Настоящее время…

Зевандер сидел у окна и наблюдал, как бледные существа крадутся вокруг хижины снаружи. Тихое щелканье хитиновых ног раздавалось по крыше и стенам, а их гротескные формы отбрасывали чудовищные тени на снег. Это было лишь небольшим отвлечением от круговорота мыслей, бурлящих в его голове. Он бессознательно погладил себя по лбу, словно этот жест мог принести хоть какую-то ясность в тумане смятения.

Он был уверен, что слышал эти слова, произнесенные ею. Даже тогда их ясность поразила его. Но как она могла знать их значение? Не только в отношении языка, но и отвращения, которое за ними стояло?

Она не могла. А это означало, что он, должно быть, вообразил это.

Он провел рукой по лицу, зажмурив глаза, когда его охватило разочарование. Он слишком хорошо знал, что недостаток вивикантема может вызвать бред, насилие и, в зависимости от продолжительности депривации, смерть. Он видел в книгах изображения тех, кто страдал от полного отсутствия вивикантема. Боль. Голод. Тревожное желание плоти. Он не стал особо беспокоить Маэвит, но его трудности с вызовом пламени, когда он пытался согреть Алейсею, были явным признаком.

Его спуск уже начался.

К сожалению, любая искра надежды на возвращение в Эфирию с Маэвит была быстро погашена в тот момент, когда они открыли дверь кладовой и нашли Алейсею. Он не мог придумать ни одной причины, по которой Маэвит покинула бы земли смертных, зная, что ее сестре запрещено пересекать границу. Хотя часть его могла понять ее, холодный и эгоистичный ублюдок внутри него желал, чтобы они не сделали этого открытия.

Назовите это вековым инстинктом, но что-то не давало ему покоя. Среди множества мыслей одна назойливая уверенность не давала ему покоя — старуха поместила ее туда не просто так. Эта женщина солгала Маэвит в лицо. И даже несмотря на все эти обманы, Зевандер не мог избавиться от подозрения, что она сделала это ради Маэвит.

Конечно, он пока что держал эти подозрения при себе.

Последнее, чего он хотел, — это еще больше усугубить разлад между ним и Маэвит. Он уже чувствовал разрыв — ее нерешительность в интимных отношениях. Она отталкивала его, пока ее разум окончательно не определился. Но это не имело значения. Его слова были правдивыми — он не собирался возвращаться в Эфирию, если она решит остаться в Мортасии.

Она была его половинкой. Его судьбой. Чем больше времени он проводил с ней, тем сильнее становилось притяжение в его крови, как гравитация, сдвигающая приливы. Неразрывная нить, привязанная к его груди.

И тем сильнее становилось его желание защитить ее.

Оставить ее одну в этом мире было бы не менее болезненно, чем разломать себе ребра и выбросить половину своего сердца.

Он очень хотел рассказать ей правду об их связи, но был достаточно эгоистичен, чтобы не рисковать ее отвержением из-за обиды.

Взяв фонарь со стола рядом с собой, он поднялся со стула и направился к двери в полу. Длинный скрип старого дерева заставил его стиснуть зубы, и он оглянулся, чтобы убедиться, что звук не разбудил Маэвит, лежавшую рядом с камином. За исключением небольшого шевеления, она, казалось, продолжала спать, и он спустился в подвал высотой около двух метров, наклонившись, чтобы не задеть потолок.

Воздух внизу был значительно холоднее, слишком холодный для человека. Хотя Алейсея, по крайней мере, не в том смысле, как существа за окном, не казалась зараженной, этот холод должен был убить ее, учитывая, как долго она пробыла там.

Он направил фонарь на то, что заметил ранее днем. В дереве были длинные глубокие борозды, словно что-то пыталось выбраться наружу. Он прикоснулся к ним пальцами, пытаясь представить, как сильно нужно впиться ногтями в дерево, чтобы оставить такой след.

Повернувшись, он увидел выветренный деревянный сундук без замка. Он присел на корточки и открыл его, и сундук тихо скрипнул, но внутри он нашел только одежду и изношенные сапоги. За сундуком стояла старая шаткая полка, доходившая до верха подвала, на которой лежали несколько разбросанных банок с консервами, некоторые из которых были разбиты и пустые. Он подошел ближе, но хруст стекла под его ботинками заставил его остановиться, и он опустился на колени рядом со странной черной субстанцией, которая высохла на дереве. Когда Зевандер наклонил свет ближе, пятно, оставшееся на полу, впиталось в него.

Исчезло на его глазах.

Нахмурившись, он уставился на него, гадая, не привиделось ли ему это. Может, это была тень?

- Все в порядке? — спросила Маэвит сзади, и Зевандер обернулся и увидел, что она смотрит на него.

- Нашел сундук с одеждой и небольшой запас еды. Хватит нам на несколько дней.

- Ну, это облегчение. - Она опустилась на пол и свесила ноги с края подвала. - Я не могла бы вынести мысль о том, что придется есть ее остатки рагу несколько дней подряд.

Отложив на время изучение следов на полу, он заметил интересное открытие на второй полке и взял оттуда две бутылки вина. Он протянул ей одну из бутылок, улыбаясь, когда она удивленно подняла брови.

- Эта хитрая старая ведьма... она украла их из погреба дедушки.

Зевандер заметил темные круги под ее глазами, на ней лежала тяжесть усталости. - Почему ты не спишь?

- Мне трудно заснуть. Ты все еще злишься на меня? - Она задвигала ногами и опустила взгляд.

- Я никогда не злился на тебя. - Зевандер вылез из подвала и сел на пол рядом с ней. Даже если он и был зол в тот момент, она не дала ему оставаться в таком состоянии. - Ты будешь измотана к тому времени, когда она проснется. Тогда ты будешь спать в течение следующих нескольких дней.

- Значит, ты действительно думаешь, что она проснется.

- В конце концов.

- А если она связана кровным заклятием?

- Это земли смертных. Если она связана с другой жизнью, шансы на выживание этого человека невелики. Подозреваю, что она проснется достаточно скоро.

Маэвит вздохнула, и он не мог не смотреть на ее профиль. Даже утомленная недосыпанием и беспокойством, она была невыносимо красива. - Я не желаю смерти никому, но я определенно хочу, чтобы все поскорее закончилось.

Зевандер усмехнулся. - Вижу, моя эгоистичная апатия по отношению к другим передается тебе.

- Я только хочу, чтобы все поскорее закончилось. Я никогда не говорила, что сожгу весь мир ради одного человека. - Она бросила на него застенчивый взгляд, и на ее губах появилась кокетливая улыбка. - Это означало бы, что ты тоже погибнешь. - Улыбка исчезла, и она опустила взгляд.

- Что такое?

- Сама мысль об этом пугает меня.

Он протянул руку и заправил прядь волос за ее ухо. - Тебе не нужно об этом беспокоиться.

- Честно говоря, твое рыцарство, каким бы мрачным, болезненным и безумным оно ни было, согрело мое сердце. Никто никогда не предлагал уничтожить мир ради меня.

- Я ничто, если не дьявольски и бездушно благороден.

Она засмеялась, и сердце Зевандера забилось в груди, желая поцеловать ее. Позволить ей царапаться, толкаться и пытаться сопротивляться ему. Боги, он практически чувствовал вкус ее губ.

Спущенными бровями она взглянула на кучу одеял рядом с камином. - Я могу спать на полу, если ты предпочитаешь кровать.

Эти слова вонзились в его сердце острыми клыками. Мысль о том, что они будут спать порознь, заставила его бороться с желанием поднять ее на руки. Часть его хотела сказать ей, что она будет спать с ним, хочет она того или нет, но он знал, что она слишком упряма, чтобы просто подчиниться его требованиям. Принуждение ее к близости только оттолкнет ее. - Я настаиваю, чтобы ты спала на кровати. Я, скорее всего, буду спать здесь, где я могу лучше следить за всем.

- Ты вечно бдительный страж, всегда начеку. Когда ты успеваешь отдыхать?

- Когда меня не преследуют, как беспокойного зайца в лесу.

Из ее губ вырвался взрыв смеха, и, словно это ее напугало, она прикрыла рот рукой. - Прости, я, наверное, в бреду от усталости, но… заяц — не самое подходящее сравнение для тебя. - Она снова засмеялась, и ее вид заставил Зевандера улыбнуться. Все еще улыбаясь, она повернулась к нему. - В чем дело?

- Твой смех. Приятно слышать.

- Нет причин быть мрачным. Я нашла ее. Она жива и, похоже, не была проглочена Ратхавором.

- Почему ты в этом уверена?

Ее брови сдвинулись, и ее выражение стало более серьезным. - Когда я видела, как он пожирал Мороса, он выглядел не совсем так, как обычно. Он был... несколько гротескным. Сложенным не так, как надо.

- Понимаю.

- В любом случае, я не знаю, что будет с Алейсеей, но сейчас я чувствую облегчение. Я чувствую себя цельной.

— Как и должно быть.

Она зевнула и снова прикрыла рот рукой. — Прости, похоже, я все-таки устала. Позволю тебе вернуться к бдению. — Взгляд в сторону спальни, и ее брови сжались. — Хотя... может быть, лучше, если мы будем спать в одной комнате, по крайней мере. Только на эту ночь.

— Тебя что-то еще беспокоит?

Сжав губы, она покачала головой. - Просто плохой сон.

Зевандер кивнул в сторону сложенных одеял. - У камина будет тепло. Я все равно не буду много спать сегодня ночью.

- Тебя что-то беспокоит?

Он покачал головой, не упоминая о своем непреодолимом желании похитить ее и вернуться в Эфирию без Алейсеи. - Я не устал.

- Ну, спасибо. За то, что ты здесь. За все. - Она наклонилась к нему, колеблясь, затем прижалась губами к его губам.

Огонь зажегся в его мышцах. Все внутри него заставляло его обнять ее и целовать, пока она не потеряет дыхание и не вцепится в его грудь. Когда она отстранилась, его руки дернулись, чтобы удовлетворить его желания, но, вопреки собственным инстинктам, собственным побуждениям, он отпустил ее.

- Спокойной ночи, — сказала она.

- Спокойной ночи. - Лунамишка.

Боль пронзила его грудь, и холодная пустота распространилась за ребрами, когда он смотрел, как она устраивается на его импровизированной постели из одеял на полу. Ползучая боль жгла его грудь, не как острый удар копьем, а как медленный, вязкий яд, ползущий по его ребрам. Зевандер прижал руку к сердцу, молча ища источник того, что корчилось внутри него. Кислый привкус оставался в горле, а резкий запах гниения и разложения наполнял его нос.

Что это, черт возьми, такое?

Он шагнул в другую комнату, чтобы не вызвать беспокойства у Маэвит, и, оказавшись там, схватился за спинку стула у окна, белые костяшки пальцев. Сжав челюсти, он выпустил рык, задыхаясь, когда боль усилилась, сжимая этот проклятый, бьющийся орган, который, как он клялся, никогда не мог быть тронут. Оно яростно стучало внутри него, как кулак, бьющий по клетке, предупреждая, что может просто пробить его грудь.

Несфокусированным взглядом он уставился на ожерелье со скорпионом, лежащее на столе, которое Маэвит носила в ночь церемонии становления. Зевандер сфокусировал взгляд на этом единственном предмете, глубоко вдыхая воздух, а воспоминания о Маэвит той ночью отвлекали его от напряжения мышц, готовящихся к следующей волне мучений.

Его грудь сжалась. Чернота, висевшая на краях его поля зрения, сгущалась. Как расплавленная сталь в его венах, она жгла, пульсируя в нем острыми волнами страдания.

Боги, что это?

Ощущение было настолько чуждым и тревожным, что он чуть не позвал Маэвит.

Да, Маэвит. Подумай о ней. Лунная ведьма.

Дрожащей рукой он потянулся к украшению и сжал его в ладони.

Когда в его воображении возник образ ее прекрасного лица, мучения постепенно исчезли. Жало в груди ослабло настолько, что он смог сделать глубокий вдох, и окружающая тьма снова отступила к краям поля зрения.

Зевандер тяжело дышал носом, сжимая проклятое ожерелье, словно талисман. Он открыл глаза, когда последние остатки того, что напало на него, исчезли, и, наклонившись вперед, провел большим пальцем по скорпиону, вспоминая, как он прижимался к ее шелковистой коже.

Он сунул ожерелье в карман.