстро решать сложные вопросы, за общительность и веселый нрав.
Вскоре на Ханко из Смоленщины переехала и семья Маслова. 27 марта 1941 года родился мальчик. Так как событие это совпало с днем рождения С. М. Кирова, сына назвали Сергеем. Счастливые родители и не подозревали, что менее чем через три месяца в их жизнь, как и в жизнь всех советских людей, ворвется война.
15 июня 1941 года Маслов с семьей уехал в отпуск к родным. В первый же день войны он уже в своей части. Сколько детей, подобно Сергею Маслову, выросли, так и не успев ощутить тепла сильных отцовских рук! В жестоком бою отстаивали их отцы свободу и честь Родины, жизнь и счастье советских людей, все достижения человечества, саму цивилизацию от варварства и дикости фашизма. Это было их долгом, стало их назначением, их отцовской заботой о будущем детей своих.
29 августа 1941 года С. П. Маслов писал сестрам в Ленинград: «Я жив-здоров. Живу на войне. Фашистов бьем так, как положено бить балтийцам… То, что потребуется от нас, мы будем выполнять с честью». Жене просил передать: «Пусть не волнуется… После победы все найдем — и жизнь, и веселье, а сейчас нужно все отдать для того, чтобы разгромить заклятого врага». Таков был комбат десантников.
А сами десантники в большинстве своем были так молоды, что им вообще не довелось испытать счастья семейкой жизни. Для родившихся в 1920–1924 годах судьба уготовила тяжкое испытание: они стали обстрелянными солдатами, с солидным опытом и стажем боев за плечами, раньше, чем успели познать отцовство.
Рассказ о десантниках был бы неполным, если бы мы особо не отметили того обстоятельства, что в числе десантников было восемь девушек. Вместе с мужчинами они несли все тяготы войны, вместе с ними готовились к операции, с ними ушли на задание. Это радистки Лида Архипова, Женя Титлинова, Лида Жигалова, Хина Ламм, Аня Торощина, Аня Устюжанина, санитарки Ирина Можайская и Надя Ковалевская. Только одной из них — Ане Устюжаниной, уроженке Кировской области, — довелось вернуться на Лавенсари. При высадке она была ранена и доставлена обратно на остров.
Непосредственно перед высадкой комсомолка Лида Жигалова писала: «Если умру, то за Родину, за освобождение своего народа». Ефрейтор Женя Титлинова клялась: «Отомщу за все злодеяния, которые принесли враги советскому народу. Я приложу все силы, все умение для выполнения боевого задания».
И еще одна немаловажная деталь: состав батальона — подлинно интернациональный. В его рядах плечом к плечу стояли представители 18 национальностей нашей великой Отчизны. Здесь были русские и украинцы, белорусы и грузины, армяне и латыши, татары и чуваши, бойцы других национальностей.
Всех их сплачивала в одно целое не только воинская дисциплина. Большую работу вела партийная организация части, в частности, замполит капитан Д. П. Саньков. Коммунистом был каждый третий в батальоне, комсомольцем— каждый второй. Когда вернувшиеся после высадки десанта катера доставили на Лавенсари часть раненых и убитых, в окровавленной сумке парторга 3-й роты главстаршины С. Г. Ляшко обнаружили 26 листков, пропитанных кровью. Это были заявления десантников, написанные ими ночью на обледенелой палубе во время перехода к месту высадки. Каждое из них либо начиналось, либо заканчивалось словами: «Прошу считать меня коммунистом!»
Мне довелось спустя 28 лет после описываемых событий держать в руках папку с этими аккуратно подшитыми листками. Происходило это в Центральном военно-морском архиве в Гатчине. Внешне эта папка ничем не отличалась от других. И все же она была особой. Она доносила до нас живые голоса масловцев, их стремление к победе, их душевный порыв, их любовь к Родине, к великой партии Ленина. Пока я читал собранные в ней материалы, какой-то жгучий ком стоял в горле. Было нестерпимо жарко. Билось сердце, не в силах справиться с лавиной чувств, охвативших меня.
«Прошу считать меня коммунистом. Не пожалею жизни для достижения полной победы над врагом. Хочу идти в бой членом партии. Комсомолец Гудков. 13.02.44 г.». И вновь: «Прошу считать меня коммунистом. Освобождая братьев, сестер, отцов и матерей, клянусь бить врагов беспощадно. В. Васильев, ст. краснофлотец».
Вот измятая листовка с оторванным углом, на полях которой торопливо записано: «Моя жизнь принадлежит Родине. Клянусь не посрамить советской земли и честь родной Балтики! Я даю эту клятву с уверенностью, что выполню ее, отомщу за своих родных, которые находятся в оккупации. Мл. серж. Чабанов Ив.».
Не вернулся с войны в родную деревню Помарена, что на Николаевщине, Иван Маркович Чабанов. Но земляки-односельчане должны знать, какие мысли вели в бой коммуниста Чабанова и что погиб он как герой на заснеженном берегу Нарвского залива.
А вот коллективная клятва: «Мы, бойцы автоматного батальона 260-й бригады моряков-балтийцев, погибаем только героями, но прежде чем погибнуть, мы докажем преданность нашей Родине! Если погибнем, то наши имена все равно будут существовать… и наши братья по оружию будут брать пример с нас! Мл. сержант Орлов Григорий, пом. ком. взвода Ляшко, автоматчики Стрельников, Влад. Степан. Титов, Хандогин, Божинов, Громов, Чебиков». Одна подпись неразборчива.
Еще один документ. «Клянемся в предстоящем бою драться умело, по-балтийски. Не пожалеем сил и жизни для победы за независимость Родины. Барсуков, Белов, Шабанов, Кисунин, Ефремов». А в верхней части: «Отомщу за страдания и муки Ленинграда, клянусь, что не опозорю имя батальона. Краснофлотец Богданов А. П.».
Работники политотдела на Лавенсари сохранили эти бесценные реликвии войны. Они не только волнуют наших современников, они будут волновать и наших потомков.
Командиры рот батальона были в основном из 124-го отдельного инженерного. С. П. Маслов хорошо знал их по войне на Карельском перешейке и на Ханко и лично пригласил для службы в десантных частях. Все командиры взводов были коммунистами или комсомольцами, имели высшее или среднее специальное образование, успели пройти суровую школу боев.
Краткие выписки из сохранившихся писем, дневников и других документов, принадлежавших этим людям, помогут читателю составить окончательное мнение о людях десантного батальона.
Письмо от 7 февраля 1942 года: «Выйдешь ночью куда-нибудь подальше, снег хрустит и поскрипывает под лыжами, воздух крепкий, морозный, дух захватывает, но бодрит достаточно сильно. Деревья покрыты инеем (я, вы знаете, далеко не поэт, но не могу удержаться от описания этих прелестей русской зимы) и при свете луны действительно принимают сказочный вид. А над всем этим яркие, большие звезды, весьма равнодушно смотрящие вниз. Ведь это те самые звезды, на которые с такой надеждой смотрели волхвы, ожидая спасения мира, и в равной степени, с не меньшим трепетом, глядят другие, ожидая своей гибели. Справедливо говорят, что теперь человечество обращает свои полные надеждой взоры на звезды Кремля, ожидая освобождения мира…»
Письмо от 14 августа 1942 года: «Каждый день убеждает меня в том, что нужно полное самоотречение каждого. Иначе не может быть победы. В том, что мы все хотим победы, никто не сомневается.
…На днях принял командование более крупным подразделением. Не люди, а орлы! И на остров, и на бережок бросаются как вихрь! В воде чувствуют себя как рыбы. Хорошие ребята!»
Когда Иннокентий Иванович получил весть о гибели младшего брата Сергея — танкиста, он писал в письме от 7 октября 1943 года: «Сергей несомненно герой. Иного я его себе никогда и не мыслил. Русский человек и патриот. Идти на таран танком на танк, зажечь вражескую машину собой!!!
Перед такими поступками померкнут старые мифы о Прометеях и сцеволах. О современных боях будут слагаться легенды и мифы…»
Вот последнее письмо Иннокентия Голубева из Кронштадта от 2 февраля 1944 года. В нем он прощался с сестрой, подбадривал, желал успехов. Но делал это скупо, торопливо:
«Во всяком случае, возможно, увидимся и более подробно сможем поговорить обо всем. Я жив, а всякий живой должен иметь надежду жить и в будущем. Но если что-либо со мной и случится, то очень всех вас прошу не особенно этим удручаться, ибо ни одно великое дело не может быть без жертв».
От 27 декабря 1941 года: «Восхищен я нашими ленинградцами. Они прошли сквозь тяжелые моменты блокады… Наш город все так же крепок и крепко хранит старые традиции: «Умрем, но не сдадимся!»
Из истории татарского нашествия: город Козельск — «злой город», — сказал о нем Батый.
«Город горячих сердец, любящих свою честь и свободу!» — можно так сказать о городе Ленина и ленинградцах».
От 2 февраля 1942 года: «Скорей бы кончить курсы и на фронт бить этих гадов, бить так, чтобы они помнили, если останется кто-либо из них в живых…»
От 15 мая 1942 года: «Моя дорогая! Я любил тебя всю нашу жизнь. Эта любовь согревала меня во время финской войны и теперь. В тяжелые минуты твоя любовь меня поддерживала. И теперь, ожидая назначения в часть, я понесу с собой твою любовь ко мне как знамя, как символ, за что мне биться. Я буду биться за счастье и любовь на нашей родной земле».
От 26 марта 1943 года: «Много времени прошло с тех пор, как я сделал последнюю запись. Жизнь моя переменилась: раньше учили меня, теперь учу я. После нескольких месяцев нахождения в саперной роте к нам прибыло молодое пополнение, и мне было оказано доверие, и я стал командиром молодежного взвода. Временами бывало очень трудно и тяжело, но все же обучил ребят, и наконец был получен долгожданный приказ, и всю зиму 1942/43 года мои соколы выполняли боевое задание, возмужали, окрепли, многие награждены».
Из последней записи от 26 сентября 1943 года: «Воскресенье. Еще несколько часов, и поезд умчит меня обратно. Снова буксир, и я опять у себя в Кронштадте. Не знаю, в чем дело, но у меня такое чувство, что скоро и наш черед идти в бой. Куда мы направим свой удар — не знаю, но хочется, чтобы скорее этот час наступил…»
Вот строки из письма, отправленного им за две недели до высадки десанта: «…Настроение у меня паршивое. Мои товарищи бьют немца, гонят из-под Ленинграда, а я? Я только смог побывать в Петергофе и Ропше и снова сижу в теплой квартире (речь идет о Кронштадте. — В. Г.) и завидую товарищам, которые дальше гонят немца с нашей земли. Вот почему у меня такое настроение. Раюсик! Я написал — Петергоф, только след остался от былого Петергофа, от его фонтанов. Дворцы, где люди ступали на цыпочках, боясь нарушить тишину, — от этих дворцов остались лишь голые полуразрушенные стены. По всему Петергофу тянутся следы пребывания немцев: здесь разрушенный фонтан, там злобно разрушенный Монплезир! У меня нет слов, чтобы описать всю эту картину! Парк! Ты не раз там бывала… нет этого парка, — спилен на дрова и землянки. Словом, родная, настроение, глядя на все, довольно паршивое. Хочется бить самому фрицев, а мне редко выпадает такая удача».
Письма эти не требуют комментариев. За годы войны десантники хорошо познали звериную натуру фашизма, и души их переполняла испепеляющая ненависть к врагу.
Автоматчики Маслова несли охрану Кронштадта в составе бригады морской пехоты. В суровую зиму 1941/42 года они отразили не одну попытку вражеских диверсионных групп проникнуть в блокированный Ленинград и в Кронштадт со стороны Петергофа. С осени 1942 года батальон усиленно готовился к предстоящим боевым операциям. Бойцы и командиры прыгали с парашютами с самолетов, отрабатывали правила маскировки, разведки, совершенствовали практику рукопашного боя и высадки десанта.
Летом 1943 года в одной из областей, где находилась учебная база, приходилось десантникам в редкие свободные часы работать, по словам бывшего масловца мичмана запаса С. Демичева, и на полях, «чтобы помочь женщинам в уборке урожая. Мужчин в деревне, кроме стариков и детей, никого не оставалось».
Служба в Кронштадте была нелегкой. Непрерывные обстрелы вражеской артиллерии, налеты авиации, регулярные дозоры и боевое охранение на льду залива требовали большого напряжения сил. Ходили и в ночные вылазки в тыл к врагу за «языком», и просто «навести шум». Но все это было не то.
Моряки рвались в настоящее дело, в большой бой. И вот теперь он предстоял.