Шахматная игра ума идет независимо от жизни, а жизнь от нее.

В 19 лет у Толстого, дворянина и владельца обширного имения, были большие планы на будущее. Он перечислил их в своем дневнике:

1) Изучить весь курс юридических наук, нужных для окончательного экзамена в университете. 2) Изучить практическую медицину и часть теоретической. 3) Изучить языки: французский, русский, немецкий, английский, итальянский и латинский. 4) Изучить сельское хозяйство, как теоретическое, так и практическое. 5) Изучить историю, географию и статистику. 6) Изучить математику, гимназический курс. 7) Написать диссертацию. 8) Достигнуть средней степени совершенства в музыке и живописи. 9) Написать правила. 10) Получить некоторые познания в естественных науках. 11) Составить сочинения из всех предметов, которые буду изучать{26}.

Чтобы не сбиться с пути, Толстой составил систематизированный список правил, которые намеревался соблюдать неукоснительно. Вот лишь некоторые разделы этого списка из дневника писателя:

Правила для развития воли телесной

Правила для развития воли чувственной

Правила для развития воли разумной

Правила для развития памяти

Правила для развития деятельности

Правила для развития умственных способностей

Правила для развития чувств высоких и уничтожения чувств низких, или иначе: правила для развития чувства любви и уничтожения чувства самолюбия

Правила для развития обдуманности{27}

Человек, составивший планы на жизнь. Толстой-студент, 1849 г.

Ах да, у Толстого было еще одно правило: «Первое правило, которое я назначаю, есть следующее № 1. – Исполняй все то, что ты определил быть исполнену… Не исполнил правила»{28}. Толстой не преувеличивал. Об этом свидетельствуют его «достижения» за те пять лет, когда он писал список своих намерений:

• Некоторое время учился в Казанском университете, но не окончил его.

• Переехал в Петербург, планировал поступить в университет, а затем на государственную службу, но увлекся картами, женщинами и вином и ничего этого не сделал.

• Потерпел неудачу на поприще сельского хозяйства, управления недвижимостью и аграрных реформ.

• В своем имении открыл школу для крестьянских детей, но из этой затеи ничего не вышло.

• Проиграл в карты несколько десятков тысяч рублей (по сегодняшнему курсу около $500 000).

• Проиграл в карты дом в Ясной Поляне, в котором родился.

• Потерпел неудачу в отношениях со всеми женщинами, которых пытался завоевать.

• Вместе с братом посещал бордель и плакал от стыда, когда приходило время расплачиваться.

• Несколько раз лечился от венерических заболеваний.

• Начал страдать усиливающимися приступами ипохондрии, у него развился патологический страх смерти.

• Утратил веру в Бога, снова обрел ее, а затем опять потерял.

Правда, Толстой отличился на военной службе на Кавказе, ему было присвоено звание поручика. Но вот что интересно: он добился успеха в деле, которое и не думал включать в свой список юношеских амбиций, – в сочинительстве. Это было одним из немногих достижений, украсивших его довольно унылое резюме. До того момента все, за что Толстой ни брался, оканчивалось неудачей, так что в результате он пришел к неутешительному выводу: «Легче написать 10 томов философии, чем приложить какое-нибудь одно начало к практике»{29}. Нельзя сказать, что это мешало ему пробовать себя в разных областях деятельности. Более того, будущие поколения читателей должны быть благодарны судьбе за то, что жизнь Толстого сложилась не совсем так, как он планировал, – ведь по мере того, как список его неудач становился все более внушительным, он приобретал мудрость, необходимую для создания «Войны и мира».

«Шахматная игра ума идет независимо от жизни, а жизнь от нее»{30}, – писал Толстой в 1863 году в дневнике. То же можно сказать о любом рассудочном убеждении и рациональном намерении его персонажей. В бальном ли зале или на поле боя – при соприкосновении с реальной жизнью их идеи и планы рассеиваются, подобно метеоритной пыли. Толстой считает, что именно те его герои, которые начинают понимать, как мало они знают о том, что их ждет, на самом деле знают больше других.

В первом томе романа в ночь перед битвой под Аустерлицем (1805) на военном совете высокопоставленные военачальники-стратеги готовятся к предстоящему сражению, анализируя передвижения войск, оценивая численность армии Наполеона и строя планы. Казалось бы, при таком подходе победа обеспечена – как же иначе? На самом деле русские и их союзники австрийцы будут разбиты, причем не вопреки тщательному планированию, а именно из-за него.

Самоуверенно водя указкой по заранее, до начала совета, развернутой великолепной карте, австрийский генерал Вейротер битый час громко и монотонно читает (причем на немецком языке) до тошноты подробный письменный план «диспозиции к атаке неприятельской позиции позади Кобельница и Сокольница, 20 ноября 1805 года»[14]. Увы, в отличие от карты, которую вечером накануне сражения красиво освещают свечи, реальное поле боя с утра окутывает туман, мешающий атакующим войскам видеть, в какой ад они направляются. Далее в романе Толстой пишет о другом сражении: «Все было, как и во всех диспозициях, прекрасно придумано, и, как и по всем диспозициям, ни одна колонна не пришла в свое время и на свое место»[15].

К тому времени, как русские прибудут в Кобельниц и Сокольниц – туда, где намеревались атаковать неприятеля, – они из атакующих превратятся в атакуемых. Этот неожиданный поворот событий не был учтен планом генерала Вейротера. Не были также предусмотрены досада и злоба русских на бестолковые распоряжения и на предполагаемых союзников – немцев, равно как и упадок духа у командиров и старших офицеров, по понятным причинам разочарованных тем, что реальность совершенно не похожа на то, о чем говорилось на военном совете. Расстроенные тем, что из-за опоздания и плохой видимости войска оказались под ударом, командиры были совершенно не способны поднять боевой дух солдат.

С учетом этих важных моментов, не предусмотренных блестящим планом сражения генерала Вейротера, оказывается, что решивший вздремнуть на военном совете главнокомандующий Михаил Кутузов поступает правильно – не тратит время попусту. «А перед сражением нет ничего важнее… как выспаться хорошенько»[16], – говорит, проснувшись, Кутузов занятым болтовней стратегам, потому что, как и Толстой, знает: ничто в бою никогда не идет по плану – стало быть, на военном совете лучше просто отдохнуть, а утром, когда в вас со свистом полетят не предусмотренные планом пушечные ядра, не терять ни секунды и, если повезет, увернуться от них.

История, напоминает нам Толстой, подтвердила правоту Кутузова. Да, русские проиграли битву под Аустерлицем, но войну с Наполеоном в 1812 году в конце концов выиграли, и вовсе не благодаря бранящимся стратегам. Кутузов побеждает Наполеона не потому, что у него есть идеальный план, а потому, что ему удается переживать происходящее здесь и сейчас. Его болтливые генералы, преследующие корыстные интересы и далекие от реальности поля боя, призывают Кутузова атаковать измотанную после Бородинского сражения французскую армию и организовать оборону Москвы. Но «Кутузов видел одно: защищать Москву не было никакой физической возможности в полном значении этих слов»[17].

И вот из-за суровой необходимости русские отступают, непреднамеренно заманивая самоуверенных французов в опустевшую столицу. «Взятие» Москвы – начало конца армии Наполеона, армии, которая, наслаждаясь добычей военного времени, истощает ресурсы, столь необходимые для долгого отступления и бегства из России. Разве Кутузов – бездарность, как его называли многие соотечественники, – планировал это? Не планировал. Вот что пишет Толстой: «Заслуга Кутузова не состояла в каком-нибудь гениальном, как это называют, стратегическом маневре, а в том, что он один понимал значение совершавшегося события»[18].

Кутузову в то время было за 60, позади – долгие годы успешной службы на военном и дипломатическом поприще, но ему хватило смирения, чтобы отбросить все свои «знания», когда это стало необходимо, отказаться от предвзятых представлений о том, как должны развиваться события на поле боя, и сосредоточиться на происходящем непосредственно вокруг него. Актеры называют это проживанием момента, буддисты – освобождением от забот и стремлений. Толстой видит в этом ключ к тому, чтобы жить мудро и не сбиваться с курса в условиях абсолютной вселенской неопределенности, в мире, где ничто не предопределено.

Чтобы оценить интерес Толстого к теме планирования, полезно кое-что знать о ситуации в России в трудные 1850–1860-е годы. Тогда быстро росла популярность точных наук, и образованные люди были убеждены, что подавляющее большинство стоящих перед обществом проблем можно решить, опираясь исключительно на научные знания и разум. Первую скрипку в распространении этого убеждения играла так называемая радикальная интеллигенция – пестрое сообщество передовых интеллектуалов, журналистов и писателей, изучавших французскую социологию, с упоением читавших труды Дарвина и ездивших в Европу, чтобы отдать должное гениям – немецкому философу Карлу Марксу и опальному русскому нигилисту Михаилу Бакунину. Настольной книгой передовых интеллигентов (как почти всех будущих русских революционеров и не в последнюю очередь – самого Ленина) был весьма посредственный программный роман пребывавшего в заключении революционера Николая Чернышевского «Что делать?» (1862). Интеллигенция также увлекалась сочинениями французского философа Шарля Фурье[19], рисовавшего в своем воображении картины идеально организованного общества с морями из лимонада и андрогинными растениями, способными совокупляться. У каждой взрослой женщины в таком обществе было бы по четыре любовника или мужа, а сферу искусства и науки представляли бы около 37 миллионов поэтов, столь же великих, как Гомер, и 37 миллионов математиков, столь же гениальных, как Ньютон.

Казалось, у каждого в те дни был План с большой буквы – у всех, кроме Толстого, который к началу 1860-х, укрывшись в своем поместье, писал, охотился, делал детей, разводил свиней, ухаживал за пчелами и устраивал семейные пикники на яснополянских просторах. Нельзя сказать, что ему было наплевать на происходившее в обществе; если верить письмам и дневникам Толстого того времени, социальные проблемы отнюдь не были ему безразличны, но именно по этой причине он старался держаться подальше от идеологических схваток и взаимных обвинений, которые, по его мнению, не только всех раздражали, но и, по сути, вредили России.

На собственном горьком опыте Толстой убедился, что главные истины, касающиеся жизни, невозможно открыть с помощью научных теорий, что даже самый блестящий проект социальной инженерии обречен на провал. Дело в том, что, хотя идея строительства утопии сама по себе заманчива, люди, будучи созданиями несовершенными, не способны существовать в идеальном обществе. Соответственно, Толстой понимал, что все попытки создать рай на земле почти неизбежно будут приводить к прямо противоположному результату. Чтобы убедиться в прозорливости Толстого, достаточно обратиться к истории России ХХ века, когда планы строительства социалистического рая обернулись ужасами тоталитаризма – общественного строя гораздо более жестокого, чем российское самодержавие XIX века, на смену которому он пришел.

Поэтому неудивительно, что Толстой отвергал вошедшее в моду в 1860-х годах убеждение, согласно которому цель беллетристики – продвижение «правильной» социальной повестки дня. Прежде всего люди, разделявшие подобные убеждения, никак не могли договориться о том, какова, собственно, эта повестка дня; при этом само понимание художественной литературы как идеологического инструмента влекло за собой предание анафеме человека, считавшего, что цель искусства – представлять «жизнь в бесчисленных, никогда не истощимых всех ее проявлениях». Конечно, на практике Толстой не всегда следовал принципам, которые проповедовал, однако в период работы над «Войной и миром» считал, что художественные произведения должны говорить правду о вещах, показывать их такими, каковы они есть, а не такими, какими они, по мнению автора, должны быть. Об этом Толстой напоминает читателям на протяжении всего своего великого романа, гораздо более живого и непредсказуемого, чем обычно соглашаются признать закостенелые сторонники той или иной социальной повестки дня.

Толстой задался вопросом: откуда изначально взялись все эти прогрессивные представления? Он искал ответ в 1850-х годах, погружаясь в российскую историю и, в частности, восхищаясь декабрьским восстанием 1825 года, когда несколько российских офицеров вывели на Сенатскую площадь 30 000 человек, чтобы помешать восшествию на престол Николая I. Это событие произошло всего за три года до рождения Толстого, оно глубоко поражало его воображение, как и воображение многих его современников. Плохо организованное восстание с треском провалилось, нескольких бунтовщиков казнили, а остальных сослали в Сибирь. Тем не менее оно стало горьким подтверждением того, о чем давно подозревало большинство мыслящих граждан России: страна остро нуждается в социальных реформах – но именно в реформах, а не в революции в полном смысле этого слова и не в реализации некоего грандиозного утопического проекта, о чем мечтала радикально настроенная интеллигенция. Графу Толстому была отвратительна сама мысль о том, чтобы наряду с тем пагубным, что имело место в прошлом страны, отбросить и то драгоценное, что было в ее истории.

Увлеченный этими размышлениями, Толстой решил написать роман о декабристе, вернувшемся в 1850-х годах из четвертьвековой сибирской ссылки. Он задумал полемическое произведение, имеющее целью пробудить сочувствие к прогрессивным идеям своего героя и в то же время показать его как человека иных, более благородных убеждений, нежели те крикливые реформаторы, с которыми он столкнулся в изменившейся стране. Как звали героя Толстого? Петр Иванович Лабазов. Это была первая инкарнация не кого иного, как Петра (Пьера) Безухова.

Но как сложились судьбы всех этих благородных людей в дальнейшем? Этот вопрос тоже интересовал Толстого. И если уж на то пошло – каково было их прошлое? Они были выкованы, заключил граф, в горниле наполеоновских походов, и прежде всего в ужасное время потрясений, в том преобразующем 1812 году, когда вся страна – дворяне, крестьяне, правительство, все граждане – объединилась в едином стихийном порыве сопротивления чужеземному завоевателю. Вопреки всем трудностям – или благодаря им – русские испытали чувство национального единства, которого не испытывали никогда ранее и которое им доведется вновь испытать во время Второй мировой, или, как ее принято называть в России, Великой Отечественной войны. Сплочению нации, считал Толстой, способствовал и кризис, разрывавший страну на части. Кроме того, после войны с Наполеоном будущие декабристы, побывав в европейских столицах, неожиданно для себя увидели, что в Европе люди не только живут гораздо лучше, чем в России, но и не так страдают от произвола властей – граждане могут более свободно выражать свои политические взгляды.

Конечно, все это Толстой понял позднее. Вначале он просто хотел написать книгу о России 1850-х годов. Но чем дольше он над ней работал, тем яснее сознавал: чтобы ему понять героя, необходимо знать, чтó делал тот во время восстания 1825 года. А чтобы это осмыслить, важно рассмотреть ситуацию, сложившуюся в 1812 году и во многом обусловившую 1825 год. Однако как же можно рассказать про обстоятельства 1812-го, не описав предварительно события предшествовавших лет? К счастью для нас, Толстой остановился на 1805-м, так как именно его считал отправной точкой пути к достижению своей цели. Если бы он погрузился в историю глубже, в «Войне и мире», видимо, было бы не 1500, а все 15 000 страниц.

Ясно, однако, одно: Толстой понятия не имел, какой будет финальная версия книги. Он честно признавался в этом, когда в конце 1864 года писал в неопубликованном наброске введения к роману: «Причина же, почему я не могу определить, какую часть моего сочинения составит печатаемое теперь, состоит в том, что я не знаю и сам для себя не могу предвидеть, какие размеры примет все сочинение»{31}. Он не шутил. В книгу вошли тексты, написанные на бесчисленных этапах работы, в ходе которой интересы и намерения писателя постоянно менялись, причем настолько серьезно, что некоторым читателям «Русского вестника», где публиковались фрагменты романа, даже казалось, что более поздние тексты, возможно, вообще писал другой человек.

Мало того, что Толстому была неясна форма романа – непонятно было и то, как его назвать. Когда писателю впервые пришла в голову мысль написать книгу о вернувшемся в 1856 году из ссылки декабристе, он собирался назвать ее «Декабристы», что было бы вполне естественно. Отказавшись вскоре от этой идеи, Толстой озаглавил рукопись «Три эпохи». К 1865 году, когда роман начал печататься на страницах «Русского вестника», он уже назывался «Тысяча восемьсот пятый год». Но следующие части книги, публиковавшиеся в 1866-м, именовались совершенно иначе: «Война». В апреле того же года представления Толстого о романе в очередной раз изменились. Теперь писатель был уверен, что завершит работу в следующем году и книга будет называться (да простит его Шекспир) «Все хорошо, что хорошо кончается».

За год в жизни – особенно столь бурной, как у Толстого, – может произойти многое. Например, может внезапно скончаться известный французский философ Пьер-Жозеф Прудон[20], с которым Толстой познакомился в Брюсселе несколькими годами ранее, в 1861-м. В связи кончиной Прудона российская пресса разразилась целым потоком посвященных ему статей. Это событие наверняка не прошло мимо внимания Толстого, поскольку тот всерьез интересовался широко разрекламированными книгами Прудона о войне, а также его работами, посвященными социальным и экономическим вопросам. В частности, одна из работ Прудона, которую французский мыслитель завершил как раз к тому времени, когда Толстой встретился с ним в Брюсселе и которая была опубликована в переводе на русский, никак не выходила из головы русского писателя. Книга называлась La Guerre et la Paix – «Война и мир». Название, видимо, до того понравилось Толстому, что он решил позаимствовать его у Прудона. Оно и стало тем, которое Толстой сохранил на последующих этапах работы над книгой – до ее завершения оставалось еще два года.

И вот что интересно: ни одна из отброшенных сюжетных линий, ни один неудачный план, ни один новый этап или перерыв в работе, ни одно изменение ее направления – ничто в итоге не пропало даром: почти все в той или иной форме вошло в книгу. Персонаж по имени Петр, например, присутствует в тексте всех черновиков, разве что имя слегка меняется. Тема декабристов тоже жива и здорова – любой русский читатель 1860-х годов понимал, что горячие политические дискуссии в эпилоге предвещают восстание декабристов, которое произойдет всего через несколько лет после финальных событий романа. Даже черновой вариант названия «Тысяча восемьсот пятый год», по сути, никуда не делся – именно в этом поворотном году происходят события первой четверти романа. Тема войны пронизывает всю книгу, как и фундаментальный оптимизм в отношении к миру, о котором говорит заимствованный у Шекспира вариант заглавия – «Все хорошо, что хорошо кончается».

Если бы Толстой жестко придерживался первоначального замысла, роман вполне мог бы стать просто очередным скучным вкладом в жестокие идеологические схватки того времени. Писатель же отдался на волю творческого процесса, не пытаясь управлять им, а, напротив, позволяя ему направлять автора; в итоге был создан шедевр, в котором удалось показать жизнь со всей ее непредсказуемостью, со всеми страданиями, во всем ее великолепии. Само существование «Войны и мира» – свидетельство отраженной в романе мудрости: планы почти никогда не осуществляются, тем не менее строить их полезно; как выразился почти через столетие генерал Эйзенхауэр, «при подготовке к сражению я всегда исходил из того, что планы бесполезны, но планирование необходимо». Так оно и есть, постоянно напоминает нам Толстой – и на поле боя, и в творчестве, и в самой жизни.

«Планы бесполезны, но планирование необходимо». Черновой автограф начала романа «Война и мир», 1864 г. Вариант девятый