ГЛАВА 50

Люциан

Институт — это единственное место на Восточном побережье, которое мне хочется залить бензином и сжечь дотла. Это определенно избавило бы страну от половины ее психопатов. Холодок пробегает по затылку, когда я иду по коридорам, которые всего несколько лет назад были свидетелями моих страданий и мучений. Сейчас это место служит лишь точкой сбора для «Коллектива», но я не думаю, что когда-нибудь смогу полностью стереть из памяти кошмарные картины своего пребывания здесь.

Задумка была в том, чтобы довести меня до агрессивного состояния — так им не пришлось бы оправдываться за ложноотрицательный результат в моем ДНК. Отвергая свои садистские наклонности, я, по сути, дискредитирую всю организацию, так как моя родословная — самая изученная среди всех членов. Здесь хранится столько образцов моей ДНК, спермы и стволовых клеток, что они, вероятно, могли бы начать штамповать моих клонов. Если только уже не начали, и именно в этом суть нашей нынешней бесполезной встречи.

Я дохожу до двери кабинета Фридриха. После пары ударов она распахивается, и передо мной предстает сам хозяин с улыбкой, в которой мог бы поместиться небольшой поселок.

— Люциан, замечательно тебя видеть! Спасибо, что приехал. — он приглашает меня внутрь, похлопывая по плечу, пока я прохожу мимо. Придурок не посмел бы прикоснуться ко мне так, как делал это в мои шестнадцать — за эти годы я изрядно раздался в плечах. Не говоря уже о финансировании, которым он рискует, если перегнет палку.

Моя непредсказуемая натура, вероятно, тоже заставляет его нервничать.

Хорошо.

Теперь он ограничивается лишь осторожным жестом руки на моем плече. Осторожными ответами.

Указав на одно из кресел перед столом, он обходит его и плюхается в свое собственное.

— Я полагаю, у тебя есть что-то важное, раз ты потребовал личной встречи, а не звонка по Скайпу. — я откидываюсь на спинку кресла, мечтая о выпивке, чтобы притупить чувства перед тем научным дерьмом, которое он несомненно будет изрыгать следующие десять минут.

— Ты же знаешь, я не доверяю встречам через компьютер.

Конечно, знаю. На входе меня просканировали металлоискателем, чтобы убедиться, что на мне нет записывающих устройств, включая телефон. Поскольку это не первый мой заезд в этот цирк, я оставил всё в машине с нанятым водителем.

— Суть вот в чем: я изучил семейную историю мистера Бойда, — начал он. — И у него действительно есть брат-близнец, который сейчас в заключении. Но самое интересное во всей этой истории — это то, кого он убил.

— И кого же?

— Их биологического отца. У которого тоже была судимость за нападение и убийство их матери, когда оба мальчика были совсем маленькими.

— Звучит как чертовски паршивое семейное древо.

— Безусловно. Что делает Патрика очень любопытным экземпляром. Я бы с удовольствием покопался в его мозгах на предмет того, что он помнит о своем детстве.

Я не сомневаюсь. Буквально, с помощью ледоруба.

— Я так понимаю, мой голос «против» больше не имеет веса.

Вскинув руки, он улыбается и качает седой головой.

— Ну, я этого не говорил. У нас нет его базовых показателей, так что большая часть данных все равно будет неубедительной. Это скорее мое личное любопытство. Была ли Амелия его единственным отпрыском?

Я пожал плечами, уже задыхаясь от скуки.

— Насколько мне известно.

— Мы это проверим, разумеется. Пока что я просто понаблюдаю, прежде чем принимать по нему решение.

— И это то, ради чего ты просил личную встречу?

— Конечно нет. — он поднимается из кресла и засовывает руки в карманы лабораторного халата. — Пойдем со мной. Я хочу показать тебе, что дало твое щедрое финансирование.

Тихо фыркнув, я следую за ним из кабинета по коридору к лифтам. Оказавшись внутри, он нажимает кнопку нижнего этажа института. Места, где происходит вся «магия» этого шоу уродов.

Исследовательский отдел.

Двери разъезжаются, открывая слишком яркий коридор, от люминесцентного света которого я щурюсь. Он ведет меня по белым коридорам с белыми дверями и белым плиточным полом, насквозь пропахшим едким дезинфектором.

— Ты не думал о более серьезной операции по удалению шрамов? — спрашивает он через плечо.

Сволочь.

— Нет. — я бросил попытки стереть все следы той аварии. Если ничего другого не осталось, они служат напоминанием о том, что я не являюсь и никогда не был настолько неуязвим, как мне хотелось думать.

— Жаль. У меня есть знакомый хирург, если передумаешь.

— Спасибо. Я дам знать, когда мне станет не плевать. — раздражение от этой поездки окончательно испортило мне настроение.

Его улыбка — фальшивка, сочащаяся презрением. Наша взаимная благожелательность держится на тонком слое вранья.

Громкий гортанный крик заставляет меня резко остановиться перед дверью с маленьким квадратным окошком, за которым видна тускло освещенная комната. Я замечаю фигуру, забившуюся в угол, которая дрожит и скребет стены. Девушка, судя по длинным, спутанным волосам, торчащим во все стороны.

Любопытство подталкивает меня ближе к двери. Глядя на нее в профиль, я вижу, что её губы шевелятся, но из-за двери доносится лишь тихое бормотание. Я стучу, и она перестает царапать стены, на которых видны длинные красные полосы — должно быть, кровь: она стерла кончики пальцев в мясо. Когда она наконец поворачивается ко мне, я хмурюсь, узнавая это лицо.

— Мелоди Лахлан. — Фридрих оказывается рядом со мной. — Дочь...

— Дэниела, — перебиваю я, изучая девушку, которая снова принялась за стены. — Я её знаю.

В голове всплывает обрывок воспоминания: теплый летний день в поместье её родителей. Её отец владел сетью роскошных отелей и пригласил мою семью на благотворительный вечер. Мне тогда было одиннадцать, ей — около семи. Пока взрослые общались, она повела нас с Джудом в сад, где в огромной клетке жила яркая экзотическая птица. Как только Мелоди просунула палец внутрь, птица села на него, и я наблюдал, как Мелоди ластится и целует своего питомца. Она была самым нежным существом из всех, кого я знал — всегда доброй и живой. Улыбчивой. В отличие от большинства «золотых» девочек, она была приземленной и искренней.

— Что с ней случилось? — я не могу оторвать глаз от грязи на её руках и лице, смешанной с тем, что я принимаю за кровь.

— Её отец попросил нас провести тесты, так как у нас было мало данных по его семейной истории.

Насколько я помню, он был миллионером, сделавшим себя сам, которого мой отец вечно подкалывал, называя «нуворишем».

— В процессе, — продолжает Фридрих, — Мы наткнулись на триггер, который заставил нас поверить, что в какой-то момент она подверглась нападению или насилию.

Мелоди прижимает ладони к ушам и кричит, раскачиваясь в углу. Вполне возможно, что отец её и обидел.

— Что вы с ней сделаете? — спрашиваю я.

Фридрих вздыхает и наклоняет голову, не отрываясь от окна.

— Ну, на данный момент она явно не готова к выписке. Будем продолжать тесты.

Мой собственный опыт подсказывает, что они и не собираются лечить её психику.

— Какого рода эти тесты?

Щека Фридриха дергается, будто он вот-вот улыбнется.

— Чтобы изучить склонность субъекта к насилию, его нужно немного... подтолкнуть. — он указывает в угол напротив Мелоди, и я перевожу взгляд туда — на кучу птичьих тушек, разбросанных по полу, с оторванными головами. Заметив белый помет на цементе, я поднимаю глаза к балкам на потолке. Там сидит около полудюжины ярких птиц, точь-в-точь как та, в клетке много лет назад.

— Она начала откусывать им головы, как дикая кошка. Удивительное зрелище.

— Что ты с ней сделал?

— Ничего такого, чего в ней не было бы изначально. Подумай о последствиях, если бы она сорвалась за пределами этих стен. Она могла бы кого-нибудь убить. Мы лишь дали её жестоким наклонностям выход. — он откашливается и поворачивается ко мне. — Пойдем. Мне нужно показать тебе еще кое-что.

Мы продолжаем путь по коридору и останавливаемся перед дверью, за которой открывается зал стеклянным куполом, вокруг которого расставлены кресла. В креслах сидят мужчины с проводами, присоединенными к шлемоподобным штуковинам на головах. Внизу, на нижнем уровне, на столе лежит человек, пристегнутый ремнями. Другой — в лабораторном халате и толстых перчатках — поднимает клеймо с раскаленным докрасна куском металла.

Человек на столе всхлипывает и дергается, крича сквозь зажатый в зубах кляп. При первом же треске горящей плоти я замечаю вспышку боковым зрением: на мониторах скачут волны. Мозговые волны, полагаю.

— Мы пытаемся измерить эмпатический нейронный отклик с помощью ЭЭГ.

— Эмпатический? То есть вы проверяете, не плевать ли этим людям на то, что вы только что прижгли человека раскаленным металлом?

— Именно так.

— Нельзя было просто показать им видео с клеймением? Зачем это?

— Разве ты сам сейчас практически не почувствовал вкус этой жженой плоти на языке? Готов поспорить, твои гамма-волны зашкаливали, пока ты на это смотрел.

Я засовываю руки в карманы брюк — это единственное, что удерживает меня от того, чтобы придушить этого ублюдка. Вот во что мой отец вливал деньги все эти годы? Вот на чем этот старый хрен настаивал, требуя, чтобы я продолжал финансирование после его смерти? Чтобы эти козлы продолжали штамповать свои дебильные исследования.

И это одна из главных причин, по которой я никогда не позволю себе ничего серьезного с Исой. Если они хоть на секунду заподозрят, что у меня к ней чувства, за ней установят слежку, её биографию разберут по косточкам. Моя мать ни черта не знала о «Шадэнфройде» (Радости от чужого горя), но они знали о ней всё, вплоть до её цикла.

— В данном случае субъект — известный педофил, — продолжает болтать Фридрих.

— Мы теперь платим педофилам?

— Нет. Мы предложили оплату тюрьме, в которой он сидел. — он отходит к мониторам, изучая кривые на экране. — Нет преступника более презираемого, чем растлитель детей. Интересно, что именно эта прослойка нашего вида вызывает оправдание жестокого возмездия. Даже самый эмпатичный человек может проявить полное равнодушие, наблюдая за их страданиями. — всё еще улыбаясь, он оглядывается на меня. — Мы используем их как контрольную группу. И, если это успокоит твою совесть, они никогда не покидают Институт. — пока он идет ко мне, я замечаю, как второй лаборант снова разогревает прут для второго раунда. — Вот что дает твое финансирование. Каждая комната фокусируется на определенном виде садизма. Соседняя — на сексуальном садизме. Хочешь взглянуть?

— Нет. Не хочу. Я вообще не понимаю, как это можно называть наукой.

— Эти индивиды являются гомозиготными по определенному генотипу...

Я поднимаю руку, приказывая ему замолчать.

— Мне не нужна диссертация. Буду честен с тобой, Фридрих. Мне плевать, чему ты надеешься научиться во всем этом дерьме. Я продолжу платить, потому что так завещал отец и, к твоему счастью, назначил исполнителем не меня. Но я больше не хочу иметь ничего общего с этим балаганом.

Рэнда бы сейчас вывернуло наизнанку на эти чистые белые полы, если бы я взял его с собой. Рад, что не взял.

— На... на кого ты повышаешь голос, Люциан? — удивительно, как у этого типа не гаснет улыбка, даже когда я отвешиваю ему пощечину своими оскорблениями. — Ты думаешь, ты говоришь с одним из сотрудников своего отца? Этот «балаган», как ты его назвал, может похоронить тебя так, что никто и не заметит твоего исчезновения.

— Так почему же вы этого еще не сделали? — усмехнувшись, я наклоняю голову. — Ах, точно. Потому что финансирование длится ровно до тех пор, пока жив наследник. То есть оно умрет вместе со мной. У тебя, несомненно, есть влиятельные связи, но смирись — никто не был так предан делу, как мой отец. — засунув руки в карманы, я делаю шаг к нему, вторгаясь в его личное пространство. — Больше никогда мне не угрожай.

Откашлявшись, он отступает.

— Что ж. Ежеквартальные встречи. Это всё, о чем я прошу. И периодические отчеты о здоровье. Тебе не обязательно участвовать в экспериментах.

— Я подумаю. — я хлопаю его по плечу, чувствуя, как он вздрагивает, и выхожу.

Было время, когда это место плело кошмары, как паутину, которая всегда была на задворках моего сознания, готовая опутать меня своими ледяными нитями. Теперь оно не может меня тронуть.

Когда я наконец добираюсь до машины, я нахожу в телефоне два сообщения от Рэнда. Сначала я думаю, что он собирается вежливо отчитать меня за встречу, которую он наверняка счел бы провальной, но второе сообщение гласит: проверь почту. Открыв письмо, я нахожу полный отчет, который заказывал на прошлой неделе. Глубокое расследование прошлого Исы.

Один из документов — полицейский отчет о нападении на вечеринке; в целом он совпадает с тем, что она рассказывала, но есть кое-что новое. То, о чем я и сам догадывался. То, что ей удавалось скрывать от всех.

Я не могу сдержать улыбку, просматривая другие вложения: записи терапевта с её еженедельных сеансов. Моя черноволосая красавица куда опаснее, чем я воображал.

***

Тьма окутывает поместье, пока я поднимаюсь по лестнице; предвкушение жжет меня изнутри, не утихнув даже после трехчасового полета. Коробка, зажатая у меня под мышкой, — это подарок, на выбор которого я потратил слишком много времени перед самым отъездом из Вермонта.

Дверь в комнату Исы закрыта, а когда я щелкаю замком, внутри оказывается темно. Приоткрыв её ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь, я нахожу её спящей на кровати. Вид её тела пробуждает во мне зловещую жажду: мне нужны её тихие стоны, ногти и зубы. Замерев у края постели, я откладываю коробку и наклоняюсь, чтобы коснуться губами гладкого изгиба её шеи.

Она вздрагивает и просыпается, перекатываясь на спину. Серебристые полосы лунного света мерцают на её лице, привлекая моё внимание к пухлым губам, которые мне хочется искусать. Я убежден, что она — моё наказание от Бога. Моё проклятие.

Запретное прикосновение.

Украденный поцелуй.

Моё искушение во плоти.

Когда я наклоняюсь, чтобы поцеловать её, мягкие, теплые губы отвечают мне, погружая в фантазии о том, как я оставлю её только себе. Моя собственная маленькая куколка, точь-в-точь как та чертова коллекция, которую держит моя мать. Всё внутри меня молит сопротивляться, знает слишком хорошо, что не стоит поддаваться этой иллюзии, но соблазн чересчур силен. Она быстро стала моей слабостью, навязчивой идеей, от которой я не могу избавиться, и опасной ставкой для человека, чьи враги годами копили ненависть к фамилии Блэкторн из-за моего отца.

Я отстраняюсь и беру коробку, оставленную в ногах кровати. Её глаза расширяются при виде подарка.

— Еще один подарок? Люциан...

— Открывай.

С легким колебанием она разрывает плотную красную ленту и поднимает крышку, под которой обнаруживается тонкое белое белье. Я наблюдаю, как её удивление сменяется робкой улыбкой; она поднимает крошечные кружевные трусики и подходящий к ним лифчик.

— Ты хочешь, чтобы я надела это сейчас?

— Нет. Не сейчас. Я хочу, чтобы ты пошла со мной. — я протягиваю ей руку и помогаю подняться, любуясь ею в одной лишь тонкой белой футболке и шортах.

— Ты говорил «не жалко». Мне стоит надеть штаны?

— В этом нет необходимости.

— Обувь?

— Если хочешь. Нам нужно пройти через двор к воде.

— К воде? — бросив взгляд на сандалии и резиновые сапоги у стены, она качает говолой. — Я справлюсь так.

Взяв её за руку, я веду её из комнаты по коридору. В воздухе висит тяжелая тишина — кажется, все уже спят. Кроме Сампсона, разумеется. Он встречает нас в фойе, виляя хвостом, и Иса останавливается, чтобы погладить его.

— Вижу, ты ему приглянулась.

Опустившись на колени, она поднимает подбородок, позволяя псу лизнуть её в щеку.

— А я решила, что он вовсе не тот злой и страшный монстр, каким показался сначала.

— Забавно, что происходит, когда даешь себе труд узнать кого-то поближе. Я решил то же самое насчет тебя.

С этим её характерным смешком она поднимается на ноги.

— Куда ты меня ведешь?

— Я подумал, раз уж ты так любезно показала мне своё любимое место вчера, я покажу тебе своё. — слегка потянув её за руку, я вывожу её через главный вход на знакомую тропу к холму. Полная луна стоит высоко, освещая протоптанную дорожку. Я оборачиваюсь и вижу, что Иса оглядывается с опаской, будто ждет, что на неё кто-то набросится. Поместье всегда выглядит жутковато, но ночью кажется, будто тени оживают.

У кромки леса я замираю и хлопаю себя по плечу.

— Давай. Забирайся.

— Что?

— Ветви исцарапают тебе ноги. Прыгай.

Схватившись за мои плечи, она запрыгивает мне на спину; я чувствую, как её гладкие, подтянутые ноги обхватывают мой торс, перехватываю её за бедра и шагаю через заросли.

Небольшая роща выводит к тропе, спускающейся к пещере. Прохладный бриз смешивается с теплым летним воздухом, навевая легкую дрожь. Непрекращающийся грохот волн возвращает меня в те годы, когда я сидел в этой пещере часами напролет. Я опускаю её на мягкий песок и снимаю пиджак, чтобы набросить ей на плечи; она принимает его с благодарностью.

Прилив уже начался, но вода еще не заполнила пещеру. Я скидываю туфли, носки и закатываю брюки.

— Мы пойдем в воду? — спрашивает она.

Прежде чем она успевает возразить, я закидываю её на плечо, улыбаясь её смеху, и бреду по воде к входу в пещеру. В паре метров внутри песок еще сухой, и я спускаю её на землю перед валуном. Опустившись перед ней на колени, я достаю из кармана наброшенного на неё пиджака фонарик, включаю его и отдаю ей вместе с пачкой спичек. Она медленно осматривается, и когда её взгляд возвращается ко мне, глаза искрятся восторгом.

— Я приходил сюда ребенком. Это было единственное место, где я мог спрятаться от родителей.

— Правда? Ты же живешь в чертовом замке. С отдельными крылами.

— Ты удивишься, как мало там личного пространства. Кто-то всегда наблюдает. — пара коряг и сухие водоросли, разбросанные по пещере, служат идеальной растопкой; я быстро собираю их. Отойдя подальше от воды, я выкапываю неглубокую ямку в песке и сваливаю туда сушняк. Чиркнув спичкой, я разжигаю костер; маленькие языки пламени вспыхивают оранжевым светом, отбрасывая тени на стены.

Осмотрев пещеру, она выключает фонарик и переводит взгляд на меня

. — Зачем они за тобой наблюдали?

— Когда я был совсем маленьким, мой лучший друг утонул. Прямо здесь, в этой пещере.

Нахмурившись, она снова оглядывается, будто я спрятал его останки где-то здесь.

— Так... как это место может быть твоим любимым?

— Галлюцинации начались именно здесь. Я сидел тут часами и разговаривал с ним. Те беседы, которых у нас больше никогда не могло быть в реальности. Казалось, он никуда не уходил. Это приносило мне покой.

— Так они следили за этими галлюцинациями?

— Они следили за всем. — я вспоминаю все те случаи, когда чувствовал на себе чей-то взгляд. Уборщики, повара. Всем было велено присматривать за мной. — С галлюцинациями или без.

— Должно быть, это был ад, когда ты подрос.

— Так и было. Пока я не научился перестать прятаться. Как только всё выплыло наружу, они перестали следить. — я вспоминаю день, когда отец настоял на том, чтобы мы солгали прессе о смерти Рорка. То чувство, будто меня снова заперли в герметичном ящике. — К сожалению, нельзя всегда быть открытой книгой. Некоторым секретам не суждено быть раскрытыми.

— Каким, например?

— Ты спрашивала, как погиб Рорк. Пресса состряпала историю, что он пропал из замка. Они предположили, что он мог оказаться здесь и его смыло в море. — я смотрю куда-то сквозь неё, воспоминания о той ночи кружат на грани сознания, и я заставляю себя не погружаться в них слишком глубоко. — Амелия всегда очень строго следила за своими лекарствами. Я это знаю. Но однажды ночью она почему-то этого не сделала. Он их нашел. — хмурясь, я опускаю взгляд на свои руки, потирая большим пальцем ладонь. Я до сих пор помню вес сына у себя на руках. Изгиб его головы в моей ладони. — Это был несчастный случай.

— Мне жаль, Люциан. Прости, что я в тебе сомневалась.

— Ты была бы дурой, если бы совсем игнорировала слухи. Ложь никогда не сходилась до конца, но она была нужна, чтобы защитить Амелию. — при упоминании её имени в голове эхом отдаются крики. — Наверное, она просто не смогла жить с тем, что случилось. В общем, я никогда и никому не рассказывал правду о той ночи. До этого момента.

— Клянусь, я не скажу ни слова.

— Я знаю. Поэтому и рассказал. — я провожу пальцами по её щеке и обхватываю подбородок, всматриваясь в мягкую серость её глаз. — В признании есть определенная свобода. С тобой я чувствую себя... освобожденным.

Схватив край её футболки, я притягиваю её к себе для поцелуя, поглаживая ладонью её живот; по коже бегут мурашки, и дело не только в холоде. Мои пальцы натыкаются на резинку её трусиков.

— Ложись на песок, — шепчу я ей на ухо, сжимая её ягодицы.

Без колебаний она опускается передо мной и ложится на песок, сдвинув колени; мой пиджак соскальзывает с её плеч. Волны уже начинают тянуться к ней, и скоро они её настигнут. Я опускаюсь на колени и раздвигаю её ноги, пока она смотрит на меня.

Проводя ладонями по её бедрам, я впиваюсь пальцами в плоть и сжимаю, мечтая, чтобы эти ноги обвили мои плечи. Почувствовав первое касание набегающей волны, она вскидывает голову туда, где море играет с её волосами.

— Может, отодвинемся назад? — спрашивает она, переводя взгляд с меня на волны.

Покачав головой, я расстегиваю рубашку, не сводя с неё глаз, скидываю её с плеч и швыряю в сторону. Я цепляю край её трусиков, стягиваю их вниз по бедрам, через колени, и отбрасываю куда-то за спину.

— Положи руки на колени.

Как только её ладони касаются коленей, я широко развожу её лодыжки; она ахает, глядя на меня.

— Не убирай руки, поняла? Держи их там, что бы ни случилось. Ты меня поняла?

Она кивает, впиваясь ногтями в кожу коленей; её частое дыхание выдает волнение.

Оторвав взгляд от её глаз, я смотрю туда, где её нежная плоть умоляет о ласке. Первая тяжелая волна накатывает, окатывая её плечи и намочив тонкую футболку, которая становится почти прозрачной, облепляя её восхитительную грудь. Соски просвечивают сквозь мокрую ткань; я подаюсь вперед, чтобы слизать соль, и прикусываю затвердевшую плоть зубами.

Она извивается и корчится подо мной, её рука тянется к моей голове.

Нарушает правила.

Я слегка кусаю её, вызывая вскрик, и возвращаю её руку на колено.

— Руки там, где я сказал.

Крепко схватив ткань её футболки, я разрываю её пополам, обнажая грудь, и позволяю лоскутам упасть по бокам. Широко раскрытыми глазами она приподнимает голову, глядя на свою разорванную одежду. Она выглядит как прекрасный беспорядок, который я хочу вылизать дочиста.

Вид обнаженной кожи искушает; я провожу ладонями по её груди и легонько шлепаю по одному из сосков, прежде чем снова взять его в рот. Еще одна волна накрывает её, её мышцы вздрагивают под моими губами, пока я спускаюсь ниже, оставляя поцелуи на мокром животе, пока не достигаю центра её бедер. Когда мой язык касается чувствительной плоти, сладкий вкус ударяет в горло, и я едва не теряю голову. Будто пьешь сок перезрелого персика. Обхватив её бедра, я притягиваю её ближе, а звуки её стонов эхом отражаются от стен пещеры.

Очередная волна, и она дергается в моих руках.

— Люциан. — в её севшем голосе слышны нотки паники, от которых у меня мурашки по спине. — Волны... — она пытается оттолкнуть меня, упираясь в макушку, но я не прекращаю ласкать её, снова возвращая её руку на колено. Снова. — Вода... она поднимается. — еще один стон отскакивает от стен: кажется, она из последних сил пытается сохранить ясность ума.

— Я остановлюсь, только когда ты кончишь.

Задыхаясь, она извивается на песке, её бедра дрожат в моих ладонях.

— Я не могу... я утону раньше!

— Тогда советую тебе замолчать и расслабиться.

Один затяжной глоток её клитора, и её всхлип растворяется в стоне, спина выгибается, отрываясь от песка. Очередная волна разбивается вокруг нас, её бедра напрягаются, но я удерживаю её и прохожусь языком по шелковистым стенкам её узкой киски. Её пальцы вцепляются в мои волосы, но на этот раз я не пытаюсь вернуть её руки на колени, потому что она сама раскрывается мне навстречу еще шире.

— Хорошая девочка.

Следующая волна идет сразу за первой, окатывая моё лицо, и когда я отрываю голову от её скользкой плоти, замечаю, что уровень воды уже у её ушей. Я снова ныряю вниз, и она вскрикивает, впиваясь ногтями в мою кожу.

Больше ласк.

Больше жадных глотков.

Волны приходят всё быстрее, прилив поднимается с каждой секундой.

Её стоны становятся громче, и очередная волна накрывает нас с головой; я чувствую вкус соли во рту, пока ласкаю её под водой. Она кашляет, судорожно вдыхая воздух, прежде чем на неё накатывает новая волна.

Я скольжу двумя пальцами в её бархатную глубину, пока вода отступает; она снова выгибается, но её крик обрывает очередной накат.

Вода больше не уходит до конца, прилив прибывает с каждым мгновением. Поднявшись на колени, я продолжаю входить в неё пальцами, наблюдая, как её снова и снова накрывает стихия.

Она пытается приподняться, но я впиваюсь в её губы поцелуем, заставляя снова лечь на песок.

— Кончай для меня, Иса, — шепчу я ей в рот, прежде чем очередная волна заглушает весь мир. Эта уже не отступает, и жжение от её ногтей, впившихся в мою кожу, её напряженные и дрожащие мышцы говорят мне о том, что её тело наконец на грани.

Я чувствую, как внутри неё всё достигает пика; она меньше дергается и больше дрожит, словно бережет кислород для финального аккорда.

Она резко вскидывается, глотая воздух, и откидывает голову назад, испуская самый мучительный стон, который я когда-либо слышал. Нечто среднее между экстазом и агонией, пока её тело бьется в конвульсиях. Крошечные сокращения пульсируют вокруг моих пальцев, всё еще находящихся внутри неё. Она тяжело и хрипло дышит, пока волны швыряют её тело. Когда её глаза находят мои, в их глубине вспыхивает что-то новое.

Что-то более темное.

Более сексуальное.

Я хочу почувствовать этот вкус на её губах, как зависимый, наблюдающий за чьим-то первым кайфом.

Намотав прядь её волос на кулак, я дергаю её голову назад и захватываю рот, поглощая пьяную эйфорию её оргазма.

Она забирается ко мне на колени, обвивая шею руками, и целует меня с яростью дикого зверя.

— Что со мной случилось?

— La petite mort.

— Что это значит? — её удовлетворенное мурлыканье только раздувает мою нужду в разрядке, как раскаленные угли, готовые вспыхнуть.

— Маленькая смерть, — отвечаю я, залезая рукой в карман брюк и выуживая презерватив. Я немного приподнимаю её, чтобы расстегнуть ширинку и освободить член. Разорвав упаковку, я натягиваю презерватив на ствол и приставляю головку к её входу. Прямо на мокром песке я оттаскиваю нас обоих подальше от прилива, ближе к теплу потрескивающего огня, и она насаживается на меня всей своей длиной. Положив ладони ей на бедра, я опускаю её на свой жаждущий член, и звук её стона окутывает мои чувства, как ядовитый пар. После того как я увидел её оргазм, мне самому много не потребуется; удерживая её, я смотрю в её безупречное лицо, вбиваясь бедрами в её тесное маленькое тело.

Эта девчонка развратила каждую клетку моего существа, и после неё никто и никогда не будет достаточно хорош. Никто не сравнится с этой фантазией из плоти и крови передо мной. Она моя.

Глоток новой жизни. Ровный пульс в моих венах. Долгожданный стук сердца, которое слишком долго было мертвым.

Моё родственное пламя.

Каждая мышца в моем теле натянута как струна, готовая лопнуть, пока эта девчонка доводит меня до края. Я чертовски сильно хочу кончить, но жду. Я жду её, потому что за последние два дня я усвоил одну вещь об Исе Куинн: в мире нет ничего прекраснее, чем видеть, как она рассыпается на куски. Зрелище, которое я готов поглощать на завтрак каждый день.

Волны поднимаются выше, разбиваясь вокруг нас белыми солеными брызгами.

Её стоны нарастают, проникая до самых костей; я стону, мой живот сводит от возбуждения, когда её соки смачивают мой член при каждом движении. Она часто дышит носом, и первые проблески оргазма искажают её лицо.

Выгнув брови, она впивается ногтями в мою грудь, стискивая челюсти.

— Давай, детка. — я направляю её бедра, заставляя принимать меня до самого основания каждый раз, когда она опускается.

Она вскрикивает, её спина каменеет, мышцы дрожат, и звук её долгого, мучительного стона звучит для меня как музыка.

Я выхожу из неё, она сползает с меня, пока я срываю презерватив и заканчиваю сам. Белые ленты семени брызгают с моего кончика, и она ловит их ртом.

— Ах, блядь... — я смотрю вниз, наблюдая, как она слизывает каждую каплю, пока разряды удовольствия прошивают мои мышцы, оставляя после себя теплое покалывание. Тяжело дыша, я чувствую, как её язык танцует на моем животе, подбирая упавшие капли.

Когда она поднимает голову, мне хочется взять в рамку это лицо, на котором блестит моё семя.

Восхитительно.

В тот день, когда я научился достигать пика, задерживая дыхание, я думал, что коснулся небес, балансируя на грани жизни и смерти.

Оказалось, небеса — это девятнадцатилетняя девчонка, которая спит с выкидным ножом под подушкой.

А я — тот эгоистичный ублюдок, который намерен оставить её только себе.

ГЛАВА 51

Исадора

Еще одна неделя пролетела незаметно, и вот каким-то образом снова наступила пятница. Каждый день проходит в воровстве взглядов Люциана, робких улыбках, тайных прикосновениях; мы прячемся от остального персонала, чтобы поцеловаться в тенях. Мы как дети, шныряющие по поместью, будто они и так не знают, что происходит.

Каждую ночь Люциан приходит ко мне и берет меня часами, в позах, которые я и представить себе не могла, а потом относит в ванную, чтобы отмыть. Зачастую, когда я просыпаюсь, его уже нет. Я до сих пор не видела его постели — подозреваю, это его способ напомнить мне, что именно между нами происходит, и я это помню. Но я хочу большего, и я ненавижу это в себе. Ненавижу то, что его прикосновения ощущаются на коже гораздо дольше, чем я готова признать, и что звук его голоса неизменно превращает мои трусики в мокрое месиво, будто меня каким-то образом подготовили и натренировали так на него реагировать. Сны о нем в его отсутствие стали ярче, темнее, чем раньше, и я начала меньше их бояться. Точно так же, как звуки и тени в моей комнате по ночам больше не заставляют меня просыпаться в испуге.

Мои желания тоже обострились. Этим утром в душе я позволила воде из крана течь прямо по лицу и ласкала себя, возбужденная нехваткой воздуха. Воспоминание о завороженном выражении лица Люциана в пещере в ту ночь, искрящемся каким-то родственным пониманием, кружилось в голове, пока свидетельство моего оргазма стекало по ноге.

Я еще не решила, поеду ли домой на выходные или проведу их в поместье, как настаивал Люциан. Не считая короткого визита в бар, я почти не видела тетю Мидж. Но, возможно, мне нужны пара дней вдали от него. Чтобы дистанцироваться от этой растущей одержимости, которая наверняка разрушит то, что мы построили. Я не знаю, что со мной случилось за последнюю неделю, но с той ночи в пещере мои мысли о хозяине этого поместья привели меня к такой острой потребности, которая меня немного пугает. Будто он единственный, кто способен понять мою внезапную завороженность этим новообретенным трепетом.

Снаружи мимо окна промелькнуло что-то черное, прервав мои мысли. Оно заковыляло и затрепетало на подоконнике с той стороны, но эти черные крылья нельзя было не узнать. Ворон или ворона. Когда птица наконец устроилась, она наклонила голову, и я уставилась на создание с отсутствующим глазом. Возможно, тот самый, которого я видела в первый день, когда ехала с тетей Мидж. Странная птица каркнула, снова захлопала крыльями и через секунду взлетела, врезавшись в стекло.

Мои мышцы непроизвольно дернулись, я отступила, хмурясь. Птица ударилась в окно снова. И снова. Будто пыталась пробраться внутрь, не замечая преграды. Её карканье становилось громче, а решимость прорваться заставила меня пятиться вглубь комнаты, пока дверь за спиной не уперлась мне в позвоночник. Невыносимый ор продолжался, и я выскользнула из спальни, решив сегодня пойти к Лауре пораньше. Дрожь гудела под кожей, пока я оглядывалась на свою дверь, проверяя, не пробилась ли она внутрь, а затем поспешила по коридору на первый этаж.

Когда я вошла в комнату Лауры, доктор Пауэлл как раз собирал сумку, убирая внутрь стетоскоп. Лаура улыбалась, сидя в кресле и наблюдая за ним. Новая медсестра, с которой я еще не знакома, суетилась у кровати и на секунду прервалась, чтобы выбросить в мусор синюю пеленку.

— А, посмотри, кто пришел, Лаура. Твоя нянька явилась!

— Компаньонка. И она не так уж плоха. Полагаю, — Лаура сегодня кажется более сообразительной. Может, присутствие доктора так действует? Или новая медсестра — приятная перемена.

— Я немного изменил дозировку, так что она должна быть менее... — Доктор Пауэлл покрутил пальцем у виска, подтверждая мои наблюдения. — Ку-ку.

— Перестань, — Лаура шлепнула его по руке и добродушно рассмеялась. — Я еще не окончательно выжила из ума.

— Какое-то время вы были не в себе, — я подоткнула одеяло вокруг её ног и пригладила выбившийся локон.

— Ну, за это время я точно не забыла, какая ты заноза.

— Вижу, она к тебе чудесно привыкает, — доктор опустил брови и кивнул мне головой. — Можно тебя на пару слов? Буквально на минутку.

— На пару слов? Наедине? Это обо мне? — перебирая пальцами ожерелье, Лаура улыбнулась доктору.

Слегка наклонившись вперед, он взял руку Лауры и поцеловал её костяшки пальцев.

— Конечно нет, дорогая. Уверен, ты удивишься, узнав, что не каждая тема касается тебя. Мне пора на следующий прием, так что веди себя хорошо.

— Значит, ты не очень-то хорошо меня знаешь.

Лукавая ухмылка прорезала его лицо, но как только мы вышли из комнаты, он посерьезнел и закрыл за собой дверь.

— Я, э-э... подумал, что лучше мне сказать тебе самому, чем ты узнаешь это от Лауры: Нелл нашли мертвой сегодня рано утром.

Воздух в моей груди будто испарился; я уставилась на него, пока в голове воевали шок и недоумение.

— Мертвой?

— Да. Похоже, передозировка.

— Передозировка? Это... это как-то не вяжется.

— Она довольно долго подворовывала таблетки у Лауры. Я ничего не говорил, потому что, ну... у меня не было прямых доказательств. Просто рецепты заканчивались быстрее, чем должны были. Но, насколько мне известно, это был героин. Её нашла экономка в мотеле.

Я знаю героиновых наркоманов. Нелл определенно излучала вайб зависимой, но не может быть, чтобы она активно употребляла всё это время. Должно быть, срыв. Я снова подняла на него взгляд:

— Мотель? Что она делала в мотеле?

— Один из тех, где платят за неделю.

Если я ничего не путаю в этой истории, я была уверена, что у Нелл есть своё жилье.

— А как же её сын?

— Сын? Я и не знал, что у неё есть сын.

Может, она нечасто о нем говорила или не делилась ничем личным.

— Это в городе? На острове?

— Мотель? Да, это... — Он приложил палец к подбородку, на мгновение задумавшись. — «Воронье гнездо».

Я знаю это место. Примерно в полутора милях от того места, где работает тетя Мидж. Там сдают номера не только по неделям, но и по часам, насколько я знаю.

— Не верится, что она всё так бросила.

И в то же время я прекрасно в это верю, потому что именно так работают торчки. Нет ничего ценнее дозы. Даже ребенок. Я знаю это на собственном горьком опыте — именно так я и оказалась на пороге у тети.

— Ну, она всегда была немного мутной. Зависала в каком-то сомнительном баре. Любила цеплять местных, тащить их в мотель и ширяться.

— В «Отмели»?

— Почти уверен, что именно там.

Конечно, в «Отмели» бывают интересные персонажи, но я выросла со многими из этих парней. Работала с ними летом. Они не самые законопослушные граждане острова, но я не могу представить, чтобы кто-то из завсегдатаев потащил молодую девушку в мотель колоться. Я видела места куда более злачные, чем этот бар. С другой стороны, может, я знаю их не лучше, чем знала Нелл.

— В общем, мне пора, иначе опоздаю. Просто хотел дать тебе знать.

— Я ценю это. Спасибо.

Я вернулась в спальню Лауры. Она сидела, вскинув одну бровь, а я просто покачала головой:

— Просто уточнял кое-что про ваши новые лекарства.

— Значит, всё-таки обо мне. Этот человек такой лжец, — сказала она с улыбкой.

Мне хотелось спросить её, правда ли это, и до какой степени он может лгать.

— На улице прекрасно. Я подумала, может, посидим в саду и почитаем?

— В каком саду? Ты имеешь в виду это кладбище лоз и кустов во дворе?

— Да. Если только вы не настроены поиграть в баскетбол или типа того.

Её лицо сморщилось в гримасе.

— Значит, читаем.

Я вывезла её на первый этаж и дальше — в «руины», как я их называла. Солнце сегодня яркое, но новости о Нелл как-то притупили его тепло. Усевшись на каменную скамью, наполовину покрытую птичьим пометом, я открыла книгу на том месте, где мы остановились — закладкой служило фото юного Люциана и его друга.

— Думаю, сегодня я предпочла бы послушать твою историю.

Оторвав взгляд от новой главы, я нахмурилась:

— Мою?

— Да. Ты всегда жила на острове?

Не знаю, почему я сначала замялась.

— Нет. Мы с матерью много переезжали, когда я была маленькой. Казалось, каждый месяц.

— Она была военной? Или бизнес-леди? Инженеры ведь часто переезжают, не так ли?

Инженер. Единственное, что моя мать сумела «спроектировать» — это дерьмовую жизнь для нас обеих.

— Ни то, ни другое.

— Ну, а чем же она занималась, раз вы так часто кочевали?

— Наркотиками. Она была торчком, и... мы часто бежали.

Косой взгляд, который она на меня бросила, был полон осуждения, но мне плевать. Скрывать свое прошлое в последнее время стало слишком утомительным занятием.

— Не похоже на здоровую среду для маленькой девочки.

— Совсем нет.

— А твой отец?

— Он умер раньше, чем у меня появился шанс с ним встретиться.

— И как же тебе удалось не пойти по стопам матери?

— Тетя Мидж растила меня с десяти лет.

— Твоей матери понадобилось десять лет, чтобы понять, что она не справляется? Или что-то подтолкнуло её к этому решению?

В паузе после её вопроса перед глазами мелькнула картинка. Ребенок, держащий светящееся сердце. Вокруг тьма. Но лицо ребенка почти сияет. Грустные глаза. Нежные руки. Красное сердце. Глубокие вдохи. Красный. Везде красный цвет.

Я моргнула, отгоняя видение; книга на коленях снова стала четкой.

— Ну? — в выжидающем тоне Лауры слышались нотки раздражения. — Почему десять лет?

— Не знаю. Наверное, она просто сдалась.

— Матери так не поступают, дорогая. Могу поспорить, ты никогда этого не узнаешь. Женщины делают то, что должны, иногда. Даже рискуя невообразимой болью.

В её голосе появилась странная ясность, и мне пришлось отвести взгляд от её глаз — казалось, она ищет во мне что-то, хотя я и не могла сказать, что именно.

— Поэтому вы с Люцианом почти не общаетесь? — это был коварный вопрос, учитывая, что она явно чувствует к сыну.

Вместо ответа она скривилась и уставилась на двор.

— Он злится на меня. Считает, что я заставила его жениться. — расправив плечи, она опустила взгляд на руки. — Будто у меня был выбор.

— Но вы ведь любили Амелию. Правда?

— Любовь — слишком сильное слово, дитя. Его лучше приберечь для собственных детей.

— Значит, в романтическую любовь вы не верите?

— Если бы верила, полагаю, мой муж мог бы до сих пор быть жив, если верить в теорию, что от любви сердце становится крепче. — она потерла руки и наклонила голову. — Мой сын тебя уже трахнул?

Боже мой, её прямолинейные вопросы никогда не перестанут выбивать меня из колеи. Даже сейчас по венам прошла волна тревоги. Пока мой мозг лихорадочно искал, что ответить, чтобы не лгать ей прямо в лицо, она махнула рукой.

— Неважно. Уверена, рано или поздно это случится. Такая молоденькая вещь, как ты — слишком сильное искушение для аппетитов мужчины из рода Блэкторнов. Его отец был таким же. Младшие всегда привлекали его внимание больше всего. Отвратительно, если честно. Будь у Люциана дочь вместо сына... — она на мгновение замерла, её глаза стекленели с каждой секундой, брови поползли к переносице. — Я устала. Я хочу прилечь.

ГЛАВА 52

Люциан

Четыре года назад…

Поток холодного воздуха обдает мою кожу ознобом и вырывает меня из пустоты. Услышав завывание ветра, я приподнимаюсь на здоровом локте и часто моргаю, прогоняя остатки сна. На другом конце моей темной спальни дверь на балкон распахнута настежь, и за задернутыми портьерами колышется тонкая белая занавеска.

Какого черта?

Я перекатываюсь на бок и выбираюсь из постели; за пределами одеяла ледяной воздух становится болезненно ощутимым. Гипс с правого бока наконец сняли, но ноющая боль от штифтов и пластин в такие холода кажется острее. Словно мороз тянется к металлу сквозь слои моей кожи и плоти.

Ковыляя к двери, я замечаю мелькающее движение на балконе и вижу там Амелию. Она стоит в одной лишь шелковой розовой ночной сорочке, её светлые волосы танцуют на ветру.

— Что ты делаешь? — сон всё еще цепляется за мой голос, когда я подхожу к ней сзади, протирая глаза, чтобы убедиться, что это не очередной странный кошмар. Не первый в моей жизни, но в последние недели они немного поутихли.

— Ты помнишь ту ночь в атриуме… когда мы поцеловались? — спрашивает она, не потрудившись обернуться.

Потирая затылок, я усиленно моргаю, пытаясь сосредоточиться.

— Да.

— Это был лучший поцелуй в моей жизни. Неделями я думала о нем. О тебе. Я была уверена, что стану той самой девушкой, которая завоюет холодное, недоступное сердце Люциана Блэкторна.

Хотя гнев, который я питаю к Амелии, всё еще течет по моим венам, со временем он притупился, пока я наблюдал, как она вместе со мной погружается в депрессию. Теперь я знаю, что это была ошибка с её стороны — оставить те таблетки на виду. Простая человеческая оплошность. Но я не могу заставить себя простить её, и что бы она сейчас ни затеяла, это лишь укрепляет мои чувства — мне нет дела до какого-то детского поцелуя.

Смерть сына превратила меня в пустую оболочку. Если я когда-то и был способен на такие глупости, как любовь, то это время давно прошло.

— Когда я забеременела Рорком, у меня был выбор. Оставить ребенка, сына мужчины, за которого, как я знала, мне суждено выйти замуж. Или уничтожить его, а вместе с ним и все связи с тобой. — она протягивает руки, вцепляясь в перила балкона, и смотрит вниз. От этого зрелища у меня зубы сводит.

— Давай лучше поговорим здесь, внутри.

— Тебя ведь это возбуждает, не так ли? Смотреть смерти в лицо?

— Амелия. Брось. Пойдем в комнату.

Она оборачивается, и по красным, опухшим глазам я вижу, что она плакала.

— Я любила Рорка. Знаю, ты в это не веришь, но я любила. Каждое утро я просыпалась с мыслью: «Сегодня тот самый день, когда я стану матерью, которую он заслуживает». — её голос срывается, вызывая новый поток слез, которые она быстро смахивает со щек. — И каждый день я подводила его. Подводила, потому что была в полном смятении, не понимая, как мне угодить мужу.

Конечно, она винит в этом меня, но я не рискую раздувать пламя её настроения, так как еще не понял, какого дьявола она пришла ко мне на балкон.

— Мне жаль. Жаль, что я не дал тебе шанса. Заходи внутрь. — я протягиваю ей руку, маня пальцами. — Мы обсудим это здесь. В моей комнате.

— Но, кажется, теперь я понимаю, — говорит она, продолжая игнорировать мою просьбу. — Эту свободу знания о том, что со следующим вздохом ты можешь просто перестать существовать. Как думаешь, Рорк это чувствовал?

Сердце колотится где-то в горле, я делаю шаг к ней, и в этот момент она перекидывает ногу через перила, буквально оседлав грань между жизнью и смертью.

— Амелия, не делай этого. Тебе не обязательно так поступать. Давай поговорим. Мы можем начать сначала. — я сам не понимаю, что несу и верю ли в возможность такого исхода, но жажда вернуть её на эту сторону балкона, кажется, сама управляет моими связками. Я делаю еще шаг, и она дергается — резкое движение заставляет меня отступить, чтобы она не совершила глупость.

— Никакого «сначала» не будет. В ту ночь, когда Рорк умер… я видела в твоих глазах чистую ненависть. Если ты когда-то и чувствовал что-то ко мне, оно умерло вместе с ним. И я тебя не виню. — её взгляд опускается, она пытается перевести дыхание. — Но я продолжала любить тебя вопреки всему. Не было ни минуты, когда бы я перестала любить тебя, Люциан.

Она соскальзывает, срываясь за край перил, и паника взрывается в моих мышцах. Я инстинктивно бросаюсь вперед, тянусь и хватаю её за руку. Только поймав её запястье, я осознаю свою ошибку. Боль пулей прошивает запястье и уходит в плечо — весь её вес повис на моей когда-то сломанной руке.

— Ах, твою мать! — хриплю я сквозь агонию, разрывающую мышцы. — Кто-нибудь, помогите!

В её глазах блестят слезы, она смотрит на меня снизу вверх, удерживаемая лишь за тонкое запястье.

— Ты можешь отпустить меня сейчас.

— Нет. — упершись ногой в край перил, я тянусь к ней другой, здоровой рукой. — Хватайся за вторую руку. Пожалуйста, Амелия. Этой рукой я смогу тебя вытянуть.

— Я хочу, чтобы ты меня отпустил. Я хочу быть с Рорком. Обещаю, в этот раз я буду ему хорошей матерью. Тебе не придется беспокоиться.

Моя рука дрожит, я перегибаюсь через перила еще сильнее, пытаясь дотянуться до неё крепкой рукой. Я не могу даже приподнять её настолько, чтобы перехватить за предплечье.

— Пожалуйста, возьми меня за руку. Я умоляю тебя.

Сосредоточившись до предела, я пытаюсь напрячь плечо, чтобы подтянуть её и схватить, но невыносимое ощущение раздирает мои мышцы, словно они отделяются от тела.

Ей удается вырваться.

Звук мучительной боли вырывается из моей груди, разлетаясь эхом в ночи.

Через секунду она ударяется о мостовую, и красная лужа расползается по цементу, создавая кровавый ореол вокруг её головы, отчетливо видимый в свете сработавших прожекторов.

Сжав дрожащие руки в кулаки, я прижимаю их к вискам и сползаю по стене на пол. Мир снова вспорол меня до костей, и я истекаю той самой скорбью, что была заперта внутри меня.

ГЛАВА 53

Исадора

Наши дни...

Я должна это выяснить. Эта мысль гложет меня изнутри, свербит в голове и не дает покоя. Неужели Нелл действительно умерла от передозировки? Была ли она постоянным клиентом в баре моей тети? Лгала ли она всё это время? И что, черт возьми, значило то предупреждение, которое она оставила перед уходом? И почему она работала с частным детективом?

В голове роится уйма вопросов, сталкивающихся друг с другом.

Если я прямо расскажу тете Мидж о случившемся, это просто станет очередной порцией сплетен о Блэкторнах. Она предупредит меня держаться подальше от этого места и скажет, что я ищу неприятностей, связываясь с Люцианом.

Но что, если у Нелл не было передозировки? Что, если с ней что-то случилось? Может, тетя Мидж видела её в баре. Может, она видела, как Нелл уходила с кем-то. Я смогу хотя бы немного успокоиться, если просто спрошу. Я уверена, что к этому моменту весь город уже знает, что в номере мотеля нашли мертвую женщину. Подобные вещи в Темпест-Коув случаются не настолько часто, чтобы их можно было полностью замять. И если есть человек, который в курсе всех подноготных — тем более что это произошло всего в полутора милях вверх по дороге, — то это тетя Мидж.

Я заталкиваю пару вещей в сумку на выходные, твердо решив уехать отсюда на несколько дней, но замираю, услышав стук в дверь.

Черт. Люциан.

Ранее он настаивал на том, чтобы я осталась, и последний час я пыталась сформулировать не вызывающее подозрений оправдание.

— Иса? — голос Джулии пробивается сквозь дверь, и я выдыхаю с облегчением.

— Входи.

Дверь щелкает, и в комнату входит Джулия, её лицо искажено тревогой.

— Ты слышала новости о Нелл?

Кивнув, я сажусь на кровать, сложив руки на коленях.

— Не могу в это поверить.

— Я тоже не могу, — скептицизм в её голосе подтверждает мои мысли. — Я знала Нелл пару лет. Она ни за что бы не бросила всё вот так. Я видела, как упорно она училась.

К сожалению, я-то знаю, как легко зависимый может пустить всё под откос, лишь бы утолить свою жажду. Даже ценой потери того, что он любит больше всего. Жаль, что это не самая тревожная часть, потому что тогда я могла бы просто отмахнуться от этого. Это было бы логично. Но проблема в том, что если Нелл была просто очередной торчком, решившей разрушить свою жизнь, зачем ей было из кожи вон лезть, работая с частным детективом и предупреждая меня держаться подальше от Блэкторнов? Наркоманам плевать на всё, кроме следующей дозы.

— Её уволили на прошлой неделе. Может, это спровоцировало срыв.

— Может быть, — оглянувшись на дверь, она пересекает комнату и садится рядом со мной на кровать. — Могу я тебе кое-что сказать? Ты должна пообещать, что не проронишь ни слова.

— Да. Конечно.

То, как она оглядывает комнату, делает её похожей на параноика, но, с другой стороны, после ночей, проведенных здесь, это, пожалуй, оправданно.

— Я рассказывала ей всякое, — шепчет она. — То, о чем не стоило болтать. Она расспрашивала меня о той секретной группе и людях, которые в неё входят. Что, если они узнали? — сжимая край фартука, она опускает голову и резко выдыхает. — Что, если следующей придут за мной?

— Почему они должны прийти за тобой?

— Ты не знаешь, кто эти люди, Иса. На что они готовы, чтобы остаться анонимными. Чтобы защитить свои личности. То, чем они занимаются. И они знают обо мне всё. И о Джеки, — её лицо искажается в панике, она обхватывает живот и наклоняется вперед, будто её сейчас стошнит. — О Боже, а если они доберутся до моей дочери?

Доберутся до её дочери?

— Люциан тоже состоит в этой группе?

— Да. Но с Люцианом всё иначе. Он не во всём разделяет их философию.

— Философию чего?

Резко выдохнув, она поднимает на меня глаза.

— Они платят деньги за то, чтобы пытать других.

Холод проползает по моему позвоночнику.

— Что ты имеешь в виду? В смысле... причинять людям боль? Всё это время я была под впечатлением, что это какая-то элитная эскорт-служба.

— Люди приходят к ним с проблемами. Возьми, к примеру, меня. Мне нужен был выход. Поэтому некоторых они калечат за деньги. Других могут использовать иначе, — она отводит взгляд, словно не может смотреть мне в глаза. — За деньги. Общая черта — боль. Эти люди получают удовольствие, причиняя её и наблюдая за процессом.

То, что она говорит, не укладывается в голове. Группа, которая платит за пытки людей? Такое случается только в темных закоулках интернета. Не здесь. Не в маленьком рыбацком поселке вроде Темпест-Коув.

— Люди сами приходят к ним, чтобы им причинили боль? И ты обратилась к ним за этим? И что еще хуже, ты предлагала мне обратиться к ним?

— Помнишь, в каком отчаянии ты была? Представь тысячи долларов, выплаченные тебе. Деньги, которые не нужно возвращать. Все твои долги и проблемы — пшик, и нет.

— В отчаянии или нет, но я пыталась избежать того, чтобы меня пытали и убили.

— Потому что ты не знала условий или границ, — она поворачивается ко мне, её глаза полны мольбы. — Но представь, если бы тот торговец наркотиками четко обозначил, что именно он с тобой сделает, и после этого твои долги были бы аннулированы. И тебе никогда больше не пришлось бы его видеть.

Может быть. Может, в тот момент я и была в отчаянии. Кто знает? Я определенно была готова тогда сделать предложение Дьяволу Боунсолта.

— Люциан делает это? Платит, чтобы причинять боль?

— Не думаю, что он сам участвует. По-моему, он просто один из тех, кто обеспечивает финансирование.

— Зачем? Что он может получать взамен?

— Я не знаю, ясно? Мне вообще не следовало тебе рассказывать.

— Как ты вообще узнала об этой группе?

— Услышала от кого-то. На улицах они как... боги, — в её глазах вспыхивает блеск, когда она говорит это, будто она и сама в это верит. — Для некоторых быть избранным — это спасение.

— Они тебя пытали?

— Мои обстоятельства сложились так, что... они не были заинтересованы. Я была матерью-одиночкой с ребенком. На то, что я была готова пойти, они не согласились — не захотели брать нас обеих. Признаю, это было глупо. Но мы голодали, и ты не представляешь, на какое дно можно опуститься, когда у тебя на руках голодный ребенок. Если бы Рэнд не подошел ко мне, я бы сейчас ошивалась на улицах Бостона в поисках клиентов. Я этим не горжусь, но ради своей малышки я сделаю что угодно. Что угодно.

— Значит, ты заключила сделку с Люцианом... — я с самого начала знала, что он спит с ней, но слышать причины этого почему-то неприятно.

— Да. Но это было до того, как появилась ты. С тех пор он ко мне не прикасался.

— И он когда-нибудь причинял тебе физическую боль?

— Никогда, — непоколебимый тон её голоса смягчается, когда она добавляет: — Но он просил меня о кое-каких вещах.

— О чем именно?

— Резать его.

— Резать? В смысле, чтобы кровь шла у него?

— Да. Я ненавидела это. Каждую минуту. Это мерзко и отвратительно. Но я делала это, что бы он ни просил. Ради Джеки.

Я знала, что у Люциана страсть к ножам, и он сам признавал, что лезвие у горла его заводит. Шрамы на его коже, не связанные с аварией, подтверждают, что он и сам причинял себе боль. Просто странно слышать, что он требовал этого от неё.

— Зачем ты рассказала об этом Нелл? Зачем так рисковала?

— Они знают, в какую школу ходит Джеки. Офицер полиции навещал её там, вызывал в кабинет, расспрашивал о Люциане и обо мне.

— О группе? Я не совсем понимаю, — нахмурившись, я покачала головой, пытаясь увязать всё воедино. — С чего ты взяла, что это они знают, где она учится?

— Кольцо. Джеки сказала, что на нем было кольцо с молью. Такое же, как носит Люциан. Такое же, как у них всех. Он — один из них.

— Так почему ты её не забрала? Почему не увезла сразу же, как только узнала?

— Потому что я уверена: если я побегу, они меня найдут, — она подносит дрожащую руку к лицу и смахивает слезу. — Если со мной что-то случится, мне нужно, чтобы кто-то знал. Чтобы защитил мою дочь. Поэтому я рассказала Нелл.

— И ты не веришь, что Люциан её защитит.

— Я хочу верить. Но как можно доверять человеку, который финансирует таких людей?

Финансирует их. Мой мозг лихорадочно пытается осознать услышанное. Люциан спонсирует тайную группу, которая платит за пытки людей. Платит за пытки. Сколько бы раз я ни прокручивала это в голове, это всё равно звучит дико.

— Кто эти люди?

— Ты видела некоторых из них на маскараде. Они влиятельны и богаты. И у них связи с другими влиятельными и богатыми людьми.

— Как ты могла не понимать, что так и будет? Что они будут следить за тобой после? Что они поставят под сомнение твои отношения с Люцианом?

— А ты долго думала, прежде чем упомянуть эту группу Люциану? Минуту? Десять? Думаешь, ты просчитала все последствия? Нет. Ты была в отчаянии. В таком состоянии люди именно так и поступают. Так что не смей меня судить.

— Я и не сужу. Слушай, я собираюсь выяснить, что случилось с Нелл. Поговорю с тетей. Есть шанс, что она что-то знает.

Она сжимает мои руки, её глаза полны мольбы.

— Пожалуйста, не говори Люциану, что я тебе всё это рассказала. Я не могу рисковать — вдруг он вышвырнет нас с Джеки на улицу. Особенно сейчас.

— Обещаю. Я не скажу ему ни слова об этом.

***

Макаио притормаживает у обочины перед «Отмелью».

— Ты уверена, что не хочешь, чтобы я подбросил тебя до дома?

— Нет, я хочу немного посидеть с тетей Мидж. — я подхватываю свою сумку и сама тянусь к ручке двери, не дожидаясь, пока он выйдет и откроет её для меня.

— Как долго?

Я замираю.

— Прости?

Опершись локтем о спинку переднего сиденья, он поворачивается ко мне.

— Как долго ты планируешь там пробыть?

— Есть причина, по которой ты это спрашиваешь?

— Мне нужно знать, сколько мне здесь ждать.

— Э-э... Я планировала остаться на выходные. Поэтому и взяла дорожную сумку.

— Босс велел мне отвезти тебя обратно.

— Ну, передай ему, что я решила остаться.

— Нет. — выражение его лица такое же непоколебимое, как и ответ; по спине пробегает неприятный холодок.

— Нет? Почему?

— Потому что ты должна вернуться в поместье. Таковы инструкции. Привезти тебя назад.

— Послушай, я... я не на работе.

— А я на работе. Так что я подожду тебя здесь.

— У меня есть право выбирать, где проводить выходные, и я выбрала дом, — парирую я, чувствуя, как под кожей закипает раздражение.

— Ну, похоже, босса об этом не предупредили. Так что я здесь. Жду тебя.

— Что ж, ждать тебе придется долго, это я тебе обещаю.

— Как долго?

— Три часа. Может, четыре, если решу здесь поесть.

— Окей, круто. — он опускает руку и отворачивается. — Тогда я просто подожду на парковке.

— Отлично. И я обязательно поговорю об этом с Люцианом.

— О чем вы там цапаетесь — не моё дело. Я просто выполняю свою работу. — тон, которым он это сказал, задевает меня за живое. Я не могу выйти из машины, пока не буду уверена, что он уедет, а не будет торчать на стоянке, как какой-то безумный телохранитель, которого я не нанимала.

— Это бред, Макаио. Серьезно, просто уезжай. Со мной всё будет в порядке. Я с тетей Мидж.

— Твой таймер уже пошел. — он хлопает по запястью, на котором нет часов. — Ты тратишь минуты на разговоры со мной.

Вне себя от злости, я пулей вылетаю из машины и иду через парковку. Распахнув дверь бара, я вижу тетю Мидж — она опирается на стойку, болтая с Маком и Доэрти.

— О-о, посмотрите-ка, ребята, кого к нам занесло! — говорит она, выпрямляясь при моем приближении.

— Можно тебя на секунду?

— Я в чем-то провинилась? Судя по твоему лицу, я бы сказала «да».

— Нет. Я просто... — взбешена. — Можем поговорить?

— Да, конечно. — она поворачивается к мужчинам. — Ребята, маякните, если кто-нибудь еще зайдет. — кивком головы она приглашает меня в кабинет за баром и закрывает дверь. — Всё в порядке? — игривый тон мгновенно сменяется тревогой.

— Да. У меня просто вопрос. Вчера... ты не замечала в баре девушку? Чуть старше меня? Думаю, она заходит довольно часто.

— Ты про ту девчонку Андерс?

— Ты её знаешь?

— Не лично, — она пожимает плечом. — Заходит иногда встретиться с мужчиной. Пожилым.

— Видела её вчера?

— Ага, была тут. С ним.

— Как он выглядел?

Раздув щеки, тетя выдохнула.

— Седой, довольно плотного телосложения. В очках.

Частный детектив, готова поспорить.

— Она когда-нибудь пила? Или уходила тусоваться куда-то еще с кем-то из парней?

— Ну, знаешь, что они делают, когда выходят за эти двери — не моё собачье дело. — она покачала головой. — Но я никогда не видела её с выпивкой. Обычно заказывает колу. Ты её знаешь?

— Она была медсестрой миссис Блэкторн.

— Да ладно? — вспыхнувший в её глазах интерес заставил меня пожалеть о сказанном. Без сомнения, эта сплетня разлетится по острову быстрее, чем герпес. — Видимо, то, что она вкалывала себе в вены, было чем-то посерьезнее. Не лучшая кандидатура в медсестры.

— Да, наверное. Никто из парней не упоминал, что зависал с ней в «Вороньем гнезде»?

— Не-а. Единственный, с кем я видела, как она уходила — это тот пожилой тип. Ты уверена, что всё нормально?

Я киваю.

— Просто шок.

— Для нас тоже. Не часто у нас находят такие трупы. Уж точно не среди молодых. — она на мгновение замолчала. — Так ты остаешься на выходные? Думала завтра сделать чили.

— Да. Мне просто нужно... сначала разобраться кое с чем.

— Ничего серьезного?

Всего лишь огромный гавайский охранник, который отказывается уезжать.

Я качаю говолой, поправляя сумку на плече.

— Слушай, можно я воспользуюсь компьютером Джека? — мне любопытно, попала ли Нелл в новости и упомянули ли там что-нибудь про её сына. Владелец бара часто разрешал мне пользоваться своим «динозавром» для учебы.

— Валяй. Хочешь чего-нибудь?

— Может, картошку фри с сыром и спрайт? — это было моим любимым набором в старшей школе, и улыбка тети Мидж подсказала мне, что ей приятна эта ностальгическая просьба.

— Будет сделано.

Деревянный стул скрипит, когда я сажусь за древний компьютер, у которого всё еще есть дисковод и привод для CD. Проходит вечность, прежде чем открывается браузер.

Анель Андерс Воронье Гнездо Смерть.

Единственный результат — короткая заметка в «Газетт»: умерла от передозировки, полиция ведет расследование. Больше ничего. Ни слова о сыне, ни о том, сколько она прожила на острове. Никаких следов в соцсетях, что, впрочем, неудивительно — я и сама их не веду. Но меня поразило, как мало внимания уделили её смерти.

Просто очередная торчушка.

Грустно, что человек может жить и вкалывать, а в итоге всё, что о нем скажут — это то, что он сдох от дозы.

В кабинет входит тетя Мидж. Поставив еду на стол, она хмурится.

— Послушай, там какой-то мужчина. Тот самый, о котором я говорила, что он приходил с той девушкой. Говорит, он детектив. Хочет задать тебе пару вопросов о ней. Если не хочешь с ним говорить, я его выставлю. Наверное, прознал, что вы работали вместе?

— Я поговорю с ним. — я встаю и выхожу вслед за тетей в зал. Там пока только несколько завсегдатаев, но скоро нахлынут туристы.

В стороне стоит плотный мужчина с седыми волосами и в очках — точь-в-точь как описывала тетя. Он приветливо улыбается и машет мне. Когда я подхожу, он протягивает руку; я жму её с некоторой неохотой.

— Эл Гудман. Вы Исадора?

— Можно просто Иззи.

— Нелл много о вас рассказывала. Уделите мне минутку?

— Хорошо.

Мы садимся в кабинку в глубине зала. Я оглядываюсь, проверяя, не зашел ли Макаио. Меньше всего мне нужно, чтобы он доложил Люциану, что я встречаюсь с тем самым детективом, из-за которого уволили Нелл.

Тетя приносит мой заказ.

— Вам принести что-нибудь? — спрашивает она незнакомца.

— Просто колу. — как только она уходит, он наклоняется ко мне. — Полагаю, вы слышали о вашей коллеге, Нелл?

— Городок маленький. Думаю, уже все знают.

— Перейду сразу к делу. — его глаза сканируют зал, после чего он шепчет: — Вопреки тому, что вам сказали, Нелл умерла вовсе не от передозировки героина.

Холод прошивает меня до костей. Я всматриваюсь в его глаза, пытаясь распознать ложь.

— Она сама говорила мне, что раньше употребляла.

— Да, это так. Что сделало её смерть очень «удобной». Но это был не героин. Мои источники сомнительны, но это подтвердили. На улицах это называют «серой смертью», потому что смесь похожа на бетон. Героин, фентанил и транквилизатор для слонов. Смертельная штука. У меня есть все основания полагать, что её убили.

— Кто? — сердце пустилось вскачь. Неужели он сейчас назовет имя Люциана?

— Если бы я знал, я бы не сидел здесь с вами.

— Вы думаете, я знаю, кто её убил?

— Я думаю, если у кого и есть мысли о том, кто мог желать ей смерти, так это у вас.

— Я почти не знала её. Мы проработали вместе всего пару недель.

— Я в общих чертах знаю специфику вашей работы. Чего я не знаю — так это что привело к её увольнению.

Я даже не уверена, настоящий ли он детектив. Вдруг репортер?

— Она воровала таблетки и распускала слухи. Слушайте, я мало что смыслю в вашей работе, но разве у вас нет доступа к отчетам полиции? Я не думаю, что Блэкторны решили завалиться к ней в мотель и накачать наркотой.

— Она не снимала этот номер. Он был оформлен на другое имя. На имя, которого не существует в природе. А полиция в этом деле не очень-то горит желанием со мной сотрудничать.

— Вы можете просто... сказать, что вы думаете? Я терпеть не могу загадки.

— Вы знакомы с понятием Schadenfreude? — он снова оглядывается и практически ложится на стол, приближаясь ко мне.

— Нет. Это что, немецкий?

— Да. В сущности, это означает получение удовольствия от чужих страданий. А еще это название секретной группы, которую я расследую. Вы слышали о чем-то подобном? О людях, которые платят за удовольствие смотреть, как кто-то мучается?

Я снова колеблюсь, стоит ли мне откровенничать; в голове всплывают лица Джулии и её дочери.

— Возможно, я что-то слышала. Но я ничего об этом не знаю.

— И как бы вы об этом узнали, если бы слышали?

Как бы Джулия ни была напугана, я не собираюсь сдавать её этому типу.

— А кто об этом не слышал?

— Многие. Они отлично умеют держаться в тени. Я узнал это название только от своего контакта, которого нашли мертвым в нью-йоркском отеле месяц назад. Я здесь, чтобы расследовать деятельность этой группы.

— Кто вас нанял?

— Не могу разглашать, но это семья девушки, которая погибла.

— Местная?

— Снова не могу вдаваться в подробности, скажу лишь, что верю: она была как-то связана с этой группой.

— Чего вы хотите от меня?

— Расскажите мне всё, что знаете о Люциане Блэкторне.

При упоминании его имени я инстинктивно отвожу взгляд, боясь, что он увидит мою одержимость.

— Я ничего о нем не знаю. Он не самый открытый человек.

— Я знаю, что вы с ним стали весьма близки. — Боже. Неужели Нелл разболтала ему всё? — Я также немного навел справки о вашем прошлом.

Сохранять спокойствие, когда внутри всё буквально вопит, невозможно.

— Я знаю об инциденте на вечеринке пару месяцев назад. Знаю, что вы посещали терапевта.

— Не вижу, как это относится к вашему расследованию.

— Я знаю, что вы живете с тетей, потому что ваша мать — наркоманка, которая отказалась от родительских прав, когда вам было десять.

Отодвинув тарелку с едой, я пытаюсь выбраться из кабинки, но он хватает меня за руку. Паника взрывается в мышцах. Мне достаточно просто закричать, и почти все в этом баре набросятся на него.

Он лезет в сумку на соседнем сиденье и достает конверт.

— У меня предчувствие, что вам будет очень интересно узнать, что внутри.

Глядя на конверт, я вдруг пожалела, что у меня нет рентгеновского зрения. Явно он не отдаст мне это просто так.

— Что там?

— Расскажи мне о Люциане.

— Вы просите информацию, хотя я даже не знаю, стоит ли того содержимое конверта.

— Стоит. И уверяю вас, я рискую не меньше вашего. Мне есть что терять в этом обмене. — моё любопытство подскочило еще на градус, но этого было мало, пока он не произнес: — Здесь информация о твоем отце.

Черт.

Нет. Не может быть, чтобы он это знал. Всю жизнь я жаждала ответа на этот вопрос. Я искала, копала, но безрезультатно.

А вдруг это правда?

Мой взгляд снова падает на конверт. Что, если тайна личности моего отца прямо здесь? Практически на расстоянии вытянутой руки.

Проведя рукой по лбу, я закрываю глаза и качаю головой. Я не собираюсь выкладывать этому типу всё подноготную о Люциане и рисковать тем, что за мной установят слежку, как за Джулией. Но ради информации о папе я скажу ему то, в чем уверена.

— Он не убивал Нелл. Он был со мной в ту ночь, когда её нашли мертвой.

— Ой, брось, ты же понимаешь, что ему не обязательно совершать убийство самому. Человек вроде Люциана Блэкторна не может позволить себе кровь на руках, учитывая его прошлое. Пожалуй, это единственное, чего он не может себе позволить.

— Ты намекаешь, что это он её заказал?

— Она регулярно встречалась со мной. Они об этом знали. Вопрос лишь в том, почему он не избавился от неё раньше?

— И теперь я рискую разделить её участь.

— Дай мне то, что я ищу, и ты больше никогда обо мне не услышишь. Клянусь.

— Что именно ты ищешь?

— Ты видела или встречала кого-то из членов «Schadenfreude»?

Если верить Джулии, мужчины, присутствовавшие на маскараде, были членами группы, хотя я и не видела их лиц за масками. Кроме мэра Бойда.

— Только одного. Но я даже не знаю, состоит ли он там. Он может быть ни при чем.

— Кто?

— Мэр Бойд.

Приподняв уголки губ, он фыркает.

— Отец Амелии. Тот самый скандальный мэр Бойд, у которого был роман с семнадцатилетней девчонкой. Поверь мне на слово: он далеко не невинная овечка. Он единственный, кого ты видела в поместье?

— Да.

— А ты знаешь, в каком качестве Люциан служит этой группе? Ты когда-нибудь видела его рабов или замечала какую-то необычную активность? Кого-то, кто приходил в поместье и, возможно, больше его не покидал?

— Рабов?

— Да. Эта группа известна сексуальным рабством и садизмом.

— Я... я знаю, что он помог Джулии. Горничной, которая у них работает.

— О Джулии мне известно. Еще кто-то?

— Нет. — я не стала упоминать Франко, потому что это заставило бы его копать еще глубже, а мне не нужно, чтобы за мной охотился торговец наркотиками за то, что я его сдала.

— Боюсь, мне нужна еще одна деталь, прежде чем я отдам тебе это.

— Какая?

— У твоей тети случайно не завалялся школьный ежегодник? Скажем, за тот год, когда твоя мать была в десятом классе?

— Да, наверное. У бабушки с дедушкой на чердаке хранилось старье. А что? Копии ежегодников есть в библиотеке.

— Я знаю. Но именно этот год там отсутствует.

Раздраженно вздохнув, я еще раз оглядываю бар.

— Ладно, я могу посмотреть в вещах на чердаке.

— Хочешь, я подброшу тебя?

Макаио, скорее всего, взбесится, если увидит, как мы вдвоем выходим из бара и садимся в его машину.

— Нет, это недалеко. Я сбегаю домой и вернусь до темноты.

— Уверена? Мне не трудно подвезти.

Если судьба Нелл была предрешена из-за того, что её поймали на встречах с частным детективом, я, черт возьми, точно не хочу, чтобы меня застукали рядом с ним.

— Нет, я быстро. Можно спросить, что именно ты ищешь?

— Любые фотографии, на которых есть твоя мать.

Я хмурюсь, подозрения снова начинают закрадываться в душу.

— Какое она имеет отношение к твоему расследованию?

— К «Schadenfreude» она отношения не имеет, насколько мне известно. Но она имеет прямое отношение к тому, что лежит в этом конверте, — говорит он, снова помахивая им, как морковкой перед носом голодного кролика.

— Хорошо. Я скоро вернусь. — я выбираюсь из кабинки и натыкаюсь на недоуменный взгляд тети Мидж, проходя мимо стойки к черному ходу, чтобы Макаио меня не заметил. — Мне нужно кое-что забрать из дома, по-быстрому.

— Из дома-дома? Или из того замка?

— Из дома-дома.

— А чего это ты через заднюю дверь?

— Срежу через переулок.

— Пешком пойдешь?

— Да. Это займет всего пару минут.

— Эй, Мак, не подбросишь Ису до дома и обратно?

Прежде чем он успевает ответить, я качаю головой.

— Он выпил. Слушай, я в последнее время мало выбираюсь на улицу. Будет приятно пройтись. Я не бегала почти два месяца. Мне нужен свежий морской воздух. Знаешь, в замке как-то душновато.

Скрестив руки на груди, тетя вздыхает.

— Вернись до темноты, ладно? Та девчонка, может, и просто словила передоз, но вся эта чертовщина доводит меня до паранойи.

Она даже не представляет, насколько права.

— Обещаю.

***

Дорога от центра до моего района занимает полчаса. Я скучала по этим ранним прогулкам по набережной и теплому соленому воздуху с тех пор, как устроилась к Блэкторнам. Если не считать трупа, Темпест в целом довольно безопасный остров. Убийства случаются редко, и когда это происходит, об этом трубит каждый угол, а значит, вокруг становится в разы больше лишних глаз.

Наверное, стоило сказать тете Мидж, чем я занимаюсь — я ненавижу ей лгать, но она просто бесконечный пылесос для тревог. К тому же, мне нужно время, чтобы всё переварить. Из-за Джулии и мистера Гудмана у меня в голове бушует настоящий ураган. Обрывки разговоров всплывают в сознании, как облако тегов, но ничего из этого не складывается в ясную картину.

Ты не доверяешь Люциану?

Он просил меня о кое-каких вещах. Резать его.

Расскажи мне всё, что знаешь о Люциане Блэкторне. Человек вроде него не может позволить себе кровь на руках с таким-то прошлым.

Я хочу верить, что всё это — такие же слухи, как и всё остальное на этом острове, и что доверять этому стоит не больше, чем россказням о холодильнике, забитом человеческой кровью. Но моя голова идет кругом от лжи и фактов, которые мелькают, как мелкие рыбешки на мелководье. Я не могу ни за что зацепиться, а пульсирующая боль в висках перерастает в мигрень, готовую расколоть мой череп.

Перейдя через лужайку соседа, я наконец добираюсь до дома и взбегаю по ступенькам к входной двери. Заперто.

Она всё-таки начала запираться? Потребовались смертельные угрозы наркодилера, не меньше.

Я нашариваю ключ, который сунула в карман, и захожу внутрь. В доме тихо и темно. Как бы я ни старалась от этого избавиться, во мне всегда будет сидеть эта частичка тревоги, если в кармане нет ножа.

Когда я переехала к тете Мидж, она настояла, чтобы я оставляла нож дома — пятикласснице с ножом в школе делать нечего. Мы пошли на компромисс, и я стала класть его под подушку. Тете эта идея не особо нравилась, но в том-то и дело, когда растешь на улице — люди относятся к тебе иначе. Я обедала в библиотеке, пока одноклассники бегали на перемене. В средней школе меня освободили от физкультуры, потому что я не хотела переодеваться при других девчонках, и, конечно, мой консультант решил, что со мной случилось что-то ужасное, раз я так себя веду, и выписал освобождение. В старшей школе никто не капал мне на мозги, когда я прогуливала уроки, чтобы отоспаться или почитать в парке — у меня были приличные оценки, и я хотя бы не планировала никого пристрелить.

Я всегда была и чувствовала себя другой благодаря матери, которая подарила мне десять лет постоянной самообороны в тех передрягах, в которые она нас втравливала. Это не проходит. Инстинкты. Взвинченность. Я чувствую это даже сейчас, пробираясь через пустой дом к чердаку. Кажется, что кто-то может выпрыгнуть на меня в любую секунду.

Потянув за кольцо на двери чердака, я опускаю лестницу. Не помню, когда я в последний раз сюда забиралась. Много лет назад это было моим убежищем, где я пряталась с книгами, и меня никто не беспокоил.

В тесном пространстве пахнет сырым деревом и нафталином; мышцы непроизвольно дергаются — боюсь наткнуться на какую-нибудь живность.

Я дергаю за цепочку, и голая лампочка заливает комнату тусклым светом. Большинство вещей здесь принадлежали бабушке с дедушкой. Старые платья и бижутерия, спрятанные в деревянных ящиках и контейнерах. Я иду вглубь, туда, где на полке над стопкой картонных коробок стоят старые трофеи тети Мидж по софтболу. Снимаю первую коробку и роюсь в фотографиях и плакатах групп из восьмидесятых с начесанными хаерами и бесконечным спандексом.

Одна фотография привлекает моё внимание. Моя мама и тетя Мидж. Маме здесь лет пятнадцать, она еще не беременна. Насколько я могу судить.

Пока мы жили на улице, у неё не было никаких фото из дома, так что я никогда не видела её подростком, не считая пары школьных снимков на стенах внизу.

Длинные рыжие волосы рассыпаны по плечам ленивыми локонами, яркие глаза обрамлены густыми темными ресницами — кажется, будто она накрашена. В ней была какая-то экзотическая красота, и в сочетании с её стройной, уже оформившейся фигуркой, становится ясно, почему она притягивала взгляды суровых рыбаков. Словно они поймали собственную русалку.

Бросив фото обратно в коробку, я продолжаю поиски и минут через десять нахожу ежегодник на самом дне.

Любые фотографии, на которых есть твоя мать.

Я открываю указатель и ищу её фамилию. Она значится на трех страницах. Первая — её портрет для ежегодника, где она улыбается из-под длинной рыжей челки, зачесанной набок. Такая молодая и живая. Вторая — фото в хоре, на ней длинное фиолетовое платье с черной накидкой в цветах школы. Третья — фото Национального общества почета.

Я и понятия не имела, что мать хорошо училась. Она об этом никогда не говорила, как и тетя Мидж. Я смотрю на неё, стоящую в группе на трибунах, и скольжу по другим лицам, пока не замираю на одном, очень знакомом.

Твою же мать.

Мэр Бойд стоит по другую сторону от моей матери, на его лице та самая слишком белоснежная улыбка. Судя по темным волосам, ему тут около сорока — полагаю, он единственный взрослый на снимке. Наставник, наверное.

Я возвращаюсь к указателю, чтобы найти его имя. Он встречается еще на нескольких страницах. Фото персонала с подписью «Правительство», фото Общества почета и третье — команда по легкой атлетике, которую он, видимо, тренировал. Под фото список имен, и одно бросается в глаза. Отсутствует на фото: Дженнифер Куинн.

Женщина на этих снимках не имеет ничего общего с той, которую я знаю. Словно я смотрю на её двойника. Зажав книгу под мышкой, я замечаю, как свет в иллюминаторе меркнет — скоро стемнеет.

Я спускаюсь по лестнице, складываю её и закрываю люк. Когда я оборачиваюсь, в гостиной меня ждет чья-то фигура, и я вскрикиваю.

Моя мать сидит на диване, стряхивая пепел в пепельницу на кофейном столике.

— Привет.

— Привет.

— Мидж... она не знает, что я здесь.

— Как ты вошла?

— Она дала мне ключ. — она лезет в карман и достает пачку наличных, протягивая их мне. — Просто хотела занести.

Я не беру деньги, оставаясь на месте.

Она бросает пачку на стол.

— Подумала, может пригодиться.

— Теперь ты вдруг решила помогать?

Она кусает губу и чешет голову рукой, в которой держит сигарету.

— Как ты? Слышала, ты, э-э... устроилась к Блэкторнам.

Вместо ответа я позволяю ей продолжать этот монолог. У меня нет желания ей что-либо рассказывать.

— Мидж говорит, ты проводишь много времени с Люцианом Блэкторном. — улыбка скользит по её губам. — Какая мать, такая и дочь, да?

— Я на тебя совсем не похожа.

— Ты похожа на меня больше, чем думаешь, — говорит она сквозь облако дыма. Её взгляд падает на браслет на моем запястье, и я готова поспорить, она уже прикидывает, сколько кокса можно за него выручить. — Большая власть для такой молодой девчонки. Будь осторожна с таким мужчиной.

Как будто она в том положении, чтобы давать советы о мужчинах.

— И что это? Искупление? Думаешь, немного бабла покроет то, что ты вышвырнула меня на её порог?

— Я... просто пытаюсь всё исправить. Взяться за голову.

— Зачем? Ты уже одной ногой в могиле. К чему эти перемены?

— Я хочу... хочу вернуть семью. Хочу вернуть тебя, Иззи.

— Не вешай мне эту лапшу на уши. Я прекрасно знаю, почему ты здесь. Ты прознала, что я с Люцианом Блэкторном, и решила, что для тебя это отличный шанс.

— Нет. Нет, это неправда. Вообще-то, я думаю, тебе стоит держаться подальше от всей этой чокнутой семейки.

— Конечно. Только вот именно Люциан вытащил тебя из дерьма в прошлый раз.

Она смотрит на меня с недоумением, будто слышит об этом впервые.

— Что это у тебя в руках?

— Ничего.

— Мой ежегодник? Зачем он тебе?

— Хочешь сделать мне одолжение, мама? Я дам тебе один шанс. Одну возможность. Хочешь всё исправить и снова стать семьей? Скажи мне, кто мой отец.

Она отворачивается, снова стряхивая пепел, и когда подносит сигарету к губам, я замечаю, как дрожат её руки.

— Я не могу.

— Почему? Потому что ты переспала с таким количеством мужиков, что понятия не имеешь, кто он?

— Потому что он кусок дерьма, который никогда не заслуживал быть в твоей жизни.

— О, идеально. Значит, вы были отличной парой.

Она издает смешок и кусает губу — так она делает всегда, когда задето её самолюбие.

— Ты права. Может, мне и стоило остаться с ним. — она шмыгает носом и вытирает его рукавом. — Но я не смогла. Я отказалась оставаться с ним на этом сраном острове.

— Ты эгоистка. Всегда ей была. А всё это нытье про «стать семьей» — просто куча собачьего дерьма.

— Ты не понимаешь, Иззи. Я не... я не говорю тебе не из-за себя. Я не это хотела сделать.

— Ты сама себя слышишь? Ты несешь бред. Наркотики совсем выжгли тебе мозг. Кем бы ты ни была в этом... — я вскидываю ежегодник. — Ты больше не тот человек.

— Ты права. Ты абсолютно права. Той девочки больше нет. Давно нет.

— Я ухожу. Запри дверь, когда будешь уходить. И сделай одолжение нам с тетей Мидж — выкинь на хрен этот ключ. Ты мне не нужна, мама. Та маленькая девочка, которой ты была нужна, тоже давно исчезла.

Ярость пульсирует в моей крови, когда я с грохотом закрываю входную дверь и бегу через соседский газон. Дорога назад полна смятения и злости, и я не сразу замечаю черный «Бентли», припаркованный на углу за квартал от меня, пока его фары не вспыхивают.

— Черт! — я резко останавливаюсь и сворачиваю направо в парк, бегу через огромное поле, пока не приходится остановиться, чтобы отдышаться. Наклонившись вперед, я глубоко вдыхаю и выдыхаю, пытаясь успокоиться.

Тьма сгущается надо мной, и в тишине я зажмуриваюсь от мешанины информации, которая бьет в череп. Мне хочется плакать, но я не стану.

Соберись, Иса.

Проходит минута, я выпрямляюсь, чтобы поспешить назад, пока Макаио меня не догнал, и тут на мой путь ложится тень.

— Ну-ну. Посмотрите-ка, кто тут у нас. — голос Эйдена Росса заставляет волосы на затылке встать дыбом.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти в другую сторону, но натыкаюсь на Брэди. Ужас и паника скручивают живот.

— Вам... вам нельзя ко мне приближаться. — по решению суда им запрещено разговаривать со мной или находиться рядом, что было легко соблюдать, пока они были в колледже.

Услышав смешок Эйдена за спиной, я кручусь на месте, пытаясь держать их обоих в поле зрения. Инстинктивно рука хлопает по карману, где должен быть нож, но я оставила его в поместье.

— Нет-нет, милая, — говорит Эйден, подходя ближе. — Это ты должна держаться от него подальше. Но мы не скажем, если ты не скажешь.

Я бросаюсь влево от Эйдена, пытаясь проскочить, но он хватает меня за руку. Я рефлекторно замахиваюсь свободной рукой, но промахиваюсь. Крик рвется из груди, но его мгновенно заглушает его ладонь, зажимающая мне рот. Моё тело волокут назад, пятки зарываются в траву, пока они тащат меня к зданию за нами.

Туалеты в парке.

Резкий запах канализации бьет в нос, когда мы вваливаемся внутрь. Сбоку стоят писсуары, бетонный пол царапает подошвы туфель. Эйден держит меня, одной рукой прижав мои руки к груди, а другой перекрывая воздух. Брэди подходит ближе, на его лице играет темная улыбка, полная злобы и долгожданной мести.

Всё моё тело трясется, я безуспешно пытаюсь вырваться.

Брэди достает из заднего кармана складной нож, точь-в-точь как мой, и вертит им перед моим лицом. Соленые слезы смешиваются с соплями; Брэди хватает меня за ноги, не давая брыкаться. Я пытаюсь схватить Эйдена за пах, но в этот момент меня сбивают с ног, и спина встречается с грязным цементом. Боль от удара затылком прошивает до самых пазух, перед глазами плывут пятна.

Еще один крик вырывается в этой свалке, отражается от стен и тут же обрывается ладонью Эйдена. Он подминает мои руки под свои колени и зажимает мою голову своими бедрами. Брэди фиксирует мои ноги под собой — я растянута на полу, в ловушке между ними обоими. Брэди наклоняется вперед, всё еще сжимая лезвие, и зарывается носом мне между бедер.

— От тебя воняет членом, Иса. От тебя всегда воняло чужим членом, — он снова поднимает лезвие, и я кричу в ладонь Эйдона, извиваясь и корчась на этом грязном полу в туалете. — Я верну тебе должок за то, что ты со мной сделала. Я позабочусь о том, чтобы ты больше никогда не получила удовольствия от траха. Слышал, в некоторых странах это обычная практика — удалять клитор.

Голова раскалывается от крика, который не может прорваться сквозь пальцы Эйдена. Наваливается головокружение. Окружающая тьма начинает смыкаться.

Звук с грохотом распахнувшейся двери вырывает меня из этого падения в бездну, и Брэди оборачивается.

— Какого хрена? — слышу я голос Эйдена прямо над ухом.

— Тебе чего надо, придурок? Проваливай!

Я смотрю поверх своего тела туда, где огромная темная фигура загораживает собой весь дверной проем.

Макаио.

В следующее мгновение тело Брэди взмывает в воздух — его просто швыряют назад, и он с грохотом проламывает дверь ближайшей кабинки.

Эйден отпускает меня, и я чувствую, как он судорожно пытается отползти от моей головы.

Я ловлю момент, чтобы оттолкнуться ногами и забиться в угол у стены, наблюдая за тем, как Макаио разделывается с этими пацанами. Он швыряет их, словно тряпичных кукол. Прижав ладони к ушам, я пытаюсь заглушить их крики.

Звуки моих кошмаров.

Меня подхватывают с пола, мир становится невесомым, когда он разворачивается и выносит меня из туалета, будто я вообще ничего не вешу.

Я наконец обвиваю руками его шею, пока он шагает через парк. Всё моё тело ледяное от ужаса; я смотрю через его плечо на здание туалета.

Когда тяжесть произошедшего наконец накрывает меня, из груди вырывается рыдание.

В конце концов мы добираемся до парковки «Отмели», он усаживает меня на мягкую дорогую кожу «Бентли» и закрывает дверь. Пока он обходит машину, я бросаю взгляд на бар. Всё, чего я хочу сейчас — это чтобы тетя Мидж обняла меня, но я не нахожу в себе сил вернуться туда и рассказать ей, что только что случилось. Месяцами она пыталась вытащить меня из той тьмы, и сейчас я чувствую, как эта тьма поднимается изнутри, словно мертвецы со дна мутной лагуны плохих воспоминаний. Я оставила ежегодник там, в парке, но сейчас это волнует меня меньше всего — тело колотит крупная дрожь, я отчаянно пытаюсь согреться.

Макаио падает на водительское сиденье и какое-то время сидит молча, не оборачиваясь.

— Ты в порядке?

Я шмыгаю носом, пытаясь сдержать слезы.

— Я не знаю.

— Если я расскажу ему, что случилось сегодня ночью, он захочет, чтобы они были наказаны должным образом.

«Наказаны должным образом». Что это вообще значит, учитывая всё, что я узнала о Люциане за последние несколько часов? Что бы он сделал, будь у него такая возможность?

Мне нечего ответить, потому что правда в том, что если бы Люциан стоял сейчас здесь и спросил, хочу ли я, чтобы Макаио вернулся и выбил из них всю дурь, я бы, наверное, сказала «да».

— Как ты меня нашел?

— Браслет.

Нахмурившись, я смотрю на украшение на своем запястье.

— Ты меня выслеживал?

— Именно ради таких случаев, как сегодня. Он хочет, чтобы ты была в безопасности. — Мотор взревел, машина рванула вперед, и Макаио выехал с парковки.

— Пожалуйста, отвези меня к тете. Пожалуйста, Макаио.

— Нет. Сейчас тебе безопаснее с Люцианом.