ГЛАВА 32

Селеста

Белая рубашка Тьерри, усыпанная пятнами крови, свободно висит на мне, пока я сижу, прижавшись спиной к ветке дерева, и растираю следы от ремня на запястьях.

Жжение слёз щиплет глаза, а холодный, онемевший шок растекается внутри, пока он рассказывает мне, что те мужчины сделали с ним и его матерью.

— Мы сменили фамилию на Бержерон и переехали сюда, в болота, — продолжает он. — Девять месяцев спустя родилась моя сестра, Фрэнни.

— Тот мужчина, который… это его ребёнок?

— Да. Моя мать была убеждённой католичкой — она не верила в прерывание беременности.

— А твоя сестра… она жива?

— Да. Несколько лет назад мне пришлось поместить её в учреждение.

— Ты поместил её? Я имею в виду… Расс всегда считал, что твоя мать… Ну, ты говорил раньше, что она была зависимой. Что она покончила с собой.

Нахмурившись, он кивает.

— После нападения моя мать годами погружалась в депрессию. Однажды днём Фрэнни вернулась домой после игры и нашла мать, висящую на верёвке.

— Мне жаль. Для твоей сестры это, должно быть, было ужасно.

— Видимо, это её сломало. С тех пор с ней всё не так. Она не разговаривает. Ничего не делает, кроме как целыми днями смотрит в окно за решёткой.

Слова застревают у меня в горле, а сердце сжимается от боли за всё, через что ему пришлось пройти. Из-за меня.

Мне хочется сказать, что мне жаль, но какой в этом, к чёрту, смысл? «Прости» не вернёт разрушенную жизнь.

Три разрушенные жизни, если быть точной.

Если бы Расс не сбежал со мной, Тьерри, возможно, пошёл бы за своей мечтой. Его мать была бы спасена. Фрэнни, конечно, не существовало бы, но разве жизнь за окном с решёткой — это вообще жизнь?

— Я даже не знаю, что сказать. Такое чувство, будто… всё могло бы быть иначе, если бы он…

— Остался?

Он усмехается и качает головой.

— Они всё равно пришли бы за нами. Рано или поздно. Мой отец был лудоманом. Слишком много долгов.

— Так вот как ты оказался связан с картелем?

На мгновение он кажется задумчивым, положив локоть на согнутое колено. Возможно, для него это уже слишком — рассказывать столько сразу, и я точно не стану давить, если он решит не отвечать.

— Ты уверена, что хочешь это услышать? — спрашивает он.

Может ли быть хуже того, что он уже рассказал?

— Всё, что ты готов рассказать. Да.

— Через полгода я вышел на одного из тех мужчин. Это не было продумано. Даже толком не спланировано и не исполнено как следует. Я пытал его. Так долго, как только мог. А когда насытился его страданиями, убил, не зная, с какой бандой он связан. Матаморские дьяволы работали с картелем. Хулио был впечатлён, узнав, что восемнадцатилетний парень не только убил, но и избавился от тела.

Убил.

И не в целях самообороны.

Он сам нашёл этого человека, пытал его и убил.

Осознание этого запускает в моей голове настоящий моральный конфликт.

Да, я в какой-то степени верю в принцип «око за око», особенно в случае с его матерью. Но всё же чертовски жутко сидеть рядом с мужчиной, который хладнокровно убил другого человека.

А потом ещё и избавился от тела.

Что это вообще значит?

Я слишком труслива, чтобы спрашивать. И в то же время худшее во всём этом то, что я понимаю эти чувства. Я столько раз за эти годы я представляла, как нахожу убийц своего отца и Бабулю Дэй. И что бы я только не отдала, чтобы вонзить лезвие прямо в сердце убийцы.

Но я бы преследовала лишь призраков.

Воспоминания, в достоверности которых даже не уверена до конца.

Словно история за эти годы исказилась, извратилась, превратившись во что-то другое, и я уже не помню, какой была её настоящая версия.

Расс был прав, когда удерживал меня подальше от этого. Возможно, своему сыну он дал бы тот же совет.

На мгновение воцаряется тишина, пока я обдумываю последствия того, в чём отчаянно хочу признаться ему прямо сейчас. В том, о чём я не говорила и не признавалась с того самого дня, как Расс усадил меня и установил правила.

Не разговаривай ни с кем. Ничего не говори.

Это стало девизом всей моей проклятой жизни.

То, как дрожат мои руки, ясно показывает, насколько мало я вообще доверяю людям.

— Моё имя…

Теребя пальцы, я смотрю на свои руки, заставляя себя сказать это.

— Моё имя Селеста. Селеста… Пирс. — Сердце колотится так быстро, что мне почти нечем дышать. — Мой отец… был…

— Доктор Пирс. Не знал, что у него была дочь.

Огромное облегчение накрывает меня, потому что я наконец произнесла вслух то, что так долго было запретным.

— Он держал меня подальше от людей. Почти всю мою жизнь.

— Почему?

Я пожимаю плечами и качаю головой.

— Он хотел защитить меня.

— Значит, в ту ночь… ты была там?

— Да. Но я этого не помню. Там чернота, сквозь которую я не могу пробиться. Пустота, которую мой мозг будто перескакивает, словно не хочет туда возвращаться.

— Наверное, это к лучшему, что ты не помнишь, учитывая то дерьмо, которое я читал. Но ты была там. Та маленькая девочка, попавшая на камеры. Та, о которой все говорили, будто она всего лишь призрак.

— Это была я. Прости, что не сказала тебе. Ни об этом. Ни о фотографии. Я просто… Я хотела защитить единственное, что у Расса осталось в этом мире. Ты должен знать, что правда был хорошим человеком. — голос ломается на последнем слове, и я судорожно выдыхаю, стараясь удержать рыдание в горле. — Мы не всегда сходились во взглядах, но он был хорошим.

— Все эти годы я думал, что он бросил нас, чтобы пить и проигрывать свою жизнь.

— Ну, он действительно пил. Но я не думаю, что он когда-либо хотел бросить тебя. Мне кажется… всё, что случилось с тобой. С твоей семьёй…

— Это не твоя вина. Есть куда менее благородные причины, по которым мужчина может уйти.

— Возможно. Но мне никогда не было понятно, почему он это сделал. Он говорил, что мой отец однажды спас ему жизнь.

Тьерри пожимает плечами и качает головой.

— Я ничего об этом не знаю.

— Он утверждал, что этого было достаточно, чтобы вырастить меня. Думаю… Возможно, того, что он спас меня, было достаточно, чтобы я осталась с ним все эти годы, хотя могла бы легко сбежать.

Сжав переносицу, он достаёт из кармана рубашки пачку сигарет. Постукивает по дну, вытаскивает одну губами. Внутри спрятаны спички, и он зажигает сигарету. Почему-то наблюдать, как он поддаётся собственной зависимости, завораживает.

Тьерри настолько напряжен, что даже немного успокаивает видеть, как даже жестокий волк способен распадаться. После долгой затяжки он откидывает голову назад, выпуская дым.

— Ему было больно, когда он умер?

— Нет. Я убедила его согласиться на домашний хоспис. Он умер во сне.

Сигарета свободно свисает между его пальцев, пока он стряхивает пепел.

— Раньше… я сделал тебе больно?

— Я порезала тебе лицо бритвой, а ты спрашиваешь, сделал ли мне больно?

Нахмурившись, Тьерри смотрит куда-то вдаль, а я поднимаюсь на колени. Устраиваясь между его согнутых ног, я чувствую, как его тело напрягается, а руки неохотно раскрываются для меня.

Я забираю его сигарету, делаю затяжку, затем тушу её о землю рядом с нами. Потом раздвигаю его руки и обвиваю ими себя. Усаживаясь к нему на колени, я кладу ладонь ему на сердце, ощущая ровный стук под рукой. Свободным рукавом его рубашки, свисающим с моей руки, я пытаюсь стереть размазанную кровь с его лица от оставленного мной пореза, но она уже почти засохла. Сам порез, без сомнений, оставит шрам.

— Думаю, тебе, возможно, понадобятся швы. Я умею. Если хочешь. Твой отец не был чужд барным дракам.

— Ты говоришь о нём так, будто я не знаю, кем он был.

Горечь в его голосе слишком очевидна. Признаёт он это или нет, часть его всё же винит меня.

И, похоже, своего отца тоже.

— Я не это имела ввиду.

Вот почему я ненавижу человеческое общение. Я никогда не была в этом хороша.

Задержав взгляд на его губах, я не сразу замечаю, что сама наклонилась к нему, пока первое касание его рта не скользит по моему.

Живот сжимается.

Шелковистое трепетание крыльев вспыхивает внутри, и я судорожно выдыхаю через нос. Это определённо не мой первый поцелуй, но он ощущается до боли невинным. Украденный момент, не принадлежащий никому из нас.

Лёгкие отблески запретного танцуют по моей коже, пылающей под его рубашкой. Сильные руки сжимают мои плечи, и его поцелуй становится грубее. Жаднее.

Стон вибрирует на моих губах, передавая его раздражение, и лишь разжигает новый прилив возбуждения между моих бёдер.

Схватив меня за бёдра, он направляет меня поверх твёрдой выпуклости в своих брюках, и я двигаюсь по нему, ощущая, как его пальцы впиваются в меня.

Так сильно, что, вероятно, оставят синяки.

Его руки отталкивают меня, и он с рычанием выдыхает в холодное пространство между нами. Очевидно, он ненавидит это. Ненавидит то, что хочет этого так же сильно, как и я.

Я вновь тянусь за поцелуем, но он удерживает меня на расстоянии, взгляд твёрдый и непреклонный.

Он злиться на меня.

Щёки пылают от унижения, и я разворачиваюсь, чтобы слезть с его колен, но он резко хватает меня за руку, губы искривлены так, будто он хочет замахнуться и ударить меня за то, что я вообще посмела коснуться его губ своими.

Но вместо этого его хватка смягчается, напряжение ослабевает.

Для мужчины, который обычно держит себя в железных рамках, за последние несколько дней я видела, как он закипал и превращался в пар чаще, чем чайник. Ещё один взгляд на рану на его лице — и я внутренне сжимаюсь от новой боли, которую причинила этому мужчине.

— Как мне всё исправить, Тьерри?

Ответ ускользает от меня.

Похоже, и от него тоже, потому что он сидит молча, скрывшись за расфокусированным взглядом. Думаю, именно это интригует меня в нём больше всего.

Даже его молчание так же выверено, как и каждое сказанное слово.

Я наклоняюсь вперёд и целую его в грудь, и его мышцы тут же напрягаются. Когда мои губы скользят по его коже к шее, он снова обхватывает мои руки и отталкивает меня.

— Селеста…

Моё имя звучит рычанием в его груди. Угрозой на его языке. Его глаза вновь становятся той самой бесстрастной чернотой.

— Хватит.

Ещё меньше часа назад этот мужчина был у меня между бёдер, прямо под открытым небом. И всё же сейчас я чувствую себя вдвое униженнее, чем тогда.

— Наверное, поэтому женщины избегают тебя.

— Похоже, только умные.

Устав от этой идиотской игры между нами, я пытаюсь вырваться, но его хватка лишь крепнет.

— Отпусти меня!

Отвержение мне слишком знакомо, но почему-то именно сейчас оно ранит.

— Отпусти меня, Тьерри! Или, клянусь Богом, я выцарапаю тебе к чёрту глаза!

— Послушай меня, chaton. Если бы жизнь не была так чертовски настроена меня уничтожить, я бы не отпустил тебя, даже если бы ты умоляла. К несчастью, в моём мире ты не более чем пешка. Слабость. Ходячая мишень.

— Мишень? Для кого? Картеля? Для тех плохих людей, которые, как ты утверждаешь, охотятся за мной? Для тех самых, на кого ты работаешь, верно? Значит, по умолчанию, ты тоже плохой? Большой злой волк, который пожирает молодых девушек в лесу.

Тёмное веселье скользит в его взгляде, пока язык медленно проходит по зубам.

— А что будет с волком, если девочка укусит в ответ? А если она такая же голодная, как и он?

— Не стоит дразнить меня, Селеста. Если только ты не хочешь, чтобы тебя поимели во всех смыслах.

— Потому что я делаю тебя слабым? Или потому что ты всё равно собираешься меня отдать?

Холодная вспышка в его глазах подтверждает мои подозрения, и узел скручивается в животе.

Именно это он и собирается сделать.

— И что ты с этого получишь? Повышение? Собственный гарем, чтобы трахать каждую ночь?

— Свободу.

Что ж, пожалуй, это весомее, чем бесплатная выпивка в баре до конца жизни.

— Тогда чего ты ждёшь?

— Возвращения моего работодателя.

И внезапно всё становится ясно. Почему он держал меня здесь. Подальше от цивилизации. С глаз долой.

Почему избегал меня всю неделю — не дай бог ещё начнёт наслаждаться моим обществом. Только безжалостный и расчётливый ублюдок смог бы потом отдать меня, а этот план, очевидно, Тьерри полностью не отбросил.

Я читала ужасные истории о картеле. О том, как женщин берут в плен, делят между собой или продают тому, кто предложит больше.

То, что он способен спокойно спать, зная, чему меня подвергнет, лишь подтверждает: у него нет сердца.

— Как бы мне ни хотелось избежать твоей захватывающей честности, можешь хотя бы сказать, что меня ждёт? Краткую версию. Что они со мной сделают? Будут пытать? Насиловать?

— Хватит.

— Почему? Тебя это задевает? В твоём чёрном сердце всё-таки есть крошечный луч света?

Когда он не отвечает, я сглатываю желание разрыдаться прямо у него на коленях, как жалкий котёнок, умоляющий о ласке.

— Тогда покончи с этим сейчас. Уверена, продажный коп с радостью присмотрит за мной, пока твой босс не вернётся.

Несмотря на его раздражающее молчание, я замечаю, как дёргается его челюсть. Значит, я всё-таки задеваю его слабые места.

— Готова поспорить, его фетиш — бондаж. Наручники. От него прямо веет наручниками.

— Я сказал, хватит. Если ты думаешь, что такая неопытная бездомная девчонка, как ты, способна вызвать во мне ревность, ты сильно переоценила свою ценность.

Ох.

Я отталкиваюсь от него и неловко поднимаюсь на ноги.

И самое отвратительное в том, что даже в моменты, когда я убеждаю себя, что ненавижу этого мужчину, он всё равно остаётся для меня мучительно, невыносимо притягательным.

— Это не свою ценность я переоценила, мистер Бержерон, — я быстро опускаю взгляд к его паху, замечая внушительную выпуклость, которую ещё мгновение назад ощущала между бёдер. — А твои яйца.

Сдерживая слёзы, я разворачиваюсь и направляюсь обратно к лодке.

— Селеста.

В его голосе звучит отвратительный оттенок сожаления, и будь я проклята, если доставлю ему удовольствие, обернувшись и увидев жалость в его глазах.