ГЛАВА 21

Люциан

Пятнадцать лет назад

— Люциан. — при звуке голоса моей матери я поворачиваюсь и вижу, что она стоит рядом со мной. — Это доктор Фойгт. Он поможет тебе.

— Поможет? — то, что мне дали, сделало меня слабым и вялым; я лежу на спине, а яркий флуоресцентный свет ослепляет меня. — Ч… где я?

— Мы в больнице. — на этот раз отвечает незнакомый мужской голос. — Мы лечим юношей и девушек с такими, как у вас, недугами.

— Недугами?

— Сексуальными девиациями.

У кровати стоит высокий, худощавый мужчина с тёмными волосами и в очках, скрестив руки на планшете перед собой, и на его пальце я замечаю кольцо. То самое, которое носит мой отец. Холод змеёй пробегает по венам, и, широко раскрыв глаза, я качаю головой.

— Я… мне здесь не место.

Дёргать ремни на моих руках бесполезно — они не поддаются, кожа впивается в кожу.

— Ради Бога, Люциан, ты утонул. — моя мать открывает сумочку, роется в ней, пока не вытаскивает салфетку Kleenex и не подносит её к носу, и тогда я замечаю слёзы в её глазах. — Тебя пришлось реанимировать. Не притворяйся, будто этого не было. Ты вообще представляешь, через что мы прошли за последние пару недель? Как это выглядит?

— Я не пытался покончить с собой.

— Лучше бы пытался! Ты правда думаешь, что альтернатива звучит лучше?

Сквозь туман лекарств я смутно вспоминаю ванну. Как я задерживал дыхание. Как кончал. Поглощённый потерей Соланж.

— Мама, я просто дурачился. Мне не нужно из-за этого ложиться сюда.

— Твой отец настоял, чтобы тебя сюда поместили, и я молю Бога, чтобы они смогли тебе помочь. Я не позволю своему единственному сыну заниматься больными и отвратительными вещами. Ты болен, Люциан. Тебе нужна терапия.

— Я не болен! Тебе хоть раз приходило в голову, что меня могло немного сломать то, что я увидел мёртвую женщину?

— Это было много лет назад. Ты тогда был всего лишь маленьким мальчиком. Ты бы этого не запомнил.

— О чём ты говоришь? Это было неделю назад! Я видел её в той пещере!

— Люциан, в той пещере не было никакой женщины. Рэнд сам всё проверил. К столбу никто не был привязан.

— Она была! Это была Соланж! Я знаю, что я видел!

— Кто такая Соланж? — спрашивает доктор Фойгт, наклоняя голову с тем же любопытством, с каким, я полагаю, он смотрел бы на лабораторную крысу, свернувшуюся на кончике иглы шприца.

— Я, честно говоря, понятия не имею, о чём он говорит. — подняв подбородок, моя мать отводит взгляд, будто не может выносить смотреть на меня сквозь эту ложь.

— Нет. Нет, нет, нет. Ты знаешь, кто она. Ты знаешь, кто она!

— Скажи мне, Люциан. Кто она? — в тоне доктора Фойгта звучит снисходительность. Как будто он мне подыгрывает. Как будто он не верит мне ничуть не больше, чем я сейчас верю в чушь моей матери.

— Горничная! — приподняв голову с кровати, я смотрю на её профиль, заставляя её взглянуть на меня, уступить тому фасаду, который она выстраивает, пытаясь выставить меня сумасшедшим. — Ты её ненавидела. Ты не удостоила бы её ни каплей внимания.

— У нас никогда не было горничной по имени Соланж.

— Была. — ярость внутри меня гноится, несмотря на лекарства. Всё моё тело дрожит, голова вот-вот взорвётся от напряжения. — И ты её ненавидела. Настолько, что приказала её убить.

Когда она наконец смотрит мне в глаза, по её щеке скатывается слеза.

— Она была галлюцинацией, Люциан. Как и Джуд.

— Нет. Нет, нет, нет. Она лжёт. Её звали Соланж, и они её убили!

Опустив голову, моя мать вздрагивает от рыдания и промакивает лицо салфеткой, всё ещё зажатой в ладони.

— Тебе плохо, мой милый мальчик. Уже довольно давно.

Сквозь завесу слёз я смотрю на неё, понимая, что мне нечем её убедить. Нечего сказать, чтобы убедить доктора, который уже решил, что моё место здесь.

— Мама, пожалуйста.

— Не переживай, Люциан. — доктор Фойгт похлопывает меня по ноге и сжимает там, где моя лодыжка тоже стянута фиксаторами. — Для тебя ещё не всё потеряно. Твоя мать поступила правильно, поместив тебя сюда. У нас стопроцентный успех с нашей терапией отвращения.

Она так и не удосужилась взглянуть на меня, её глаза опущены в пол.

— Значит, с ним всё будет в порядке, доктор?

— Он в надёжных руках, Лаура. Не волнуйтесь.

— Его отец не хочет, чтобы кто-нибудь знал, что он здесь.

— Вы можете нам доверять. Мы будем держать все коммуникации строго через вас.

— Я ценю это, доктор. Спасибо.

— И, Люциан. — она смотрит на меня сверху вниз, и печаль в её глазах становится более решительной. — Не сопротивляйся им, дорогой. Это для твоего же блага.

***

Я открываю глаза и вижу над собой лица в масках. Слишком яркий свет нависает с потолка, словно насекомое, карабкающееся внутрь комнаты. Тошнота булькает в моём желудке. Пульсирующая боль в висках словно молотком вколачивается мне в череп.

Я пытаюсь поднять руку, чтобы прикрыться от пронзительной яркости, и она не двигается, всё ещё связанная кожаными ремнями кровати. Сердце бьётся в такт крови, шумящей в ушах.

— Что это?

Никто не отвечает.

На моё лицо кладут белое полотенце, и я дёргаю головой из стороны в сторону, пытаясь его сбросить, но что-то стянуто вокруг моей шеи, удерживая его на месте. Извиваться и брыкаться бесполезно против ремней, удерживающих меня.

Ледяная жидкость выливается на полотенце, и когда я задыхаюсь от шока, пропитанная ткань втягивается в мой распахнутый рот.

Воздуха становится меньше.

Резкая боль ударяет в пах, и я выгибаюсь на кровати, вскрикивая. Жгучий щелчок, как искра по самой чувствительной плоти.

Ещё больше жидкости стекает вокруг моего лица, и я снова мотаю головой на очередном судорожном вдохе. Второй разряд хлещет по моим яйцам, словно электрический ток проходит по мне.

— Блядь!

Стиснув зубы от боли, я выгибаюсь настолько, насколько позволяют путы.

Давление у горла ослабевает, и полотенце сдёргивают. Надо мной стоят размытые фигуры, пока я моргаю, смахивая воду с ресниц, и делаю долгие, мучительные вдохи, грудь колотится от жажды воздуха. Рядом стоит доктор Фойгт с женщиной, которую я никогда прежде не видел. Тёмные волосы и миндалевидные карие глаза. Возможно, азиатка.

— Я понимаю, у вас есть влечение к воде. Вы помните, как тонули, Люциан?

Пытаясь отдышаться, я не утруждаю себя ответом.

Ещё один удар электричества в пах, и мои глаза зажмуриваются, когда живот сводит судорогой боли.

— Нет. Я… я помню, как принимал ванну. И я заснул.

Ещё один щелчок, как удар хлыста по моим яйцам.

— Ай, блядь!

— Я не думаю, что вы заснули. Были доказательства того, что у вас была эякуляция. Семя обнаружили на плитке.

— С каких это пор… дрочить… считается, блядь, преступлением? — боль вибрирует в бёдрах и нижней части живота, поднимая холодную тошноту в груди.

— Меня беспокоит не мастурбация, Люциан. — он снимает перчатки, обнажая перстень-печатку. Моль, выгравированная на стали. — Меня интересует, насколько далеко вы готовы зайти.

— Нет.

Я качаю головой, но комната исчезает, размываясь в ослепительно белое за мокрым полотенцем, которое снова кладут мне на лицо.

— Нет!