СЛОМАННЫЕ ДЕТАЛИ

Энди

Я просыпаюсь в 3:17 ночи и обнаруживаю, что половина кровати Коула пуста и успела остыть.

Моя рука машинально скользит по простыням в поисках его, хотя я уже знаю, что его там нет. Свет в ванной выключен. В коридоре темно. Но я вижу полоску света, пробивающуюся из-под двери комнаты, которую мы называли гостевой — хотя мы оба знаем, чем она в итоге станет.

Встав с кровати, я тихо бреду в темноте.

Я нахожу его сидящим на полу; он прислонился спиной к стене и не отрывает взгляда от палитры с образцами краски в руке. Биф свернулся калачиком рядом с ним, положив свою массивную голову Коулу на бедро.

— Привет, — шепчу я, опускаясь на пол рядом с ним.

Он не смотрит на меня.

— Я тебя разбудил?

— Нет. — Я прислоняюсь к его плечу, изучая его профиль в тусклом свете уличного фонаря за окном. — Плохой сон?

Коул молчит так долго, что мне начинает казаться, будто он не ответит. Затем он качает головой.

— Я продолжаю его видеть.

Бреннана. Прошел почти год, но горе не сверяется с календарями.

— Во снах до него всегда буквально рукой подать, — продолжает Коул хриплым голосом. — Я пытаюсь добраться до него, пытаюсь вытащить в безопасное место, но не могу двигаться достаточно быстро. А потом я просыпаюсь и вспоминаю, что никогда не буду достаточно быстрым, потому что его уже нет.

Я беру Коула за руку, переплетая наши пальцы. Его рука холодная.

— Я думал, что когда мы съедемся, станет легче, — говорит он. — Словно то, что ты постоянно будешь рядом, прогонит призраков. Но иногда… — Коул замолкает, желваки на его скулах ходят ходуном.

— Иногда от этого становится еще страшнее, — мягко заканчиваю я. — Потому что теперь тебе есть что терять.

Тогда он поворачивается и смотрит на меня, в тусклом свете его глаза блестят.

— Да.

Я понимаю. Возможно, лучше, чем кто-либо другой. Каждый счастливый момент несет в себе тень того, что все может пойти не так. Каждый раз, когда Коул уходит на смену, каждый раз, когда я смотрю, как он надевает эту форму, голос в моей голове просчитывает вероятности, измеряет риски, готовится к удару. Я ненавижу это, но это неизбежно, когда любишь кого-то так сильно.

— Я думаю о детях, — внезапно говорит он. — Об этой комнате. О том, чтобы покрасить ее в желтый, зеленый или любой другой цвет, который ты мне скажешь. А потом я думаю о том, что они могут вырасти без меня. Или о том, что тебе придется объяснять, почему папа не вернется домой.

У меня перехватывает горло.

— Коул…

— Я знаю. — Он сжимает мою руку. — Я знаю, что мы не можем так жить. Но знать и чувствовать — это разные вещи.

Какое-то время мы сидим в тишине. Снаружи проезжает машина, и свет фар скользит по стене. Образец краски в его руке — нежно-голубой, он называется «Пыльца грез».

— Знаешь, о чем думаю я? — наконец спрашиваю я.

Он хмыкает с вопросительной интонацией.

— Я думаю о воскресных утрах, когда ты печешь блинчики и пачкаешь тестом все вокруг. Я думаю о том, как ты учишь наших детей кататься на велосипеде на подъездной дорожке. Я думаю о том, как мы вместе состаримся и будем спорить о том, что посмотреть по телевизору, когда нам будет по семьдесят.

— Энди…

— Я думаю обо всей той жизни, которую нам предстоит прожить, — продолжаю я, поворачиваясь к нему всем телом. — Обо всех этих обычных, прекрасных моментах. И да, я умираю от страха. Каждый божий день. Но этот страх кое-что значит. Он значит, что то, что у нас есть, стоит того, чтобы за это бояться.

Коул бросает образец краски, затягивает меня к себе на колени и утыкается лицом мне в шею. Я чувствую, как он слегка дрожит — он не плачет, но близок к этому.

— Я люблю тебя так сильно, что мне страшно, — шепчет он мне в шею.

— Я знаю. — Я обнимаю его крепче. — Я тоже.

Мы остаемся в таком положении очень долго, просто дышим вместе в темноте нашей, возможно-когда-нибудь, детской. Так сильно любить кого-то — это нелегко. Это непросто. Но это по-настоящему.

— Мы могли бы покрасить ее в желтый, — говорю я в конце концов. — В солнечно-желтый.

Коул отстраняется, чтобы посмотреть на меня.

— Да?

— Да. Но не сейчас. Не раньше, чем мы будем готовы.

— Хорошо. — Он медленно кивает, и напряжение немного отпускает его плечи. — Мы можем вернуться в постель?

Биф потягивается, зевает, а затем втискивается между нами еще плотнее, словно пытается впитать всю ту грусть, что витает в воздухе. В этом он хорош.

— Идем.

Коул идет за мной по коридору, наши пальцы все еще переплетены. Когда мы снова забираемся под одеяло, он притягивает меня к себе, прижимаясь грудью к моей спине; его тяжелая рука защитным жестом ложится мне на талию.

— Спасибо, — бормочет он мне в волосы.

— За что?

— За то, что понимаешь. За то, что ты здесь. За то, что не пытаешься это исправить.

Я поворачиваюсь в его объятиях так, чтобы мы оказались лицом к лицу.

— Мы оба местами сломаны, — шепчу я. — Но мне кажется, что наши сломанные детали подходят друг другу.

Коул целует меня нежно и долго, и я чувствую вкус благодарности, печали и любви, смешанных воедино.