ГЛАВА 3

Люциан

Настоящее

Я смотрю в окно старого кабинета моего отца. Даже спустя два года после его смерти в комнате всё ещё стоит вонь сигарного дыма и дешёвых духов его последней шлюхи.

После ухудшения психического состояния моей матери он позволил этому месту прийти в упадок. Начал пить джин в любое время суток и водиться с проститутками, которых заставлял Рэнда вербовать для него на материке. Тупая боль в черепе расползается по правой стороне головы, и я прижимаю ладонь к месту, где отсутствуют небольшие участки волос. Лёгкими круговыми движениями я пытаюсь унять покалывающее ощущение, осевшее глубоко в костях. Тихий звон в ушах усиливается ровно настолько, чтобы добавить резкий укол боли.

Сжав глаза, я дышу через нос, пока это не проходит, и ослабляю напряжённый скрежет зубов.

— Она прибыла, сэр, — говорит Макаио у меня за спиной.

Я выдыхаю дрожащим выдохом, не утруждая себя тем, чтобы обернуться к стоящему за мной гиганту-гавайцу. При росте шесть футов пять дюймов он всего примерно на дюйм выше меня, но массой компенсирует разницу. Это, и ещё то, что Макаио куда более смертоносен благодаря своему прошлому в ММА. Я ненавижу мысль о телохранителе, который будет ходить за мной повсюду, но на мою жизнь покушались достаточно раз, чтобы оправдать услуги этого человека. Я знаю его почти половину своей жизни — он и Рэнд были давними соратниками моего отца. Единственные два человека в мире, которым я доверяю.

— Хотите, чтобы Рэнд привёл её сюда, чтобы Вы с ней познакомились?

— Рэнд каждый день помогал моему отцу принимать многомиллионные решения. Уверен, он справится и с наймом компаньонки для моей матери.

— Эта выглядит молодой. Горячая, но одевается паршиво.

Мне нет дела до новой прислуги. Они редко здесь задерживаются, поэтому я считаю бессмысленным узнавать больше необходимого. Будь то необходимость терпеть мою мать или жизнь в этом гниющем трупе дома, у них есть склонность увольняться ещё до того, как они толком начнут.

— Пожалуйста, пусть Джулия принесёт мне кофе.

— И завтрак тоже?

— Нет. Я не голоден.

— Как это вообще возможно? Я не понимаю.

Я ухмыляюсь, несмотря на своё состояние.

— Я вешу примерно на сто фунтов меньше тебя. У меня точно нет того романа с едой, который, похоже, есть у тебя.

— Она не изменяет. Не ноет каждый раз, когда я хочу кусочек. И мне не нужно беспокоиться, что какой-нибудь другой мудак придёт и уведёт её.

— Зависит от того, что ты ешь.

Фыркнув, Макаио качает головой.

— Я скажу Джулии принести кофе.

Кивнув, я снова перевожу внимание к окну. Отсюда я вижу лес, окружающий границы владений, и дальше — океан, танцующий вдалеке за краем крутого утёса.

Поместье Блэкторн — столп излишеств, крепость, созданная для разделения богатых и бедных. Мой прадед построил замок на самой высокой скале, откуда его было видно из любой точки Темпест-Коув. Мрачное напоминание следующим поколениям о том, почему никогда не стоит переходить дорогу Блэкторнам. Говорят, что фундамент, на котором стоит это место, — это раздробленные останки костей его врагов. Драматично, если честно. Даже моя собственная семья не застрахована от выдумывания баек.

Вид океана искажается и обостряется, превращаясь в моё отражение в стекле, где гроздь жутких шрамов тянется по нижней части щеки. Стоит слегка повернуть голову в сторону — и видна нетронутая половина, та часть, которую не разорвали в ту ночь. Прикосновение ладонью даёт осязаемое подтверждение визуальной картине — гротескному, неровному ландшафту моей кожи.

Порезы настолько глубокие, что даже коррекция шрамов не смогла бы их скрыть.

Когда привычное отвращение поднимается на поверхность, мои руки инстинктивно сжимаются в кулаки. Я разбил достаточно зеркал, чтобы знать: разрушение вещей не заставляет это исчезнуть. Не меняет того, что произошло. Но боль приятна.

— Мастер? — на звук голоса Джулии я подавляю раздражение и лишь слегка поворачиваюсь к ней. — Вам понадобятся мои услуги сегодня вечером? — спрашивает она, ставя чашку кофе на подставку на столе.

Иногда мы трахаемся. Это часть контракта между нами, который позволяет ей оставаться при работе, а её дочери — учиться в престижной школе-интернате, а не в государственных школах на материке, кишащих наркоторговцами.

— В этом не будет необходимости.

Как бы я ни наслаждался женскими удовольствиями, этого недостаточно. Никогда. Джулия уступчива, потакает любым моим просьбам, но то, что мне нужно, заставило бы её содрогнуться.

И у меня просто нет сил сегодня вечером продираться через обыденность.

Если бы я не знал её так хорошо, как знаю, я бы почти принял выражение погони на её лице за разочарование. Но я знаю лучше.

— Хорошо.

Не так давно она бы усмехнулась при одной мысли о том, чтобы склонить голову в знак покорности. Сейчас же она куда более сговорчива, почти без комментариев или возражений. Не то чтобы она возражала против моего отказа. Несмотря на стоны, поцелуи, кажущиеся ласковые прикосновения, я уверен, что вид меня достаточно её отталкивает, чтобы она изображала удовольствие во время секса. Даже оргазм она достигает с прикрытыми глазами, словно один взгляд мог бы всё испортить.

— Тебе это нравится? — спрашиваю я её.

— Ваше удовлетворение радует меня, сэр.

— Но тебе легче от того, что тебе не придётся трахать меня сегодня вечером. Отвратительного, уродливого Безумного Сына.

— Я не думаю о вас так.

— Все думают обо мне так. Включая тебя.

Если бы она опустила голову ещё ниже, то целовала бы пол.

— Вам ещё что-нибудь нужно от меня?

Отвернувшись от неё, я ловлю её суетливость в отражении окна. Кроме Макаио, все суетятся рядом со мной. Если моего лица недостаточно, чтобы напугать их, слухи обо мне уж точно держат их в напряжении.

— Нет. Ничего.

Я смотрю, как она уходит, свет из коридора добавляет мягкое сияние стеклу, когда она покидает мой кабинет.

Боль накатывает снова, сильнее прежнего; звон между ушами — словно швейная игла, пронзающая барабанную перепонку. Судороги боли простреливают челюсть, пока я скрежещу зубами, сжимая обе стороны головы. Чёрт. За последний год стало хуже. Почти невыносимо. Боль добирается до глазниц, и на мгновение вид за окном расплывается в импрессионистскую картину из зелёного и синего.

Через тяжёлые веки я пытаюсь сосредоточиться на воде — на чём-то, что могло бы увести мысли от агонии. Объект концентрации, как говорил доктор. Но есть лишь рваные вспышки света и головокружение, которое всегда следует за ними.

Голоса за дверью могут быть реальными или воображаемыми — трудно сказать, но по мере того как они становятся громче, я сосредотачиваюсь на звуке ради отвлечения. Женский голос, мягкий по интонации, но достаточно отчётливый, чтобы прорваться сквозь звон.

Я спотыкаюсь к двери и прижимаю ухо к дереву. Холодные панели и твёрдая поверхность, к которой я прислоняюсь, приносят некоторое облегчение, и я закрываю глаза, слушая, как она говорит. Затем следует голос Рэнда, тараторящего об истории поместья Блэкторн. Вмешивается другой женский голос — низкий и хриплый, как у курильщицы, — но затем снова звучит первый. Этот звук так успокаивает, что благодаря этому мелодичному вибрирующему смеху, я больше не слышу болезненного звона.

Я приоткрываю дверь, успевая увидеть лишь их спины, когда они продолжают идти по коридору.

Воронёно-чёрные волосы танцуют вокруг её стройных плеч, пока она осматривает стены моего дома. Рядом с ней движется женщина постарше — возможно, её мать, судя по застывшим линиям на лице. Черноволосая девушка поворачивается ровно настолько, чтобы открыть профиль, и, Господи, она красива — золотистая кожа, высокие скулы, идеальный изгиб носа. Лучезарная красота, которую вскоре задушит пустая мрачность этого места. Но молодая. Слишком молодая.

Моя мать сожрёт её заживо ещё до конца недели.

Какая жалость.