СДЕЛАЛА ОДИН РАЗ — СДЕЛАЮ И В ДРУГОЙ

Энди

Я не умею нервничать.

Ни перед вскрытием, ни перед светской беседой, и уж точно не перед тем, как нарядиться.

И все же — вот я, стою перед зеркалом, затаив дыхание, пока Шей застегивает на мне платье, которое может убить кого-нибудь, если я буду слишком глубоко дышать.

— Боже мой. — Шей делает шаг назад, упирает руки в бока, и ее глаза расширяются от чувства, граничащего с религиозным благоговением. — Ты выглядишь как самый сексуальный диско-шар из всех, что я когда-либо видела.

Я закатываю глаза, но даже я вынуждена признать… черт. Серебристые пайетки отражают каждый лучик света, облегая мое тело так, словно эту вещь сшили ангелы. Ну или, по крайней мере, команда очень целеустремленных продавщиц из элитного магазина «Нордстром».

— Это чересчур, — бормочу я, разглаживая ткань на бедрах.

— Это в самый раз, — парирует Шей, уже хватаясь за плойку так, будто готовит меня к битве. — А теперь садись. Я еще не закончила.

Я сажусь, в основном потому, что боюсь того, что она сделает, если я не повинуюсь. У подруги такой взгляд — тот самый, который говорит, что она не остановится, пока не превратит меня в какую-то сверкающую богиню.

Это слегка пугает.

— Роскошное белье? — спрашивает она, уже роясь в ящике, где я храню вещи, которые никогда не ношу.

— Шей.

— Ты не зря брила ноги, — напевает она, бросая в меня кружевной черный комплект.

Я стону, но все равно переодеваюсь. Стягиваю свои любимые шортики и натягиваю какое-то орудие пыток, которое, как уверяет Шей, не выделяется под одеждой.

Через час мои волосы завиты, макияж безупречен, а туфли на каблуках — ну, они просто огонь. Я снова смотрю на свое отражение и на секунду перестаю себя узнавать.

Не из-за пайеток или помады, а потому что я на самом деле… взволнована.

Что со мной не так?

Майки бы просто умер от радости, если бы узнал. Я бы потом неделю не могла от него отделаться.

Я выгляжу как ходячая проблема. В хорошем смысле: волнистые волосы, идеальный макияж, облегающее платье и убийственные туфли.

— Окей, последний штрих. — Шей достает из сумки тюбик помады и протягивает мне. — Красная. Для максимального эффекта.

Я наношу ее и в последний раз смотрю в зеркало. Мое сердце вытворяет что-то странное, что-то, что мне не нравится.

Оно полно надежды.

— Безумие, — шепчу я.

Биф поднимает голову с дивана, пыхтит, словно соглашаясь, а затем театрально плюхается обратно.

— Не смотри на меня так, — говорю я ему. — Это просто вечеринка.

Шей ухмыляется.

— Ну конечно. А Коул — просто парень.

Я прищуриваюсь, но она права.

Я делаю это не для него.

…Но если ему понравится?

Я буду не против.

* * *

Мне следовало остаться дома.

Это первая мысль, которая приходит мне в голову, когда я вхожу на гала-вечер: кругом блестки и стекло, и я окружена людьми, которые выглядят так, словно сошли со страниц журналов, а не из реальной жизни. В воздухе пахнет деньгами — дорогими духами, полированным деревом и чем-то смутно-цветочным, что, вероятно, стоит больше, чем моя арендная плата.

Мои каблуки слишком громко стучат по мраморному полу, каждый шаг отдается эхом, словно предупреждение: «Тебе здесь не место».

Я тереблю ремешок своего клатча, обводя взглядом зал. Большие шишки и члены попечительского совета больницы, которые не отличат скальпель от ножа для масла. Мимо на серебряных подносах проносят изысканные закуски — крошечные штучки с непроизносимыми названиями, которые на вид кажутся такими же претенциозными, как и на вкус. Люди смеются, держа в руках высокие бокалы с шампанским, их зубы слишком белые, а костюмы слишком безупречны.

А я? Одно неверное движение, и я сбегу.

Все это не для меня. Даже близко нет. Я из тех, кто предпочитает валяться на диване в спортивных штанах, а не болтать с людьми с высоким социальным статусом.

Я поправляю платье — воплощение «идеальности» по мнению Шэй — и стараюсь не думать о том, что нижнее белье, кажется, пытается задушить меня изнутри. Блестящие серебристые пайетки переливаются на свету, облегая мое тело так, что приковывают к себе внимание, а это именно то, чего я не хочу. Каблуки впиваются в ступни, губы пересохли, и, клянусь, если еще хоть один человек заденет меня своей крошечной тарелкой с фуа-гра или чем-то еще, я уйду домой.

А затем я вижу его.

И в этот момент весь чертов мир перестает вращаться.

Коул.

Он стоит у бара и смеется над чем-то, что сказал один из его приятелей. Черный смокинг. Гладко выбрит. Прическа такая аккуратная и ухоженная, что кажется, будто он только что вышел из фильма о Джеймсе Бонде и оказался в моем личном пространстве. Он такой же неотразимый — высокий, уверенный в себе, невероятно красивый, — и на секунду я забываю, как дышать.

Это стоит каждой выщипанной брови. Стоит блесток там, где их быть не должно. Стоит туфель, платья и буквально пыточного устройства под названием бюстгальтер. Потому что видеть Коула таким — это божественный экстаз.

А потом он замечает меня.

Его глаза медленно и тепло загораются, словно он только и ждал, когда меня увидит.

Коул в несколько длинных шагов пересекает комнату, пробираясь сквозь толпу так, будто все вокруг не имеют значения. Его взгляд прикован ко мне, а мое сердце? Оно колотится так, будто хочет что-то доказать.

— Привет, — произносит он, и, черт возьми, его голос звучит ниже и мягче, чем обычно — как шелк, смешанный с чем-то опасным.

— Привет, — выдавливаю я, потому что слова сейчас даются с трудом.

Он подается вперед с ухмылкой.

— Мне кажется, или здесь стало жарче? — Он делает паузу, продолжая ухмыляться. — Ой, подожди, не обращай внимания — это все из-за тебя.

Я резко и отрывисто смеюсь и кажется, что весь воздух разом возвращается в легкие.

Мгновенное облегчение. Мгновенное спокойствие.

— Это была самая банальная фраза, которую я когда-либо слышала, — парирую я, вздернув подбородок.

Взгляд Коула медленно, но уважительно скользит по мне, прежде чем снова встретиться с моим.

— Я знаю. Но если серьезно, ты выглядишь невероятно.

Я краснею, ненавидя себя за это, но не настолько, чтобы пытаться скрыть смущение. Я тоже не могу отвести от него взгляд. Он выглядит совсем не так, как в своей пожарной форме из полиэстера или в джинсах с футболкой.

— Ты и сам неплохо выглядишь.

— Осторожнее, Каллахан. Если будешь продолжать так на меня смотреть, я подумаю, что нравлюсь тебе.

Я прочищаю горло.

— Заткнись, Коул.

Он посмеивается и предлагает мне руку — классически и непринужденно.

— Готова пережить этот цирк?

Я колеблюсь. Всего секунду. Затем беру его под руку, стараясь не растаять от того, какой он твердый. Святые бицепсы, Бэтмен! Я позволяю ему вести меня сквозь это безумие, и впервые за сегодняшний вечер мне кажется, что я смогу это выдержать.

Я все еще не в себе, когда Коул наклоняется ко мне и тихо, тепло произносит: — Кстати, если ты пытаешься меня убить, то у тебя чертовски хорошо получается.

Эти слова бьют меня прямо в грудь — резко, неожиданно и совершенно несправедливо.

— Заткнись, — бормочу я, чувствуя, как к щекам приливает жар. Но я не могу сдержать улыбку, не тогда, когда он смотрит на меня вот так — словно я единственный человек в этой переполненной, пафосной комнате, который имеет для него значение.

— Хочешь выпить? — спрашивает Коул.

— Определенно.

Бар спрятан в углу: сплошь плавные линии и полированное дерево. Официант уже раздает шампанское так, словно все здесь к этому привыкли, но Коул заказывает для меня кое-что покрепче — бурбон, чистый. Я приподнимаю бровь.

— Что, в этот раз никакого сладкого ванильного латте?

Он пожимает плечами, протягивая мне бокал.

— Подумал, что сегодня тебе может понадобиться тяжелая артиллерия.

И он прав.

Напиток приятно обжигает горло, и я только-только расслабляюсь, как вдруг начинается хаос.

— Энди Каллахан? — Женщина в элегантном черном платье и с гарнитурой материализуется из ниоткуда, с планшетом в руке. В ее голосе слишком много энергии. — Вы нужны нам за кулисами. Уже походит ваше время. — Ее взгляд перемещается на Коула. — И Коул Хартли. Ага, вы тоже.

Мое сердце падает.

— Время для чего?

— Для аукциона! — сияет она. — Ваша очередь после Коула.

Коул замирает, не донеся бокал до губ.

— Погоди, ты участвуешь в аукционе?

Я бросаю на него свирепый взгляд.

— Судя по всему.

Он борется с улыбкой.

— Не думал, что ты из тех, кто выставляет себя на аукцион холостяков.

— Я и не из тех, — бормочу я, ставя бокал на стол сильнее, чем планировала. — Меня обманули.

— Тебе сказали это добровольно-принудительно? — поддразнивает он.

— Ты даже не представляешь.

Женщина уже тянет меня за руку.

— Пойдемте. Вам понравится, обещаю!

Я бросаю на Коула последний взгляд — смесь паники и «если я это переживу, то кого-нибудь убью» — и позволяю ей увести меня за кулисы. Коул следует за нами по пятам.

Шум за кулисами просто оглушает. Слишком ярко, слишком громко. Люди в дизайнерских платьях и смокингах ходят туда-сюда: кто-то нервно ерзает, как я, кто-то выглядит чересчур воодушевленным. Я чувствую себя не в своей тарелке. Я больше по пижамам и криминальным документальным фильмам. Не по этому всему. Что бы это ни было, это настоящее шоу ужасов.

Секунду спустя рядом со мной появляется Коул, такой непринужденный, словно нас не собираются выставлять напоказ перед всеми важными шишками и спонсорами этого города.

— Ты в порядке? — спрашивает он, мягко подталкивая меня локтем.

— Прямо сейчас? Нет. Я ставлю под сомнение все свои жизненные решения, — признаюсь я.

— Да. — Он тихо смеется. — Взаимно.

А затем… БУМ.

— Давайте поприветствуем нашего следующего холостяка, — объявляет ведущий, и его голос звучит за кулисами с улыбкой и воодушевлением. — Вы видели его в городе, возможно, он не раз и не два вас выручал. Эти бицепсы… эта улыбка… и, по слухам, он готовит потрясающие буррито на завтрак… встречайте КОУЛА ХАРТЛИ!

Коул ухмыляется.

— Это я.

Я смотрю, почти как в замедленной съемке, как он поправляет пиджак и выходит так, будто в этом нет ничего особенного. Спокойный. Уверенный. Убийственный.

Я выглядываю из-за тяжелого занавеса, сердце колотится, и боже мой.

Он просто король этой сцены.

Свет ложится на строгие линии его смокинга, гладко выбритую челюсть и эти идеально растрепанные волосы, которые он каким-то образом умудрился уложить именно так, как нужно. Он машет рукой, улыбается и говорит что-то ведущему, от чего толпа взрывается смехом.

Я застыла. Завороженная.

Это так нечестно.

— И начнем торги со ста долларов!

Взлетают руки.

— Двести!

— Триста!

У меня сжимается грудь.

Цифры быстро растут. Коул непринужденно улыбается, словно это просто очередной день в офисе. Ведущий рассказывает о нем больше информации: как он работает волонтером, как однажды спас кошку из канализации, что он одинок и готов к отношениям. Толпа в восторге.

— Четыреста пятьдесят!

— Пятьсот!

Коул играет мускулами на сцене и каким-то образом делает это забавно, а не кринжово.

Я прищуриваюсь, заметив ее. Блондинка. Высокая. Одна из медсестер в отделении неотложной помощи — я уже видела, как она с ним флиртовала. Она машет своей карточкой, словно ждала этого всю ночь.

— Шестьсот! — кричит она.

Коул смотрит на нее, а затем — будь он неладен — прямо на меня.

Удар молотка.

— Продано! Мариссе из отделении неотложной помощи!

Коул спускается со сцены, все еще улыбаясь, а медсестра выглядит так, будто только что выиграла в лотерею.

А я?

Мне должно быть все равно.

И все же… Меня переполняют ревность и смятение.

Что вообще происходит?!

Я едва успеваю осознать этот нелепый узел в груди, как кто-то дотрагивается до моей руки.

— Ваш выход, — говорит женщина с планшетом, улыбаясь так, словно это весело.

Я с трудом сглатываю, ноги кажутся бетонными.

— А я правда должна это делать?

— Ага. — Она уже подталкивает меня к занавесу. — Улыбайтесь!

Свет бьет меня, как удар в лицо.

Слишком ярко. Слишком жарко. Слишком много всего.

Я щурюсь, пытаясь разглядеть толпу, но вижу только силуэты и бокалы с шампанским. Сердце колотится в горле, ладони потеют, а смертоносная ловушка из пайеток, которую Шей заставила меня надеть, кажется слишком тесной.

— А теперь — одна из лучших сотрудниц Мемориальной больницы, — гремит голос ведущего. — Она умная, сильная, она здесь не для того, чтобы выслушивать ваше дерьмо, — поприветствуйте ЭНДИ КАЛЛАХАН!

Я выхожу. Едва переставляя ноги.

Толпа хлопает, вежливо, но нерешительно. И я их не виню. Я не совсем тот материал, из которого делают звезд аукционов холостяков. Я не улыбчивая и не сияющая. Я девчонка, которая работает с мертвецами и всем своим видом говорит: «Не связывайся со мной».

— Она техник морга, любит собак и печет потрясающие пироги, просто не злите ее, — шутит ведущий.

Где-то в толпе раздается тихий смешок. Затем кашель. А потом — полная тишина.

Я уже жалею о каждом решении, которое привело меня к этому моменту.

— Что ж, давайте начнем торги со ста долларов!

Снова тишина.

Желудок сжимается.

— Сто долларов, кто-нибудь?

Поднимается рука. Я щурюсь. Это… пожилая женщина? Замечательно. Ставка из жалости.

— Сто пятьдесят?

Тишина.

Ладно, теперь это просто унизительно.

А затем…

— Двести, — раздается низкий голос.

Я резко вскидываю голову.

Коул.

Он стоит где-то в задних рядах; пиджак уже снят, рукава закатаны до локтей, словно он пришел сюда работать. Его глаза прикованы к моим, бросая мне вызов сказать хоть слово.

— Двести пятьдесят! — кричит какой-то старик, подмигивая мне.

Меня чуть не тошнит.

— Триста, — невозмутимо парирует Коул.

— Триста пятьдесят!

— Четыреста.

Ведущий просто в восторге.

— У нас тут борьба ставок, народ!

Так ли это?

Потому что один — древний извращенец, а другой — единственный мужчина, который когда-либо заставлял меня смеяться над самой собой.

— Четыреста пятьдесят! — кричит старик срывающимся голосом.

Коул даже не моргает.

— Пятьсот.

Мужчина колеблется, оглядывая меня так, словно я кусок мяса.

Я посылаю ему свой самый испепеляющий взгляд.

— Пятьсот — раз, — ухмыляется ведущий.

Старик хмурится.

— Пятьсот — два…

— Продано! Коулу Хартли!

Я стою как вкопанная, натянуто улыбаясь, словно в одном из тех снов, где вы приходите на работу голым, а все вам аплодируют.

Улыбка Коула слишком самодовольная, слишком уверенная. Он медленно и раздражающе подмигивает мне, пока ведущий хлопает его по спине, словно он только что решил проблему голода во всем мире.

— Поздравляем нашего счастливчика-холостяка! — ликует ведущий. — И его спутницу: не выгляди такой напуганной, милочка, он не кусается.

Толпа смеется. Я — нет.

Коул шепчет мне на ухо: — Может быть, позже, — и, клянусь, у меня так дергается глаз, что мне срочно нужна медицинская помощь.

Майки, конечно же, ухмыляется в глубине зала.

Я бросаю в его сторону свирепый взгляд, а затем спускаюсь со сцены, пока не совершила какое-нибудь насилие с помощью своих блестящих туфель. Коул ждет меня у ступенек, засунув руки в карманы, как будто это не он только что публично купил мой вечер.

— Тебе не обязательно было…

— Конечно, обязательно, — легко перебивает он. — Ты выглядела так, будто собираешься сбежать.

— Так и было.

Он улыбается той самой медленной, уверенной улыбкой, которая, вероятно, заставляет таять других женщин.

— Значит, я спас тебя. Снова. Не благодари.

Я скрещиваю руки на груди.

— Ты просто невыносим.

— Возможно. Но теперь ты должна мне свидание.

— Я ничего тебе не должна.

— Почти уверен, что аукционы работают не так.

— Почти уверена, что это благотворительный вечер, а не сбор средств для твоего эго.

Кто-то с бокалами шампанского протискивается мимо нас, и Коул инстинктивно протягивает руку, придерживая меня за локоть, чтобы я не потеряла равновесие. Это непринужденный, даже нежный жест, но он вызывает во мне крайне неуместную волну тепла.

Коул понижает голос: — Расслабься, Каллахан. Это просто ужин. Ты выбираешь место. Я даже разрешу тебе взять сопровождающего. Например, Бифа.

Это меня заводит. Я не успеваю сдержать усмешку.

— Он откусит тебе лицо.

— Не-а, Биф меня обожает.

Ненавижу себя за то, что смеюсь. Всего один раз. Быстро и тихо.

Коул принимает этот смешок, как величайшую драгоценность. Его улыбка становится мягче.

— Видишь? Не так уж и сложно.

Я качаю головой и протискиваюсь мимо него к бару.

— Ты просто утомляешь.

Он бросает мне вслед, достаточно тихо, чтобы услышала только я: — Но оно того стоило.

И, черт возьми, он прав.