ГЛАВА 22

ДЕВРИК

— Ах! Черт побери! — Барлетта поднял руку, прикрываясь от фонарика, которым я светил на него сквозь решетку. Серебристое свечение отражалось от его глаз, придавая ему тревожный вид, характерный для зараженных Ноктисомой.

— Тапетум люцидем.

— Что?

— Это то, из-за чего у некоторых животных появляются светящиеся глаза. — Я опустил фонарик и сел на стул рядом с его камерой. — У людей, конечно, этого нет. Но организм ведет ночной образ жизни, и ему это необходимо.

Тыльной стороной ладони он потер глаза и застонал.

— Я не могу выносить свет. Это больно.

— Тебе он больше не нужен.

Опустив руки, он уставился вдаль, его выражение лица исказилось от беспокойства.

— Я не хочу видеть те вещи, которые вижу в последнее время.

— Какие вещи? — Я оперся рукой о спинку стула, уже зная, что он собирается мне сказать.

— Мой сын. — Он усиленно моргал, похоже, подавляя слезы, и прочистил горло. — Кровь из его головы, — сказал он, жестом указывая на свою голову. — Он пришел ко мне прошлой ночью. Это было похоже на сон. Чертов кошмар.

— Галлюцинации — обычное дело. Организм иногда использует эти образы, чтобы манипулировать тобой.

Грусть в его глазах, которая была несколько минут назад, сменилась ужасом.

— Ты хочешь сказать, что я снова буду видеть своего сына в таком состоянии?

— Да. Чувство вины — прекрасный способ манипуляции.

Он уставился вдаль, медленно нахмурив брови, что свидетельствовало о том, что новость его встревожила.

— Не так давно ты сказал, что откроешь причину всего этого. Почему я?

— Я действительно это сказал, не так ли? — Я сел вперед и уперся локтями в верхнюю часть бедер. — Возможно, лучше вернуться к истории моего детства. В конце концов, что хорошего в раскрытии, в повороте, если он не имеет абсолютно никакого значения.

Скрестив руки, он покачал головой.

— Я тебя как-то не так понял?

Я издал невеселый смешок.

— Да, мистер Барлетта. Вы меня совершенно неправильно поняли, но мы к этому еще вернемся.

— Та ночь с трупами. Это то, что тебя испортило? Почему ты забрал меня с улицы, чтобы посмотреть, как я прохожу через это дерьмо? У тебя какая-то травма, и тебе нужно выместить ее на ком-то другом?

Меня это запутало. У обидчиков такое искаженное представление о реальности. Не обращая внимания на его обвинения, я не стал отвечать на последний вопрос. На самом деле, каждый мускул моего тела боролся с желанием не пролезть через решетку и не задушить его прямо сейчас. Только утешение от осознания того, что его ждет, успокоило мои мысли.

— Эта ночь была одной из многих. Мой отец нашел эффективное средство, чтобы напугать меня до смерти, и использовал эту силу при каждом удобном случае. Пока в конце концов я не стал таким же мертвым внутри, как те трупы.

— Разве у тебя не было матери, которая присматривала бы за тобой?

— Моя мать умерла при родах. —У нас с братом была только Ханна, служанка. И поскольку она была старше, а мой отец не был заинтересован в том, чтобы трахнуть ее, то оставалась только она.

Видение Ханны, нежно растирающей мне спину во время одного из приступов, каким-то образом напомнило Лилию в моем кабинете. Ее мягкие движения и заботливые глаза. Ее нежная рука в моей. В ней было что-то такое искреннее и настоящее.

Мне было неприятно, что она видит меня вот таким, на полу. Беспомощным, когда боль сковывала каждую мышцу моего тела, как вспышка белого пламени. И только когда я вышел из этого состояния, когда ее размытое лицо резко появилось перед глазами, а сине-зеленые глаза смотрели на меня с тревогой и паникой, что-то сдвинулось внутри меня, вызвав необъяснимую боль в груди. Но все, что приходило мне на ум в тот момент, это слова отца, сказанные им в детстве, когда у меня случался приступ.

— Ты всегда был слабее всех.

— Жалкий.

— Так в чем же я ошибся? — Голос Барлетты вывел меня из задумчивости.

Ответ промелькнул на задворках моего сознания, но я отказался окунаться в эти темные и мутные воды. Еще не время. Нарастающая боль пульсировала в висках. Непроглядная чернота заползла в сознание, и я снова стал жертвой воспоминаний.

***

— Скажи мне, кто смеялся над тобой. — Кейдмон сидит на краю кровати и смотрит на меня, а я смотрю в окно.

В тот день меня отправили домой, когда у меня разболелась голова. Все мое тело свело, и в итоге я обмочился на глазах у одноклассников.

— Все.

— Тогда я их всех накажу.

Я ничего не отвечаю, продолжаю смотреть в окно.

— Что тебе сказали голоса? — допытывается он.

Иногда я слышу их, когда заперт в шкафу. Странные голоса, которые шепчут секреты. Обещания смерти.

— Я уже не помню.

Краем глаза я замечаю, как Кейдмон тянется к моей руке.

— Ты холодный.

Только осознание того, что он коснулся моей кожи, выбивает меня из колеи. Не то чтобы я это почувствовал. Я ничего не чувствую в своих руках и кистях, с той самой ночи, когда отец ударил меня по голове.

Я отдергиваю руку, отталкиваясь от отсутствия ощущений. Неприятно наблюдать, как кто-то прикасается к тебе, но при этом ничего не чувствовать.

— Я должен покинуть это место, Кейдмон. Мы должны уйти далеко отсюда.

— Куда?

— Я не знаю. Подальше, туда, где он не сможет причинить нам вреда.

— А может быть, тебе стоит перестать вызывать его гнев. Каждый день ты испытываешь его терпение, Деврик. — Он быстро отводит взгляд, прекрасно зная, что мои наказания еще ни разу не соответствовали преступлению. Отец всегда был суров со мной. Неважно, что я делаю, как стараюсь быть у него на хорошем счету. Он ненавидит меня. И всегда ненавидел, и Кейд это знает.

— Сегодня дважды болела голова. Доктор Майнш говорит, что дальше будет хуже.

Кейд переключает свое внимание на меня, в его глазах появляется жалкое и слишком знакомое выражение беспокойства.

— А спазмы?

— Я не мог двигаться. Не мог дышать. Я думал, что умираю.

Его губы снова скривились в злобном оскале.

— И что он с этим делает?

На этот раз отворачиваюсь я. Я смотрю на двор под моим окном, наблюдая, как ястреб спускается на птицу поменьше.

— Он ничего не может сделать. Когда-нибудь мне станет так плохо, что сердце остановится. Я не хочу умирать в этом месте. В этом доме. — Меня охватывает паника, и я сжимаюсь в клубок, дрожа от охватившего меня страха. — Он собирается снова поместить меня в ту комнату с трупами. Он заставит меня там спать! Мне нужно выбраться отсюда. Я должен уйти! — Я потираю свою голову. — Смерть идет за мной, Кейд! Она собирается забрать меня!

— Эй. — Кейд обхватывает меня руками, но я отталкиваю его, тыльной стороной ладони по его груди, чтобы разорвать объятия. — Ш-ш-ш. Все в порядке, Дев, — шепчет он, пытаясь успокоить меня. — В следующий раз, когда он бросит тебя туда, я хочу, чтобы ты сказал слово. Сильное слово, хорошо?

Я все еще в его объятиях и тяжело дышу через нос.

— Какое слово?

— Непробиваемый.

— Непробиваемый?

— Да. Это значит, что ничто плохое не может причинить тебе вреда. Никогда. Когда ты чувствуешь, что Смерть идет за тобой, ты произносишь это слово. Тогда смерть не сможет тебя тронуть.

***

— Ты ненормальный. — И снова голос Барлетты вырвал меня из воспоминаний. — Вот почему ты это делаешь. Что-то превратило тебя в психа.

— Не что-то. Кто-то. — Я на мгновение остановился, размышляя, как много я должен рассказать совершенно незнакомому человеку. В общем-то, это было неважно. Этот человек скоро заразится, и все наши разговоры уйдут в пустоту вместе с ним. — У меня редкое генетическое заболевание. Оно называется болезнью Вонерика. Оно не проявляется до поздних лет жизни. Если только не спровоцирована травмой.

— Удар по голове. Твой старик спровоцировал это.

— Да. Каждый день я живу с риском, что сердце не выдержит и остановится.

— Если это генетическое заболевание, значит, оно есть и у твоего брата?

— Было, — поправил я.

Его брови дрогнули, и он переместился на койке.

— Его уже нет в живых.

— Нет, это не так. — Сколько бы лет назад это ни было, гнев все еще кипел во мне, умоляя вырваться на свободу. — И нет, не каждый ребенок страдает от этой болезни. Но, как я уже сказал, мы скоро к этому вернемся. Подозреваю, что сейчас ты, наверное, умираешь от голода.

— Да. — Он посмотрел на блюдо, которое я поставил рядом с креслом, когда только пришел. — Мне захотелось странного. Например... сырого мяса.

— Ноктисома использует железо для выработки белков, которые создают физиологические изменения. Например, твои отражающие глаза. Она истощает запасы железа в крови, и тебе захочется мяса. — Я снял серебряную крышку с тарелки с бифштексом прожарки рэр, картофелем и стручковой фасолью, которую мне приготовил повар в Дарриган-Холле. Внизу решетки камеры была маленькая дверца, через которую я просунул ему еду.

С бешеным азартом он подтащил к себе тарелку и обеими руками поднял толстый кусок мяса, поглощая его, как животное. Кровь стекала по его рукам - мясо было настолько сырым, что, вероятно, грозило пищевым заболеванием. Впрочем, это не имело значения. Любая бактериальная инфекция, которой он мог бы заразиться, была бы быстро уничтожена Ноктисомой, которая не любила конкуренции.

Пока он уплетал свой ужин, я сунул ему в камеру маленькую чашку с водой, которую он быстро схватил и стал глотать с отвратительным чавканьем.

— Почему так мало воды? Я хочу пить, — сказал он и протянул мне чашку обратно, как будто я собирался дать ему еще.

— Твой мозг говорит тебе, что ты хочешь пить.

— Мои губы, черт возьми, сухие как кость. — Он зачерпнул вилкой картофель, и я скорчил гримасу, глядя, как еда сползает по уголкам рта на тарелку, откуда он снова зачерпывает ее.

— Да, я полагаю, что это так. Паразит хочет, чтобы ты двигался к источнику воды, тогда он сможет в конце концов убить тебя. На самом деле, если бы ему не требовались твои здоровые органы для роста, он вполне мог бы жить внутри тебя в воде.

Он приостановил свое отвратительное поедание и на мгновение уставился вдаль.

— Черт возьми, каждый раз, когда ты рассказываешь мне об этой штуке, я пугаюсь еще больше. Это что, будет как в фильме «Чужой», когда он выскочит из моей груди?

— Это будет не очень красиво и не очень приятно, но ничего такого драматичного, нет.

Опустив взгляд, он покачал головой, зачерпнув немного зеленой фасоли.

— Это хреново, — сказал он, набивая рот овощами. — Мне кажется, что я сейчас в самой лучшей форме за всю свою жизнь. Как будто я могу пробежать этот чертов марафон.

Я пожал плечами.

— Наверное, смог бы.

— Но ведь этого не случится? — Он наколол на вилку еще одну порцию стручковой фасоли, не удосужившись взглянуть на меня. — Ты же не планируешь отпускать меня после всего этого.

— Нет. Не планирую. — Зачем врать парню или приукрашивать неизбежное? — Мне нужны организмы, растущие внутри тебя, и я намерен собрать их, когда ты умрешь.

— Зачем?

Я потер пальцы друг о друга, но только неприятное покалывание от давления на них укололо мою кожу, как крошечные разряды электричества. Я снова вспомнил, как Лилия держала мою руку. Как колючее ощущение было вызвано ее нежной лаской.

— Чтобы я снова мог чувствовать.

— Ты что, ничего не чувствуешь? Совсем?

— Нет. Это как быть запертым внутри трупа.

Он фыркнул и покачал головой, снова погружаясь в свое картофельное пюре.

— Должно быть, это сводит тебя с ума.

Я стиснул зубы, наблюдая за ним, и что-то темное скрутило мои внутренности.

— Это сводит меня с ума.

Должно быть, он уловил раздражение в моем голосе, так как поднял взгляд и передернул плечами.

— Эти черви — лекарство?

— Нет. — Я поднялся со стула и засунул руки в карманы. — Лекарством являются их токсины. К сожалению, их нелегко изготовить в лаборатории. Нужно свежее человеческое тело.

— Я первый, кого ты... ну, знаешь, заразил подобным образом?

Опустив взгляд, я зашагал вперед.

— Нет. До тебя был еще один.

Он провел языком по зубам и постучал вилкой по своей тарелке. Пластиковая тарелка, после небольшого казуса с бутылкой, которую он бросил в меня.

— Как долго, по-твоему, тебе это будет сходить с рук?

— Подозреваю, что до тех пор, пока я не сделаю какую-нибудь глупость и меня не поймают.

— Я вижу, что ты не дурак, — сказал он с разочарованием. — Могу я попросить тебя об одолжении?

Я перестал вышагивать.

— Нет.

— Ничего особенного. Просто карандаш и бумага. Я бы... я бы хотел написать письмо своим сыновьям.

Конечно, я бы не позволил этого сделать, даже если бы прочитал все это перед отправкой. Он не заслуживал прощения. Он не заслуживал даже просьбы. Тем не менее, это могло послужить козырем в дальнейшем.

— Полагаю, я могу удовлетворить эту просьбу.

— Я был бы тебе очень признателен. Ты знаешь, у моего сына припадки. С самого детства.

— Да. Я в курсе.

Он издал дрожащий вздох и снова опустил взгляд на тарелку.

— Ты думаешь, что это я их вызвал?

— Я не его врач. Я не могу знать. Однако ты, конечно, не улучшил его положение.

В серебристом блеске его глаз блеснули, как мне показалось, слезы.

— Ты ведь не причинишь вреда и им, правда? Моей жене и моим сыновьям?

— У меня нет причин причинять вред твоей семье. Я не причиняю боль детям, как ты.

Он вздрогнул и почесал нос.

— Знаешь, эта история с трезвостью? Действительно чертовски хреново.

Я подождал еще несколько минут, наблюдая, как он запихивает в себя последние кусочки еды.

— Ты собираешься закончить свой рассказ? — спросил он, проталкивая тарелку обратно через решетку своей камеры. — Все-таки интересно, какое отношение все это имеет ко мне.

— В следующий раз, — пообещал я и, забрав тарелку, направился в свой кабинет.