ПРОЩАНИЕ, КОТОРОГО Я НЕ ОЖИДАЛ

Коул

В церкви полно людей, но тесноты не чувствуется. Просто некомфортно. Воздух кажется густым, почти удушливым.

Я сижу во втором ряду с мамой, одетый в парадную форму класса А: черный китель, начищенный значок, идеально завязанный галстук. Форма жесткая, официальная, воротник слишком сильно давит на шею. Мои ребра все еще ноют, когда я делаю слишком глубокий вдох, а рука висит на перевязи, потому что плечо протестует при каждом движении. Но все это ощущается не так сильно, как пустота у меня внутри.

Родители Бреннана сидят прямо перед нами, вместе, но выглядят так, будто находятся на разных островах. Плечи его мамы беззвучно трясутся. Его отец смотрит прямо перед собой, словно надеясь, что если он не будет моргать, то все это окажется неправдой.

Люди продолжают заходить. Коллеги-пожарные в парадной синей форме. Кое-кто из парней из диспетчерской. Старые друзья из академии.

Я бросаю взгляд в конец зала.

Я делаю это постоянно.

Жду, когда увижу ее.

Энди сказала, что придет.

Каждый раз, когда открывается дверь, я вздрагиваю. Каждый раз, когда это не она, что-то сжимается у меня в груди.

Священник начинает говорить. Играет музыка. На экране проектора сменяется слайд-шоу из фотографий: Бреннан в детстве, Бреннан на станции, Бреннан ухмыляется, обнимая кого-то за плечи. Всегда улыбается. Всегда в движении.

Это кажется нереальным. Будто в любую секунду он ворвется через задние двери, опоздавший и шумный, выдав какую-нибудь дурацкую отмазку, почему он задержался на этот раз.

Вместо этого называют мое имя.

Я не был уверен, что смогу это сделать. Капитан спросил, не хочу ли я произнести речь, и я сказал «да» прежде, чем мозг успел сообразить. И вот я здесь, мои ноги не гнутся и дрожат, когда я поднимаюсь с места.

Мама сжимает мою здоровую руку, прежде чем я прохожу мимо нее.

Путь до трибуны кажется длиной в сотню километров. Добравшись до нее, я вцепляюсь в края, просто чтобы устоять на ногах.

— Эм, привет. — Мой голос звучит хрипло, дрожит. Я прочищаю горло. — Большинство из вас знали Бреннана так же, как и я. Шумным. Преданным. И таким, которому невозможно было заткнуть рот.

По залу прокатывается тихий смешок. Я продолжаю.

— Мы были напарниками. В машине, на вызовах, в жизни. Он был тем парнем, который всегда прикрывал мою спину. Который делал каждую смену легче. Который мог стоять по колено в каком-нибудь дерьме и все равно отпустить такую шутку, что хотелось в него чем-нибудь бросить.

Я делаю паузу, пытаясь выровнять дыхание. Не выходит, потому что сердце бьется слишком быстро. Я продолжаю.

— Я не помню день, когда мы познакомились. Правда не помню. Я просто помню, что в один день его не было, а на следующий он появился — и с тех пор казалось, будто он был всегда. Словно Бреннан был чем-то постоянным. Данностью. И мысль о том, что его больше нет… у меня до сих пор не укладывается в голове.

В зале воцаряется тишина.

К горлу подступает ком. Я с трудом сглатываю.

— Я повидал немало пожаров. Видел множество разрушений. Но ничто не подготовило меня к этому. Ничто не может подготовить к потере человека, который знал все твои привычки, который заполнял тишину без лишних вопросов, который делал работу — и саму жизнь — более сносной.

Я опускаю взгляд. Мои руки дрожат.

— Я не знаю, как жить в мире, где Бреннана не существует. Но я точно знаю, что он не хотел бы, чтобы я вечно упивался этой болью. Он хотел бы, чтобы я снова смеялся. Выполнял свою работу. Жил.

Я поднимаю голову. Мои глаза сканируют толпу.

И тут я вижу ее.

Последний ряд, у прохода.

Энди.

На ней черное платье, волосы убраны назад, а руки нервно сцеплены на коленях. Ее взгляд прикован ко мне — глаза широко раскрыты и блестят от слез, и на секунду — всего на одну — я забываю обо всем остальном. Потому что она пришла.

Я заканчиваю речь, как могу. Не помню слов. Помню только, как на дрожащих ногах возвращаюсь на свое место, и как мама тянется ко мне.

Служба продолжается. Я почти ничего не слышу.

Я не перестаю думать об Энди. О том, как она дождалась, пока я окажусь у трибуны, чтобы зайти. О том, что она так и не подошла.

После финальной молитвы все встают. Люди начинают продвигаться вперед, чтобы выразить соболезнования семье Бреннана. Приглушенные голоса. Слезы. Объятия, которые ничего не исправят.

Я снова оглядываюсь назад.

Энди все еще там.

Я мягко сжимаю мамино плечо, отстраняюсь от нее и пробираюсь в конец зала.

Она видит, что я иду, и встает, приглаживая платье по бокам, словно пытается так унять нервы.

— Привет, — тихо говорю я.

— Привет.

— Я не был уверен, что ты придешь.

— Я тоже.

Ее голос звучит так тихо, что я едва его разбираю.

Я изучаю ее лицо. Что-то не так. Ее взгляд отстраненный, словно она здесь, но в то же время не здесь.

— Хочешь поехать ко мне? — спрашиваю я. — Посидим немного? Потом можем заказать еду. Или просто завалиться спать. Я непривередлив. Просто… не уходи пока.

Она медлит. Затем качает головой.

— Я не могу.

Воздух выбивает из моей груди, как от удара.

— В смысле?

— В том смысле, что я так не смогу, Коул. Я не могу делать вид, будто не умираю от страха каждую секунду. Будто я не сидела в том зале ожидания в больнице, гадая, очнешься ли ты вообще.

Я делаю шаг ближе, мои челюсти сжаты.

— Но я очнулся.

— Я знаю. А в следующий раз? Что, если нет? — Ее голос срывается. — Я люблю тебя. Я не планировала этого, но это так. И мне больно. Мне так больно, что я чувствую себя так, словно снова нахожусь в той больнице и жду, когда мне скажут, что их больше нет. Моих родителей. Тебя. Я не смогу пережить это снова.

Энди прижимает руку ко рту, словно пытается остановить слова. Или рыдание.

Я застыл как вкопанный.

— Энди…

— Прости, — шепчет она. — Но проще отпустить сейчас, чем продолжать падать все глубже и ждать, когда все рухнет.

Она поднимается на носочки и целует меня в щеку — точно так же, как в тот день, когда ушла из моей квартиры.

А затем проходит мимо меня, за двери, в серое послеобеденное время.

А я просто стою там.

Разбитый.

Снова.

* * *

Несколько часов спустя я сижу в пабе «О'Мэлли» с наполовину пустым бокалом виски и в компании парней, которые не знают, что делать со своим горем, кроме как запивать его мелкими глотками.

Трей рассказывает историю о том, как Бреннан вылез из окна второго этажа на мальчишнике, потому что не хотел оплачивать счет.

— Клялся, что проявил «финансовую ответственность», — говорит Трей, поднимая свой бокал. — Идиот все равно оставил внутри свою куртку с бумажником.

Мы все смеемся — громко и неожиданно.

Хорошо быть здесь. Громкие голоса. Звон бокалов. Это отвлекает. Меня окружают парни, которые все понимают. Мы все что-то потеряли, и в этом есть странное чувство утешения. Словно, разделив это бремя, нести его становится как-то легче.

Мы продолжая обмениваться историями. Бреннан и конкурс по поеданию пончиков. Бреннан, поющий в караоке после двух бокалов пива. Бреннан, тайком насыпающий блестки в ботинки капитана ради розыгрыша, который обернулся против него самого.

И я позволяю себе смеяться. Позволяю себе быть здесь.

Потому что сейчас я не могу думать об Энди.

Я просто не могу.

Если я позволю себе почувствовать то горе вдобавок к этому, я могу больше не подняться.

Так что я поднимаю бокал вместе с остальными, произношу тост за Бреннана и продолжаю держать на лице улыбку.

Даже если все внутри меня разрывается на части.