ГЛАВА 69

ЛИЛИЯ

Семь недель спустя...

Я подняла пробирку, восхищаясь идеальной однородной смесью фиолетовой жидкости и черных блесток. Благодаря стабильности токсина Деврик смог установить освещение во всей лаборатории, поскольку оно не особенно беспокоило незараженных мотыльков, которых мы начали изучать, — тех, которым вводили синтетическую версию очищенного токсина, полученного из замороженного образца Андреа Кеплинг. Оказалось, что токсин, который он сохранил после ее вскрытия, был все еще жизнеспособен, что означало, что убивать больше не придется. Деврику удалось воспроизвести его, модифицировать в искусственных условиях вне организма и создать небольшой запас, который он планировал испытать на мышах в ближайшие недели.

— Как красиво, — прошептала я, прежде чем повернуться к нему. — Как ты планируешь его назвать?

— Я подумал, что «Эликсир Лилии» будет вполне уместно. — Профессор Брамвелл стоял в стороне и вводил вещество в мотылька, которого я назвала Гибрис, за то, что он постоянно раздражающе хлопал крыльями по стеклу, привлекая внимание.

Вокруг лаборатории стояло несколько клеток, в которых размещались различные тестовые группы — все они были названы мной. Мотыльки, за которыми мы наблюдали неделями, которые когда-то были парализованы и, вероятно, уже жаждали вырваться из клетки и взлететь.

— Я не знаю. —Я осторожно положила пробирку обратно в лоток вместе с другими. — Мне кажется, не совсем правильно называть его только в честь меня. Может, БрамЛил?

— Нет.

— Хорошо, тогда, может быть, ЛилиБрам? Ооо! ДевЛил? Звучит как Дьявол.

— Определенно нет. — сказал Брамвелл, помещая порхающего мотылька обратно в клетку.

Я игриво застонала.

— Ладно. Если ты хочешь назвать его в мою честь, я тебе разрешаю. — Я подняла еще одну пробирку, изучая жидкость в ней в поисках признаков того, что после центрифугирования она не соединилась должным образом. — Ты думаешь, что этот черный камень — причина того, что моя мать не заболела после подмены инъекций?

— Учитывая сроки, которые ты мне назвала, и то, что Франческа подтвердила, что ей понравился чай с черным камнем из аптеки, — да. Я думаю, что это дало ей достаточную защиту, чтобы избежать заражения.

— Однако этого оказалось недостаточно, чтобы Липпинкотт не заразил ее снова.

Выражение его лица стало мрачным.

— Боюсь, что нет. С тех пор я узнал, что действие чая ослабевает, если его постоянно не восполнять.

В наступившей паузе повисла тень отчаяния, и я быстро сменила тему. Разговор о матери должен был оставаться поверхностным. Если бы я зашла глубже, то погрузилась бы в темное пространство, которое меня пугало. Тени моего прошлого навсегда поселились в уголке моего сознания. Она по-прежнему снилась мне в кошмарах и галлюцинациях, но в конце концов ее облик трансформировался в нечто иное — в корень моих страхов, принявших форму, запах и звук Анджело.

— Не могу поверить, что ты скоро перейдешь к клиническим испытаниям, — сказала я, меняя тему.

— К счастью, до этого еще несколько месяцев. — Он выбросил иглу в контейнер и снял перчатки, чтобы вымыть руки в раковине. — До этого времени нам нужно собрать целую команду и проработать некоторые детали.

— Детали, шметали. Это будет здорово. Ты будешь известен как доктор, который обратил вспять болезнь Вонерика. И кто знает, что еще. У тебя такой большой потенциал.

— Давай не будем забегать вперед.

Возможно, его тяготили предыдущие неудачи, но мужчина не хотел расслабляться. Несколько недель назад он сам сделал себе одну из синтетических инъекций и, несмотря на свою неприязнь к черному каменному чаю, пил его каждый вечер. С тех пор у него не было ни одного приступа. Не было даже судорог.

Я почти разрывалась от восторга по поводу того, как невероятно хорошо стабилизировал токсин черный кастеон. В этом был смысл — природа давала чувство равновесия. Единственная проблема заключалась в том, чтобы достать кастеон из коварных подводных пещер. Вороны согласились финансировать группу по сбору образцов элемента, но глубинные океанские течения у Дьявольских столбов все еще представляли опасность.

Будучи сама Вороном, я получила доступ к более секретной информации в библиотеке и узнала, что черный камень уже давно был замечен у племени Ку'уночке — в их зубах, в воде, которую они пили. Именно здесь зародился черный чай, который передавался последующим поколениям. К сожалению, доктор Стирлинг заклеймил их как зло — диких животных, которых он стал похищать и использовать для испытания своей кислоты Стирлика, чтобы изгнать зло из их душ.

В конце концов, на Стирлинга и Аддерли напало не племя Ку'уночке, а пациенты, которых держали взаперти и пытали. Те, кто заразился черными червями — дьявольскими змеями, как их тогда называли. Они сходили с ума. Грабили и насиловали. Когда Аддерли попытался остановить их, они сожгли его и его людей, весь остров, а затем утопились в море — сотни тел выбросило на берег в месте, ставшим Костяным заливом.

— Итак, я записалась в следующем семестре на углубленный курс биохимии. —Быстрое изучение другой пробирки показало такую же идеальную смесь, как и все остальные. — Я так понимаю, профессор Голдинг — тот еще мудак.

— Да. Много читай, и все будет в порядке.

— Больше мудак, чем ты?

— Я не знаю. — Он бросил на меня невеселый взгляд. — И я советую тебе держаться подальше от других мудаков, если только ты не хочешь чтобы на это Рождество под твоей елкой лежал завернутый подарок.

Я усмехнулась.

— А если мне понадобится помощь?

— Ты же знаешь, что я всегда к твоим услугам.

Я поставила пробирки обратно и повернулась к Деврику, который вглядывался в свой микроскоп. Тихими шагами я подкралась сзади и обняла его.

Не прерывая своего занятия, он схватил одну из моих рук, прижимая ее к своей груди, нежно поглаживая пальцами.

— Из-за тебя невозможно сосредоточиться, — сказал он.

Другая моя рука потянулась к его паху, и я почувствовала, как он дернулся навстречу мне.

— Лилия, — предупредил он, но его член затвердел под моей ладонью.

Поддразнивание было забавным, но не более чем игрой. Отвлечением от самой себя. Что-то ужасное все еще жило во мне с той ночи, когда на меня напали, и, если я не была занята чем-то другим, я иногда видела это в тенях на стене — глаза-бусинки смотрели на меня, молча угрожая растерзать на мелкие кусочки. Игривая шутка с Девриком скрывала это и сдерживала. Надёжно сдерживала в своем укрытии.

Еще минута, и он повернулся на своем стуле.

— Итак, я могу стать членом команды которую вы собираете, профессор? — Я обняла его за шею и прижалась губами к его губам, улыбаясь, когда добавила. — Я чрезвычайно гибкая и хорошо лажу с людьми.

От крепкого захвата моей задницы я задержала дыхание.

— Возможно, есть вакансия на которую мне нужен кое-кто.

— О, определенно есть.

— Однако эта конкретная позиция не является членством в команде. Скорее это работа наедине со мной.

— Я могу справиться с этим.

— Конечно, справишься. — Его зубы задели мочку моего уха, и он поднялся на ноги, отступая от меня на шаг. — Встретимся в моем кабинете, мисс Веспертин, — сказал он и повернулся к соседней раковине, где во второй раз вымыл руки. Ополоснув руки, он бросил на меня взгляд «что-ты-все-еще-там-делаешь?», и я, ухмыляясь, быстро направилась в его кабинет.

Оказавшись там, я пересекла комнату и подошла к его столу, заметив что-то на одной из книжных полок за ним. В двух маленьких черных рамочках лежали мотыльки, и я, нахмурившись, обогнула его стол и остановилась перед ними. Под каждым сохранившимся мотыльком были выгравированы Патрокл и Ахилл на маленьких золотых табличках. Они умерли две недели назад, завершив свой жизненный цикл. Что заставило его оставить их у себя? Этот жест был настолько нехарактерен для Деврика, но в то же время очарователен, что вызвал у меня улыбку.

Слегка повернувшись, я заметила что-то на одном из лабораторных халатов, висящих на соседней вешалке. Наклонив голову, я прищурилась, заметив фиолетовую строчку у самого лацкана. Потянув за рукав, я обнаружила свое имя над надписью «Младший научный сотрудник». Снова улыбнувшись, я провела большим пальцем по вышитой надписи, которая, будучи простой, казалась такой официальной.

При звуке приближающихся шагов я прекратила осмотр и повернулась к двери.

Как только он вошел в комнату, мое сердце заколотилось, как развевающиеся на ветру листья. Закатав рукава черной рубашки и взглянув на часы, он выглядел как ходячая гроза, готовая вот-вот разразиться, и от его вида у меня заныло в бедрах.

— Через два часа у меня заседание совета директоров. Мне нужно снять напряжение.

Обогнув стол, он подхватил меня на руки, и наши губы практически обожглись, когда он захватил мой рот в пылком поцелуе. Когда он усадил меня на стол, в его горле раздался рык нетерпения.

— Ты оставил себе Патрокла и Ахилла? — спросила я.

Он положил ладони по обе стороны от меня и снова поцеловал.

— Пришлось оставить мои первые удачные образцы. Назвать их было гениально с твоей стороны.

— Я же говорила тебе.

— А я тебе говорю, перевернись и раздвинь колени, — прошептал он.

Как по команде, я повернулась на безупречном столе, прижав колени и ладони к его поверхности, и встала на четвереньки.

Руки забрались под юбку, до самого пояса, и он стянул с меня плотные колготки, которые я начала носить с наступлением холодов. Когда он стянул их с моей голой задницы и спустился до середины бедер, он остановился.

— Без трусиков?

— Трусики — для скромных, — с улыбкой ответила я, приподнимая ногу, чтобы он мог спустить их ниже колен.

Дьявольская ухмылка скользнула по его губам, когда он снял с меня сапоги и полностью стянул колготки.

При первом же прикосновении его языка к моей сверхчувствительной плоти я выгнулась, как кошка, и застонала от удовольствия. Моя попка дернулась, пальцы прижались к неумолимой поверхности дерева, когда он лизал, посасывал и вводил в меня свои пальцы. Возбуждение потекло вниз по моим бедрам, и он застонал, останавливаясь, чтобы пососать свои пальцы, прежде чем снова погрузить их в меня.

— Почему запретное должно быть таким чертовски сладким? — Он провел языком по моим бедрам, слизывая каждую каплю.

Ненасытная жадность запульсировала в моем животе, и я прижалась спиной к его пальцам и закрутила бедрами, отчаянно желая большего.

Крепко сжав мое горло, он приподнял мой подбородок, перекрыв доступ воздуха в легкие. Он вводил и выводил свои пальцы, сжимая мое горло настолько, что я чувствовала, как мой пульс бьется о его ладонь. Он вынул пальцы с влажным звуком и провел подушечкой большого пальца маленькие круги по моей набухшей и ноющей дырочке.

— Вам нужно, чтобы вас хорошенько трахнули, мисс Веспертин?

— Да, профессор, — вздохнула я, моя киска сжалась от его настойчивых ласк.

В течение двух недель после нападения Анджело он не прикасался ко мне. Отчасти это была моя собственная неуверенность из-за шрама на лице и пожелтевших синяков по всему телу. Мне было трудно смотреть на себя в зеркало, не видя этих ненавистных черных глаз и не слыша обещаний Анджело изуродовать меня. Деврик сказал мне, что подождет, пока я буду готова, и, хотя он оставался нежным, даже больше, чем раньше, он никогда не проявлял сексуальных желаний — даже когда я спала рядом с ним. Даже в тот раз, когда я расплакалась во время принятия душа, и он прижал мое обнаженное тело к себе. Я и не подозревала, как сильно тосковала по этому, как сильно нуждалась в такой близости без секса.

В последующие недели моя рана затянулась, синяки исчезли, и я больше не слышала шепота Анджело. Мое влечение к Деврику усилилось, голодный зверь, который извивался и выгибался от своего аппетита, пока он, наконец, не сдался. Далее последовала такая жажда к этому мужчине, которую я никогда раньше не испытывала. Это достигло пика в ту первую ночь, от заката до восхода солнца, когда он прижимал меня к своему столу, стулу и каждой стене своего кабинета. Мы ели, принимали душ и трахались, отгоняя все ужасные мысли, которые еще оставались в моей голове.

Я ожила, воскресла.

Я снова чувствовала себя красивой, желанной, целостной.

И все же, казалось, между нами что-то было. Что-то нерешенное.

Острый укус больно резанул по ягодицам, и, подтолкнув меня бедром, он приказал мне опуститься на пол.

— Опусти лицо на стол, — приказал он, и я сделала это, чувствуя, как подол юбки приподнимается над моей попкой, открывая ему полный вид на мою нуждающуюся плоть.

Похоже, это была его фишка — смотреть на меня, прежде чем взять. Часть меня чувствовала, что он наслаждается мучениями того, чтобы иметь нечто запретное.

Прижав ладони к столу, я уставилась на книжный шкаф справа от нас, ожидая, пока он молча пожирает меня глазами. Я зажала нижнюю губу между зубами, предвкушая его прикосновения, как и сам секс.

Оглянувшись через плечо, я увидела, как он расстегивает рубашку, стягивая ее с плеч, где остался шрам от пули, пробившей его насквозь. Он расстегнул пряжку ремня и освободил себя, несколько раз томно качнув восхитительно толстым членом.

Все еще склонившись над его столом, я ждала его безжалостного нападения. Ненасытного желания погубить друг друга. Разрывать одежду и царапать кожу. Ждала укусы и шлепки, и грязные слова, которые сами собой засели в моей голове, стирая все ненавистные мысли о себе, которые я там хранила.

Вместо этого я почувствовала, как он проводит кончиком своего члена по-моему уже мокрому входу, рисуя мягкие круги по моей плоти. Охваченная безумной похотью его разврата, я почувствовала, что могу сгореть от напряжения, и, повернувшись, уперлась лбом в стол, сжав руки в кулаки. Медленно и лениво он делал небольшие толчки — ровно настолько, чтобы возбудить отчаяние, свербящее в моем животе, пока, наконец, не вошел до упора, и из меня не вырвался звук полного облегчения.

В его горле раздался гортанный стон, когда он грубо вошел в меня.

Да. Это было то, чего я хотела. То, что мне было нужно.

Боль пронзила кожу головы, когда он схватил в кулак волосы и приподнял мою голову со стола.

— Посмотри, как хорошо ты принимаешь мой член, Маленький Мотылек. Ты создана для меня, — сказал он с прерывистым дыханием и отпустил мои волосы, схватив меня за бедра в собственническом и доминирующем жесте.

Несколько сильных толчков заставили блестящую облицовку обжечь мою грудь, когда мое тело дернулось по столу, и он плавным движением выскользнул наружу. Из-за его отсутствия каждая клеточка моего тела кричала от неистового голода.

Я повернула шею, чтобы увидеть, как он щелкнул пальцами, приглашая меня встать со стола, и опустился в кресло, его член стоял гордо и угрожающе, когда он поглаживал толстый ствол.

Я отдалась чудовищному демону, который так много раз мучил меня своими поддразниваниями, укусам, пока полностью заполнял меня. Когда я оттолкнулась, чтобы снова насадиться на него, он обнял меня за плечи, удерживая на месте. Взяв пальцами мой подбородок, он поднес мое лицо к своему, и эти неумолимые медные глаза пристально посмотрели на меня.

— Ты чувствуешь это, Лилия? — Он прижал мои бедра к себе, погружаясь в меня так глубоко, что на глаза навернулись слезы. До этого мы занимались сексом бесчисленное количество раз, трахались почти во всех позах, но почему именно в этот момент я не почувствовала того же самого? Почему, как только вопрос сорвался с его губ, сердце заколотилось в груди, как будто я предвидела его вопрос? Как будто я подумала об этом в тот же момент.

Когда мы сидели, обхватив друг друга, и дыхание учащалось от нужды и отчаяния, внутри меня что-то защемило. Оно умоляло меня отвернуться от него. Оттолкнуть и проклясть его. Оно извивалось и билось в моем нутре с яростной решимостью вырваться. Незнакомый незваный гость вцепился в мой живот и пробирался к ребрам.

— Да, — прошептала я. — Почему это ощущается по-другому?

Он провел большим пальцем по моему шраму и прижался губами к его неровной поверхности.

— Скажи мне, что именно чувствуется по-другому?

Я сосредоточилась на ощущении давления в груди. На том, как он обнимал меня. Свобода и безопасность, и наши разгоряченные тела, сплетенные вместе, как два пламени.

Родственные души.

Его глаза. То, как он смотрел на меня. Чувства, которые он будил во мне этим несносным блеском почтения.

Нет.

Я прижалась к его груди, но он прижал меня к себе, впиваясь пальцами в мои бедра, не желая отпускать меня. Его руки забрались под мою рубашку, к позвоночнику, где он прижал меня к себе.

Монстр царапал мои ребра, пробивая кости в поисках выхода.

— Скажи это.

— Просто трахни меня уже, — огрызнулась я, расстроенная по причинам, которые не могла ему объяснить.

— Это все, что ты хочешь? Быстрый трах? Ты знаешь, что я могу дать тебе это, но мне кажется, что внутри тебя есть что-то, что жаждет большего.

Откуда он мог это знать? Откуда он мог знать голодную тень, пустую дыру, которая жаждала съесть мое сердце?

— Я тоже это чувствую, — сказал он, словно прочитав мои мысли. — Это внутри меня. Горящее, как лихорадка, от которой я не могу избавиться. Это злобный, гордый гнев, который отказывается признать правду.

— Какую правду? — спросила я, мой голос дрожал. Нервно.

— Что я готов убить за тебя без колебаний и угрызений совести. И в то же время, без тебя я могу превратиться в кучку пепла. Я слаб перед тобой, Лилия.

Сквозь раздражающую пелену слез я переваривала его слова, смакуя их. Как странно, что я чувствовала себя совсем другой. Сильной. Более уверенной в себе благодаря ему.

Сколько раз мне приходилось смотреть на шрам, оставленный Анджело, Деврик заставлял меня забыть о нем. Он каким-то образом вселял мужество в мои самые расстроенные минуты, когда мир казался мне скорее врагом, чем другом.

— Почему ты заставляешь меня плакать?

— Потому что я знаю, что внутри тебя тоже есть правда. Ты отказываешься признать ее, но я хочу, чтобы ты сказала ее. Скажи мне ее в лицо.

— Я не могу.

— Чего ты боишься?

Я покачала головой, паника поднялась в горле и жаждала вырваться наружу гневным рыком.

Стиснув зубы, он схватил меня за челюсть.

— Чего ты боишься?

— Что Вселенная тоже услышит это! И заберет тебя. — По щеке покатились слезы. — Я так хотела сказать тебе это в тот день у океана, когда ты ускользал от меня. Я кричала в своей голове. Скажи ему! Скажи ему, пока не стало слишком поздно. Но я не могла, потому что знала: если я это сделаю, ты уйдешь навсегда. А теперь? Теперь я чувствую себя проклятой. Как будто я ношу в себе проклятую тайну, которую никогда не смогу произнести вслух.

Его брови сошлись на переносице, и он убрал прядь волос за ухо.

— Я никуда не ухожу. Ты и я? Это? От этого никуда не деться. Неважно, как быстро ты бежишь и как далеко забегаешь, я всегда буду внутри тебя, как сейчас. В твоих костях, в твоей крови и в твоей голове. Неважно, что ты расскажешь Вселенной, какие секреты откроешь. Ничто не изменит того, что мы есть, того, чем мы стали.

Это было на кончике моего языка, просилось наружу, и я впитывала его признание, как наркоманка.

— Я хочу сказать тебе. Я давно хотела тебе сказать, но у меня на сердце слишком тяжело. На нем слишком много замков. И в некотором смысле я рада, потому что чем мне тяжелее мне открыться, тем меньше я чувствую, а чем меньше я чувствую, тем меньше все болит.

— Мне хорошо знакомо это чувство. — Он провел большим пальцем по моей щеке. — Мы с тобой похожи, Лилия. — Он нежно поцеловал мой шрам, а затем губы. — Я знаю, что демоны твоего прошлого все еще мучают тебя. Я знаю, что иногда ты видишь Анджело, когда просыпаешься посреди ночи. — Его брови сошлись в напряженном хмуром взгляде. — Но он никогда больше не причинит тебе вреда, Маленький Мотылек. Я выведу из тебя всех демонов, пока ты не почувствуешь себя в безопасности.

Боже, разве можно было желать этого человека еще больше, чем я уже желала?

— Я не вижу их, когда я с тобой. Мне кажется, они боятся тебя.

— Так и должно быть. — В его глазах мелькнула угроза.

— А вот когда я не с тобой, меня это пугает.

Запретные слова щекотали мой язык, просясь на волю. Я осмелилась произнести их. Выпустить проклятие во вселенную и рискнуть всем, что принесло мне счастье в последние несколько недель.

— Я люблю тебя. И я не думаю, что смогу перестать любить тебя. — Я наклонилась вперед, чтобы поцеловать его, но заколебалась, сомневаясь, не слишком ли быстро я призналась.

Крепкая рука обхватила мой затылок, не давая отступить.

— Я никогда не отвергну тебя и не оттолкну. — Прижавшись губами к моим губам, он так нежно держал мое лицо в своих руках, как будто я была чем-то слишком ценным, чтобы крепко держать меня. — Я прожил жизнь, полную смерти — холодное существование в бесконечной пустоте. Без чувств. Никогда не зная теплоты прикосновения. Каждый неудовлетворительный вздох был удушающим напоминанием о том, каким опустошенным я стал. Только когда ты появилась и бросила первый луч света, я почувствовал пульс жизни. Притяжение, перед которым я не смог устоять. — Он провел пальцем по моим сжатым губам. — Не стесняйся прикасаться ко мне, Лилия. Ты единственная, кому это позволено. Это ты вытащила мое сердце из этого бесчувственного сна. И это для тебя оно теперь бьется. — Вздохнув, он провел рукой по моим волосам, нахмурив брови. — Пускай вместо него разбитые в клочья обломки. Израненные и заключенные в клетку разорванными костями. Но оно принадлежит только тебе.

Страсть пылала на моих губах от его поцелуя, и он расстегнул рубашку, медленно спустив ее по моим рукам до локтей, где он собрал ткань вокруг моих запястий на спине, удерживая меня в плену.

— Ты моя, Лилия. — Не сводя с меня глаз, он наклонился ко мне, проводя языком по моим напрягшимся соскам. — А я твой.

Когда он, наконец, ослабил хватку, я запустила пальцы в его волосы, крепко сжав их в своей ладони.

— Мой, — прошептала я.

Сильные руки обхватили меня, притягивая к себе. То, что начиналось как медленные толчки, быстро переросло в пыл. Мощные бедра врезались в меня, он трахал меня жестко. Безжалостно. Я впилась пальцами в глубокие бороздки его мышц, позволяя ему входить в меня, словно он искал Бога в каждом вырвавшемся у меня стоне. Он трахал меня так глубоко, что на глаза навернулись слезы.

Напряжение, исходившее от этого мужчины, пронзило меня, как раскаленная молния, наэлектризовав воздух вокруг нас. У меня перехватило дыхание, я задыхалась. Я была восхитительно осквернена.

Мое тело напряглось, и из горла вырвалось нечто, похожее на всхлип и облегчение. Мы оба были мокрыми от пота, он прижал меня к себе еще крепче, и эти глубокие, гортанные звуки в его горле говорили о том, что он отчаянно хочет достичь кульминации.

Я запрокинула голову от вспышки света и закричала, разбиваясь вдребезги в его объятиях.

Последовал его оргазм, выбросивший внутрь меня поток теплой жидкости, и безвольная я прижалась своей покрытой шрамами щекой к его покрытому шрамами плечу. Ужасными отметинами там, где нас обоих заклеймили монстрами.

Он содрогался рядом со мной, его руки тряслись у меня за спиной.

Когда я решилась поднять голову, в его глазах за эйфорической усталостью мелькнул блеск обещания, и он, тяжело дыша, посмотрел на меня.

Я провела рукой по его влажному лбу, изучая обожание, которое раньше отказывалась видеть. Обожание могущественного человека. Единственного, кого монстры в моей голове боялись больше всего. Именно в тот момент я поверила ему, когда он сказал, что принадлежит мне. Как безбрежный океан, на который претендует одна песчинка.

Мое темное море. Таинственные глубины, которые одновременно завораживали и пугали меня.

Долгое время мне было трудно принимать и дарить любовь. Я стала раздражительной. Скупой. Недоверчивой. И поскольку я так редко отдавала частичку себя другим, было еще больнее, когда ее отнимали — когда мир протягивал свою жадную руку в мою жизнь и отрывал кусочки того, что я любила больше всего. Я поняла, что в основе жизни лежит страдание, а боль — неизбежное следствие любви. Медленная грызущая боль, начинающаяся в тот момент, когда мы осмеливаемся признать, что это такое. Тень за каждым обожающим взглядом. Муки, которые сменяли мимолетные минуты покоя.

Любовь была также болезнью. Неизлечимой болезнью. Та, что заползает в мышцы и кости и сохраняется еще долго после смерти. Как бы мне ни хотелось похоронить любовь к матери, ожесточиться, чтобы не смотреть в глаза этой душераздирающей правде, я не могла. Зарывшись глубоко в корни, она расцветала из ран моего разбитого сердца, разрывая швы, которые горели от воспоминаний о тех, кто пытался причинить мне боль. Иногда боль была слишком сильной, чтобы ее терпеть. Но иногда она была приятной, потому что означала, что я способна что-то чувствовать.

Я взглянула на табличку на стене — ту самую, которую я заметила в первый день работы в лаборатории.

Mortui vivos docent.

Мертвые учат живых.

Приехав в Дракадию, я не предполагала, что влюблюсь в своего профессора, или Смерть, как его называли некоторые. Возможно, такова природа этого мира: он так жестоко расправляется с нами, а потом налетает и ослепляет нас, когда мы меньше всего этого ожидаем. Однако в том, что мертвые учат живых, была своя скрытая правда. Именно моя мать, мой отказ принять ее смерть, смириться с тем, что мир отнял у меня, привели меня в Дракадию. И там я встретилась со смертью лицом к лицу. Я была так поражена, что влюбилась в него — в его жестокое сердце и испачканные кровью руки. Опасный и умный профессор с огненными глазами и холодной стальной плотью. Мы прятались в тени, украдкой целуясь под полуночными звездами. Он научил меня страсти, смелости и умению брать желаемое зубами.

А я, в свою очередь, научила его снова чувствовать.