Юля

Нет, они здесь точно все с ума посходили! Эта мысль билась в висках, как бешеная птица в клетке. Сава врал. Врал так гладко, так убедительно, с таким ангельским спокойствием на лице, что это было страшнее любой яростной вспышки. Он что-то скрывал — что-то огромное, темное, что лежало в основе всего этого кошмара. Это витало в воздухе, читалось в мельчайших паузах между его словами.

Но Макс… Макс не желал в это верить. Он отказывался видеть. Его взгляд, обычно такой пронзительный и цепкий, намеренно скользил мимо нестыковок, будто он строил вокруг брата хрустальную стену, сквозь которую правда не могла пробиться. А его мать… Варвара Игоревна и вовсе не допускала подобной мысли. Для нее младший, «обездоленный» сын был словно ангелом во плоти, неземным созданием, сошедшим с небес и случайно обжегшимся о земную жестокость. Достаточно было увидеть, как она на него смотрела — этот взгляд, полный слепого, почти религиозного обожания, смешанного с болезненной жалостью. Он был для нее иконой, и любое пятно на этой иконе она с яростью стирала, перекладывая вину на других. На Макса. На меня. На весь мир.

Лишь Тим был со мной в одной лодке, в этом бушующем море лжи и слепоты. Его понимающий взгляд, встретившийся с моим через комнату, говорил больше любых слов. В нем читалось: «Я знаю. Я вижу. Ты не одна». И этого одного взгляда хватило, чтобы сломать последние преграды.

Боль в ноге, которая еще минуту назад пульсировала огненными иглами, исчезла, затопленная волной адреналина и ярости. Я не пошла — я рванула, выскочила за дверь, как ошпаренная, оставив позади эту удушливую атмосферу кабинета, этот театр абсурда.

— Юля, постой! — донесся следом голос Макса. Он прозвучал не как приказ Альфы, а почти как мольба, сорвавшаяся с губ, когда я уже влетела в холл и устремилась вверх по широкой лестнице. Подняться. Просто подняться подальше от всего этого, вон из его кабинета, где правду топчут ногами, а ложь возводят в ранг святой истины.

— Еще бегать за ней будешь? — холодный, как лезвие, голос Варвары Игоревны прорезал пространство. — Пусть уходит, поджав хвост. Ей здесь не место.

— Это не тебе решать! — рявкнул Макс, вступившись.

Его голос прогремел, полный ярости и защиты, но это прозвучало как эхо в пустоте. Было уже поздно. Слишком поздно для этих слов.

— Ладно, иди куда хочешь! — будто бы смирилась его мать, махнув на все рукой с видом человека, уставшего от капризов ребенка. Но в ее тоне не было смирения. Была ледяная, расчетливая уступка. — Но помни, завтра священный ритуал. И там, под полной луной, ты выполнишь то, для чего был избран стаей. Что обещал отцу.

Эти слова, брошенные мне вслед, повисли в воздухе ледяными гирями. Уже завтра…

Я вбежала на второй этаж, в пустой, темный коридор, и только тут, вдали от их глаз, дала волю тому, что клокотало внутри. Там, в кабинете, я впивалась ногтями в ладони, сдерживаясь. Но сейчас… сейчас плотина рухнула.

Я прислонилась спиной к холодной стене, скользя вниз, и тихий, прерывистый вздох вырвался из груди, превратившись в рыдание. По щекам, горящим от стыда и унижения, уже текли предательские слезы. Они были тихими, горькими, и каждая капля обжигала кожу, словно смесь ярости, боли и страха перед тем, что ждало нас всех уже завтра под полной луной.

Макс догнал меня. Не услышал, а почувствовал, где я, и нашел в темноте коридора. Он не сказал ни слова, просто присел рядом на холодный пол, и его теплое, сильное тело стало опорой для моей дрожащей спины. А потом — уже знакомо, неизбежно, он притянул меня к себе, прижав к своей широкой, твердой груди. Мое лицо уткнулось в ткань его рубашки, впитывая запах леса, кожи и чего-то неуловимо-родного, что всегда сводило меня с ума.

— Юля, милая, не плачь, — его голос был низким, густым, как мед, и вибрировал у меня прямо над ухом. — Я с тобой. Я всегда буду рядом.

Эти слова должны были утешить, но они лишь разрывали душу на части. «Всегда» — какое страшное, лживое слово в его устах сейчас. Я попыталась вырваться, слабо уперевшись ладонями в его грудь.

— Пожалуйста, отпусти… — прошептала я, и голос сорвался на предательском всхлипе. — Я хочу побыть одна.

— Не сегодня, — его руки сомкнулись вокруг меня крепче, но без грубости. Словно он обнимал что-то хрупкое и бесценное, что могло рассыпаться от резкого движения. — Я тебя не оставлю. Слышишь? Ни за что.

Он отстранился ровно настолько, чтобы обхватить ладонями мое лицо. Большие, теплые пальцы осторожно коснулись кожи, смахивая мокрые дорожки слез. Взгляд, темный и невероятно глубокий, впился в меня, не позволяя отвернуться.

— Ты нужна мне гораздо больше, чем можешь себе представить, — произнес он с такой невероятной, оголенной искренностью, что у меня перехватило дыхание. — И я тебе нужен. Не говори, что это не так. Не лги ни себе, ни мне.

Он знал. Черт возьми, он всегда знал, что творится у меня внутри. И в этот момент сопротивляться этой правде уже не было сил.

Не дожидаясь ответа, Макс плавно поднялся, подхватив меня на руки. Я инстинктивно обвила его шею, прижавшись к источнику тепла и безопасности. Он не понес меня в мою комнату — туда, где я могла снова остаться наедине со своими страхами. Нет. Альфа решительно зашагал в другое крыло особняка, туда, где был его мир, его запах, его власть. Он нес меня к себе.

И я не сопротивлялась. Я могла бы спорить, пинаться, требовать отпустить до самого утра, но каждая клеточка моего тела кричала, что Макс прав. Сегодня, в эту самую страшную ночь перед неизвестным «завтра», я нуждалась в нем особенно остро. В его тепле, которое прогоняло внутренний холод. В его силе, которая была моим щитом. В той частичке любви, которую он мог мне дать. Пусть это было самообманом. Пусть завтра, под холодным светом полной луны, этот самый Альфа должен будет дать вечное обещание другой — той, что предназначена ему судьбой и чистой кровью. Но эта ночь… Эта последняя ночь была только нашей. И я решила украсть ее у всего мира, у всех правил, у самой судьбы.

В его спальне пахло им — древесными нотами, свежим ветром и чем-то мужественным, пряным. Он посадил меня на край огромной кровати и встал передо мной на колени, не отрывая взгляда от моего лица. Мужские пальцы, такие уверенные и в то же время бесконечно нежные, нашли пуговицы на моей блузке. Он расстегивал их медленно, с почтительным терпением, давая мне время передумать, отшатнуться. Каждое прикосновение к коже было вопросом и обещанием одновременно. Ткань мягко соскользнула с плеч. Затем его руки осторожно спустились к поясу юбки, помогли освободиться от стягивающей ткани.

Он был на удивление бережен, будто разворачивал самый драгоценный дар в мире. И вот я осталась перед ним, сидя на краю его постели, дрожа от прохлады воздуха и от нахлынувших эмоций, лишь в одном тонком, кружевном белье. Мужской взгляд скользнул по моему телу — не с жадностью, а с каким-то благоговейным, почти болезненным восхищением. Альфа замер, и в тишине комнаты было слышно только наше прерывистое дыхание. Он остановился, давая мне понять — дальше только с моего позволения. Вся власть в эту ночь была в моих руках. И в его глазах горела такая жажда и такая нежность, что сердце заколотилось в груди с новой, безумной силой.

В свете разгорающихся в камине поленьев его тело казалось высеченным из живого огня и теней. Каждый мускул, каждый рельеф на его торсе был подчеркнут пляшущими языками пламени. Кожа, гладкая и горячая под моими ладонями, отливала золотом и медью, а в ложбинках и изгибах таились глубокие, бархатные тени. Он был прекрасен — не просто красивым, а первозданно-совершенным, как некое древнее божество, сошедшее с пьедестала, чтобы согреть меня. Я видела шрамы — тонкие, белые линии на его плече, на боку — молчаливые свидетельства битв, о которых он никогда не рассказывал. И от этого он казался еще реальнее, еще дороже.

И я горела. Горела в его руках, в его взгляде, в каждом прикосновении, которое было одновременно и исцелением, и пыткой. Каждая клеточка моего тела тянулась к нему, умоляла стереть ту последнюю, невидимую границу, что отделяла нас. В груди клокотала дикая, отчаянная жалость — к себе, к нему, к этой нелепой, жестокой условности. Из-за этого чертового ритуала, из-за предстоящего общения со священным камнем, мы все еще не могли перейти заветную черту. Я должна была оставаться девственницей. Эта мысль была горькой желчью на языке, колючим ошейником на шее. Его тело, его дыхание, его желание, наполнявшее комнату густым, пряным ароматом, — все было здесь, в сантиметрах от меня. И все же — бесконечно далеко. Мы были так близки к падению в бездну блаженства, и так жестоко прикованы к берегу холодным долгом.

Словно читая мои мучительные мысли, Макс с тихим, почти болезненным стоном уложил меня на широкую кровать. Простыни пахли им — чистотой, лесом и чем-то неуловимо-приятным. Он накрыл меня тяжелым, мягким одеялом, а затем лег рядом, не оставляя ни сантиметра пространства между нами. Альфа прижал меня к себе так плотно, так основательно, будто хотел вдавить в свое тело, спрятать от всего мира, укрыть собой от любых бурь. Его руки обвили меня, одна легла под голову, другая крепко обхватила талию. Я чувствовала каждый вздох его груди, каждый удар его сердца у себя в спине — быстрый, мощный, как барабанная дробь перед битвой.

— Прости меня, — его голос прозвучал прямо у моего уха, сдавленный, полный неподдельной боли. — Прости за этот вечер, за все, что тебе пришлось выслушать. Я не ожидал, что моя мать вот так появится на пороге. И Сава… Я верю тебе и со всем разберусь. Просто дай время.

Он дышал взволнованно, неровно, его горячее дыхание обжигало кожу на моей макушке. Потом его губы, невероятно мягкие и теплые, коснулись моего виска. Это был не страстный поцелуй, а что-то безмерно нежное, бережное, почти молитвенное.

— Спи, — прошептал Макс, и в этом слове была и просьба, и приказ, и бесконечная усталость. — Завтра будет сложный день.

Я закрыла глаза, пытаясь утонуть в его тепле, в его запахе, в этом иллюзорном ощущении безопасности. Но сон не шел. Страхи и вопросы, как стая черных ворон, кружили в голове, не давая покоя. Сквозь гул в ушах и стук сердец пробился мой собственный, тихий голос:

— Что будет на том ритуале после священного камня? Как это происходит у оборотней?

Рука Макса, лежащая на моей талии, заметно напряглась, пальцы на мгновение впились в кожу сквозь одеяло, будто ему был физически неприятен этот вопрос. Он замер, и в тишине стало слышно, как с треском прогорает очередное полено в камине.

— Это не то, о чем я хотел бы сейчас говорить, — его ответ прозвучал глухо. В нем не было злости, только тяжелая, усталая горечь.

— Но я… — начала я, и голос мой дрогнул, выдав весь накопившийся страх. — Хочу услышать это от тебя.

Я почувствовала, как он глубоко, с усилием вздохнул, и его грудь поднялась и опустилась у меня за спиной. Борьба была написана в каждом мускуле его тела, прижатого ко мне. Молчать, чтобы защитить? Или говорить, чтобы не оставлять одну в темноте?

Я медленно повернулась к нему лицом, и наши взгляды встретились в полумраке, освещенные лишь трепещущим светом огня в камине. Что я увидела? Не просто Альфу, не просто сильного и властного мужчину. Я увидела целую вселенную боли, ответственности и вынужденной жестокости в его потемневших глазах. Увидела, как в их глубине борются любовь и долг, желание меня уберечь и необходимость вести на эту страшную церемонию. Я почувствовала не просто его тепло — я почувствовала тяжесть его короны, давящую на наши плечи, и ледяную тень завтрашнего дня, которая уже пролегла между нами.

После нескольких секунд тягостного молчания, будто он взвешивал каждое слово на невидимых весах, Макс наконец ответил. Его голос был низким, лишенным всяких эмоций, как будто он зачитывал сухой устав.

— Зверь должен выбрать свою пару и зафиксировать это перед другими членами клана.

— У всех на глазах заняться с ней сексом? — смущенно, почти шепотом сорвалось с моих губ. От одной этой мысли по коже побежали мурашки стыда и ужаса.

— Это не обязательно. Главное, оставить свою метку.

— Метку? Какую? — я приподнялась на локте, вглядываясь в его лицо.

— Укус на шее. — Он произнес это просто, как констатацию факта, но его взгляд непроизвольно скользнул к моей шее, к тому месту, где пульсировала жилка. В глазах Альфы на мгновение вспыхнул тот самый, первобытный огонь зверя — инстинктивный, жаждущий пометить свое.

Я невольно нахмурилась, дотронувшись пальцами до кожи.

— Он быстро заживает, — добавил он, и в его голосе прозвучала странная, горькая нотка, будто он говорил о чем-то незначительном, хотя для их мира это было всем.

В груди сжался ледяной ком.

— А что будет потом?

— Потом… — Макс снова задумался, его взгляд ушел куда-то вглубь, будто он подбирал слова, которые могли бы смягчить удар. — Пара навсегда получает особую связь. Это как благословение богов. Связь душ, чувств… телепатическая нить, которую не разорвать.

— Ясно… — прошептала я, отворачиваясь и снова укладывая голову на подушку.

Но мысль, жестокая и неумолимая, догнала меня тут же, вонзившись в сердце ледяным шипом: «Благословение, которого нам никогда не получить». И в этот миг все остальные вопросы разом потеряли всякий смысл, рассыпались в прах. Зачем спрашивать о деталях чуда, которое никогда тебя не коснется?

Я закрыла глаза, притворившись спящей. Но внутри бушевала настоящая буря. Каждой клеткой своего тела я впитывала этот миг, пытаясь запечатлеть его в памяти навсегда. Я не могла им надышаться — этим смешанным ароматом леса, кожи и чистой мужской силы. Наслаждалась его крепкими, надежными объятиями, в которых тонул весь мир и все его угрозы. Чувствовала каждое прикосновение его горячей кожи к моей. Слушала его ровное дыхание у своего виска — звук, который стал для меня символом дома и безопасности за эти недели.

Я понимала. Понимала всем своим существом, с горькой, кристальной ясностью. Этого больше никогда не повторится. Завтра эта грудь станет опорой для другой. Эти руки обнимут ту, что получит его метку. Это дыхание будет смешиваться с дыханием избранной стаей волчицы. А я… я останусь с этим воспоминанием. С этой последней ночью, украденной у судьбы. С этим призрачным теплом, которое уже начало ускользать сквозь пальцы, уносимое неумолимым течением времени к краю пропасти, имя которой — Рассвет. И каждый его тихий вздох, каждое биение его сердца рядом звучали для меня похоронным маршем по нашему «никогда».