ГЛАВА 39

ЛИЛИЯ

Я резко проснулась и рывком поднялась на ноги. В тусклом свете я увидела, что моя рука привязана наручниками к стальной раме кровати.

Мой взгляд переместился на платье, на котором были мелкие пятнышки... еды?

Смятение овладело мной, голова пульсировала, пытаясь уловить суть происходящего.

Музыка фортепиано. Мотыльки. Ужин. Спенсер. Брамвелл. Человек в маске.

Тошнота забурлила в моем теле, когда я медленно окинула взглядом окружающую комнату. Зрение расплывалось от боли в голове.

Темнота. Каменные стены, потрескавшиеся от старости и покрытые мхом. Гравийный пол. Воздух, такой холодный, что казалось, будто меня бросили в гробницу. Тяжелый, влажный запах земли и гнили, проникающий в мои пазухи. И решетки. Не комната. Это была камера. Тюрьма.

Нет. Нет!

Он схватил меня. Человек в маске.

Пульс участился, когда я вспомнила все эти фильмы про серийных убийц, где жертва оказывалась прикованной в подвале. Ужас от этой мысли подтолкнул меня к побегу, и я дернулась за наручники, пытаясь просунуть в них руку. Кожа саднила и горела, я дрожал от усилий, сгибая руку, чтобы уменьшить ее насколько возможно.

От напряжения боль в черепе усилилась, и я бросила попытки убежать, чтобы потереть пульсирующие виски.

— Вы можете просто попросить ключ.

При звуке глубокого голоса я резко вдохнула, и тень справа от меня сместилась, появившись в поле зрения. Странный ток пробежал по моей коже, поглощая мой страх, когда я увидела его.

Черные брюки. Белая рубашка на пуговицах. Ужасающе красивое лицо. Давление в комнате, казалось, изменилось, его присутствие пронизывало пространство, как темная буря.

Профессор Брамвелл?

В голове пронеслось миллион вариантов, но ничто не вызывало знакомых воспоминаний о том, что произошло накануне. Мой профессор похитил меня?

Я вспомнила, как он защищал меня за ужином. Не может быть.

И все же напряжение нарастало в моем теле, когда он направился ко мне, а в голове билось желание сделать что-то. Свет отражался от металлического ключа, когда он протягивал его мне. Черные кожаные перчатки, которые он надел, заставили меня усомниться. Возможно, я насмотрелась криминальных сериалов, но мне пришла в голову только одна причина, по которой человек может носить черные перчатки. Он опустился на колени рядом со мной, и, услышав щелчок наручников, я выдернула руку и отпрянула к изголовью кровати, подальше от него.

— Вы надели на меня наручники?

— Вы, видимо, страдаете лунатизмом. — Он поднялся с пола и, засунув руки в карманы, направился к двери камеры, которую толкнул, как бы давая мне понять, что я могу уйти.

— А камера?

— Я не мог отвести вас в свой кабинет. Или в общежитие. Эти камеры соединены с моей лабораторией. Полуночная лаборатория находится двумя этажами выше нас.

— Вы же не храните здесь трупы?

— Нет. Я не храню здесь трупы.

Мой желудок немного успокоился, так как по-прежнему ничего не имело смысла.

— Что случилось?

— Вас накачали наркотиками.

Я потерла красный след, оставшийся на запястье от наручника.

— Как? Чем?

— Ноксберри.

Из меня выдохнули воздух. Ягоды? Черт. Дерьмо!

— Откуда вы знаете?

Он скрестил руки и прислонился к железным прутьям камеры.

— Ночью у вас было несколько приступов рвоты. Я сделал лакмусовую пробу. Специфический для ферментативной реакции, которая встречается только в ягодах.

О, Боже, не только мысль об этом была унизительной, но и щекотание в животе и груди подсказали мне, что в любую секунду может начаться второй раунд.

— Значит, я... я заражена Ноктисомой?

— Как каждый мотылек не обречен на заражение, так и каждая Ноксберри не обречена.

— А откуда вы знаете? — Как только я произнесла эти слова, ответ сам пришел ко мне. — Вы изучали мою рвоту?

— Там были бы следы личинок. Яйца. Я не увидел ни того, ни другого под микроскопом.

И снова мысль о том, что профессор Брамвелл изучал мою рвоту, показалась мне хуже, чем то, что он приковал меня наручниками к кровати в помещении, которое когда-то, наверное, было тюрьмой. Безумие, но таково было мое душевное состояние в тот момент.

— О, Боже. Я ничего не помню. Как меня тошнило. Как меня сюда привезли.

— Ноксберри — очень сильный галлюциноген. Более сильный, чем любой существующий природный наркотик. Только связь с Ноктисомой не позволяет злоупотреблять ими чаще. В противном случае, я думаю, они были бы нарасхват на братских вечеринках по всему кампусу.

Я провела рукой по лбу, пытаясь представить, в какой момент вечера я могла оказаться под действием наркотиков. Чизкейк. Там были ягоды. И напиток. На вкус он был как чизкейк.

— Зачем кому-то пичкать меня наркотиками?

Он нахмурил брови, глубоко вздохнул и — Боже, порази меня — я увидела глубокие борозды мышц на его груди, где он расстегнул рубашку. Это напомнило мне о том дне, когда я наблюдала за ним, метающим ножи в лесу. Мышцы на его руках. Пот. Но он чертовски хорошо владел этими ножами. Стал бы он метать ножи в меня?

К сожалению, в голове все еще стоял густой туман, не позволявший уследить за этим человеком, если у него действительно есть что-то зловещее в руке.

— Почему — это сейчас неважно. Вопрос, который вы должны задать сейчас, — кто?

Неужели он признался, что это был он?

— Полагаю, у вас нет никаких предположений?

Он снова засунул руки в карманы и отошел к стене напротив меня.

— Спенсера Липпинкотта обвинили в том, что он дал другой студентке ягоды. После этого она заявила, что он напал на нее.

— Мел.

— Да. — Он повернулся и снова зашагал к решетке камеры, взад-вперед, как он обычно делал, когда читал лекции.

— Она никогда не упоминала о ягодах. И он тоже.

Остановившись, он бросил на меня взгляд, как бы говорящий: «Ну что ты, Лилия, ты же умнее». Обычно я была умнее, но помимо того, что я чувствовала себя плохо, я почему-то чертовски хотела есть.

— Он бы не стал, по понятным причинам. И я подозреваю, что она не знала.

— Откуда вы знаете?

Его челюсть сдвинулась, в глазах ничего нельзя было прочесть, когда он уставился на меня. Он не собирался мне говорить.

Скрестив руки в упрямом сопротивлении, я покачала головой.

— Спенсер бы так не поступил.

— Я же говорила вам, что милый и искренний не сочетаются, когда речь идет о Спенсере. А теперь мы снова ввязались в скандал.

— Как?

— Камеры засняли, как я уношу вас.

Мучительное зрелище прорвало мою концентрацию. Я, потерявшая сознание в его объятиях, когда он нес меня через сад. Сад. Да, я это помнила. Прогулка по саду со Спенсером. И с мужчиной. Человек в маске.

— В Кентерберийском саду есть камеры?

Он потер челюсть, как будто недовольный тем, что у меня не хватает мозгов, как будто это была моя вина. Может быть, то, что мне дали, и не заразило меня, но несколько мозговых клеток оно точно убило.

— На стоянке, где была припаркована моя машина, есть камеры.

— Я спрашиваю, потому что я кого-то видела. В саду. Человека в птичьей маске.

— Птичья маска?

— Не птичья маска, а одна из тех чумных масок, которые носили доктора.

Нахмурившись, он снова посмотрел на меня. —Вы видели кого-то в чумной маске?

— Да. Он стоял у мавзолея. — Раздражающая, медленная капля воспоминаний вливалась в меня, насыщая меня по одному эпизоду за раз. — Потом Спенсер убежал. Навстречу ему. У меня закружилась голова, и я упала. Человек в маске стоял надо мной.

— Видел ли Спенсер нападавшего в маске?

Видел ли? Или он преследовал его только ради меня?

— Я не могу сказать точно.

— Снимал ли он маску в какой-либо момент?

— Нет. Я все время теряла сознание. Вы видели его, когда нашли меня?

— К сожалению, нет. Я услышал крик. Когда я нашел вас, вы лежали без сознания. Больше никого не было. Он к вам прикасался? — Вопрос прозвучал жестко, словно сама мысль об этом его возмутила.

Прикасался? Не то чтобы я помнила. Я не могла вспомнить даже кончики пальцев на своей коже. Я покачала головой, напрягая слишком много мозговых клеток, пытаясь вспомнить хоть одну деталь, кроме этой маски.

— Клянусь, я видела его.

— Ноксберри довольно силен. Возможно, вам показалось...

— Я видела его раньше. По всему кампусу. Он наблюдал за мной.

Он уставился вдаль, как будто глубоко задумавшись.

— Вы ходите во сне.

Это был не вопрос, но я все равно ответила.

— Да.

— Вы принимаете какие-нибудь лекарства?

— Нет.

— Вы чувствуете усталость в течение дня?

Я поняла, к чему он клонит, и, закатив глаза, ответила:

— Иногда. Послушайте, у меня нет галлюцинаций, ясно?

— Я просто предполагаю такую возможность, мисс Веспертин. Вы не сталкивались в последнее время с чем-нибудь, связанным с чумой? Может быть, чтение? Изображение маски?

Я читала о докторе Стирлинге, когда только приехала в академию. Признаться, примерно тогда же я впервые увидела человека в маске.

— Да, читала, — честно ответила я. — Вы считаете, что у меня галлюцинации?

— Я только предполагаю, что от переутомления может помутиться голова. Я знаю это по собственному опыту.

Может быть, мне это приснилось. Тошнотворная возможность того, что это могло быть не более чем очередной галлюцинацией, заглушила доводы, засевшие в глубине горла.

— Если это так, то я чувствую себя глупо. По отношению ко всему этому.

— Галлюцинации не воздействуют на людей подобным образом. До сих пор остается загадкой, кто это сделал, и я подозреваю, что снова окажусь среди виноватых.

— Но они не поймали вас, когда вы привели меня сюда.

— Я привел вас через тоннель для трупов. Так что нет.

Боже, от одной мысли об этом у меня скрутило живот. Но я была жива и нетронута. Хотя, как бы это ни было неприятно, вид того, как он прикасается ко мне, пока я лежу в отключке, не вызвал у меня такой тошноты, как, наверное, должен был бы.

— Значит, только мои слова могут доставить вам неприятности. — Это был не вопрос, и именно в этот момент мой ужасно манипулятивный ум снова включился, потому что именно в этот момент я поняла, что у меня есть кое-что на профессора Брамвелла. Козырь.

Глаза сузились, он сделал то раздражающее изучающее движение, когда я не могла понять, что, черт возьми, происходит в его голове. Может быть, он хотел ударить меня за то, что я сказала это вслух. Или метнуть нож в мой череп.

— Сделайте меня своим помощником, и я не скажу ни слова, — быстро добавила я.

— Нет. Я уже говорил вам, что не беру помощников. — Снова скрестив руки, он провел большим пальцем по нижней губе, как мне показалось, завораживающе и непроизвольно соблазнительно. — Я могу предложить вам деньги. Значительную сумму.

— Нет. — Ответ прозвучал быстрее, чем я ожидала при мысли о деньгах, особенно когда мне отчаянно нужно было наверстать упущенное за обучение Би. Но мне также отчаянно нужно было узнать больше о червях — и быстрее, чем я узнавала в Ноктикадии. — Я уеду. Я уеду на несколько дней, и меня здесь не будет, чтобы очистить ваше имя. — В этот момент я даже не поняла, кто это говорит. Может быть, меня заразили, и паразит управляет процессом, потому что Лилия Веспертин ни за что на свете не была такой смелой.

Его мрачная усмешка защекотала мне шею, а в глазах появился безжалостный блеск, пробравший меня до костей.

— Ну и коварная же ты, маленький мотылек.

Я ненавидела то, как вздрагивал мой живот, когда он это говорил.

— Я хочу работать в вашей лаборатории. Не в полуночной лаборатории, не какой-нибудь неудачницей, где мне поручают мыть посуду и готовить агар. Я хочу работать над токсином вместе с вами. И я хочу, чтобы мне заплатили наличными за мое время. — Я сглотнула. Хотя внешне я выглядела спокойной и невозмутимой, внутри меня все кричало.

Он наклонил голову, и в его медно-коричневом взгляде мелькнула интрига.

— Посмотри на себя. Такая смелая, маленький мотылек. Гораздо смелее, чем я думал.

— Сделайте меня своим помощником, и я сделаю вас героем на этот раз.

— Или я могу запереть тебя в этой камере и выбросить ключ. Никто тебя не найдет. А через некоторое время всем станет все равно.

Я забыла о той части, где я еще не подтвердила, был ли он убийцей-психопатом или нет. Проклятый туман все еще был в моем мозгу.

Мой взгляд метнулся к треснувшей двери камеры и снова к нему. В жалкой попытке опередить его, я заскользила по раздражающему тюлю и атласу, на мгновение запутавшись в юбке платья, и бросилась к единственному выходу. Как только я достигла решетчатой двери, мир перевернулся вокруг своей оси, и железные спицы врезались в мой позвоночник. Его рука в перчатке вдавилась в мое горло, перекрывая доступ кислорода.

Адреналин хлынул в кровь, столкнувшись с необъяснимым возбуждением, от которого нервы вспыхнули, как провода.

— Ты возьмешь деньги, которые я предлагаю. И ни слова об этом не скажешь. Понятно? — Пристально глядя на мои губы, он наклонился, провел языком по краю зубов.

Затаив дыхание, я смотрела на него, изучая мелькнувшее очарование, которое промелькнуло в его суровом выражении лица.

В моей голове царил хаос, я пыталась осмыслить тот факт, что мой профессор держал руку у моего горла, только что угрожал запереть меня в камере и выбросить ключ, и что я все еще не собиралась принимать его предложение. Возможно, это я была психопаткой. В конце концов, я могла бы выпытать у него ответы на вопросы о моей матери, и, возможно, он бы мне ответил.

Но, возможно, он бы и соврал.

Или применил бы ко мне правило «только три вопроса».

Я только и смогла, что покачать головой.

— Заключение меня в тюрьму... не... прикроет твою... задницу.

Его рука сжалась сильнее от разочарования.

— Черт возьми, почему ты упрямишься! — Сжав челюсть от ярости, он с рычанием отпустил меня.

Я вскинула руки к шее, потирая то место, где он меня душил, и наклонилась вперед, когда из меня вырвался кашель.

— Это проклятие. Но я обещаю не раздражать тебя и быть полезной. И я никому не скажу об этом ни слова. Никто не должен знать, что я работаю на тебя.

Очередное разочарованное рычание подсказало мне, что я его утомляю.

— Я сразу понял, как только ты появилась в этой академии, что ты станешь для меня большой головной болью.

Я выпрямилась, игнорируя назойливый цветок надежды, который теплился в моей груди.

— Это значит «да»?

Он провел руками по волосам, взъерошив обычно густые и гладкие пряди в беспорядок, который показался мне до боли привлекательным.

— Отлично. Ты будешь работать моим помощником. Будешь делать все, что я скажу. Ничего не трогать и не соваться туда, где тебя не ждут. Будешь пользоваться входом откуда доставляют трупы. И если ты решишь нарушить мои правила или проболтаешься кому-нибудь об этом соглашении, я заставлю тебя пожалеть о том, что ты пыталась меня шантажировать.

— Ты что, угрожал мне? Как в тот раз, смертью?

Он не дрогнул от этого обвинения.

— Не шутите со мной, мисс Веспертин. Хочешь поиграть в жесткую игру? Знай, что мои руки сделаны из стали.

— Звучит болезненно.

Его губы подергивались, словно он пытался сдержать улыбку.

— Уходи через черный ход. И возвращайтесь только завтра в восемь часов вечера.

— Могу я задать еще один вопрос, прежде чем уйду?

Он издал почти болезненный стон.

— Что?

— Есть ли в этом кампусе здания, в которых нет камер?