ГЛАВА 31

Тьерри

Девять лет назад.

— Это ты, Тьерри? — зовёт меня мать из кухни, откуда доносится запах гамбо, заставляющий мой желудок урчать.

— Ага. Быстро приму душ и сразу спущусь.

Я бросаю свою экипировку на пол сразу у двери и вешаю ключи рядом с остальными.

Мышцы всё ещё горят после лишнего часа тренировки, и, поднимаясь по лестнице, я стону от боли.

На этих выходных возвращение выпускников, и давление навалилось на меня, как грёбаный якорь.

Этот город и его футбол.

К счастью, это мой последний год, а потом меня ждут вещи куда больше и лучше. Мне удалось урвать стажировку на следующий год в качестве летнего аналитика в Richmond and Associates — одной из крупнейших инвестиционных компаний в Далласе.

Обычно такие позиции предназначены для студентов второго курса, но, полагаю, в этом и прелесть быть капитаном футбольной команды. Заведи нужные связи — и двери словно сами открываются.

Следующей осенью начинается мой первый курс в A&M, куда я получил полную стипендию благодаря спортивному департаменту. Скаут буквально не давал мне покоя, но окончательное решение стать официальным студентом в этом университете я принял только после того, как мы с мамой лично посетили кампус.

Четырёхзвёздочный квотербек с тридцатью восемью тачдаунами за младший год и всего тремя перехватами — можно сказать, место у меня уже было в кармане, если бы не мой катастрофический провал в оценках в начале этого семестра.

К счастью, ещё есть время всё исправить, но для этого придётся пахать как проклятому, чтобы устранить весь ущерб, оставленный моим отцом.

Зайдя в свою маленькую спальню, я стону, обнаружив следы материнского шпионажа: обычно неубранная кровать аккуратно застелена, подушки взбиты до совершенства.

Если бы она поискала получше, то, вероятно, нашла бы коллекцию трусиков Джессики Родье, которые я специально храню как сувениры после каждого нашего траха.

К счастью, до такого уровня она пока не добралась.

Открыв ящик комода за парой боксёров, я отодвигаю перевёрнутую фотографию, где мы с отцом ловим раков. Прошло уже три месяца с тех пор, как этот кусок дерьма сорвался из города с одной из дешёвых шлюх, которые вечно ошивались у его дома.

Мои родители развелись, когда мне было четырнадцать, и хотя когда-то это разбило меня, теперь я всё больше ценю решение матери разорвать с ним все связи.

Будучи пьяницей и лудоманом, этот человек всегда был альбатросом на шее нашей семьи.

Судьба, которой моя мать не заслуживала.

Рождённая на острове Шевалье, она имела давнюю историю и уважение местных, которые предупреждали её держаться подальше от загадочного чужака, однажды появившегося из ниоткуда.

Когда они познакомились, мой отец был почти вдвое старше матери и уж точно не был первым выбором моих бабушки и дедушки для брака с ней. Поговаривают, они даже пытались заплатить ему, чтобы он держался от неё подальше.

Но эти двое утверждали, что любили друг друга. Я лишь усмехаюсь этому, направляясь в ванную через коридор от спальни.

Что вообще такое любовь?

Мимолётные моменты обожания, задушенные болью и разочарованием.

Любовь — это проклятие.

Всего лишь больное напоминание о том, насколько слабо сердце. Насколько ядовиты его желания.

Я включаю душ, позволяя воде нагреться, и стягиваю с себя пропитанную потом футболку.

В отражении зеркала я рассматриваю небольшую потерю мышечной массы, которую мне удавалось скрывать под формой, и тёмные круги под глазами.

Последствия исчезновения отца за последние пару месяцев. Не то чтобы мы были так уж близки, но я всегда считал его хоть немного лучше человека, который может просто исчезнуть без единого слова.

Должно быть, это была просто чертовски хорошая задница, раз он сорвался из города вот так. Ни одна киска, которая у меня была, не стоила такого.

Я захожу в душ, позволяя горячим струям колотить по ноющим мышцам, и упираюсь лбом в плитку. С закрытыми глазами я стараюсь прокрутить в голове каждую комбинацию на эти выходные — метод, который поощряет мой тренер: визуализация ради воплощения.

Но звук крика вырывает меня из мыслей. Я поднимаю голову от плитки и хмурюсь, пытаясь понять, не послышалось ли мне.

Ещё один крик. На этот раз громче.

Напряжение моментально пронзает мышцы. Я выключаю душ, хватаю полотенце с крючка на двери, оборачиваю его вокруг себя и мчусь из ванной, вниз по коридору и лестнице.

У подножия ступеней я замедляюсь, заметив распахнутую настежь входную дверь. Окинув взглядом пространство вокруг, я огибаю перила и направляюсь по коридору к кухне.

Сидя за столом со связанными за спиной руками, моя мать смотрит на меня заплывшим глазом, пока кровь стекает с её губы.

Паника грохочет в крови, когда я бросаюсь к ней. Кто-то хватает меня за руку.

Я вслепую выбрасываю кулак, попадая в челюсть незнакомца, стоящего позади меня. Кровь брызжет у него из носа, когда я врезаю ему второй удар.

Моя мать кричит.

Другие руки хватают меня, заламывая запястья за спину.

Я извиваюсь, пытаясь вырваться, и бью ногой одного из мужчин, которые связывают меня, сумев освободить одну руку. Но третий хватает её прежде, чем я успеваю снова ударить.

Когда обе мои руки оказываются связаны, мужчина, которому я, вероятно, сломал нос, врезает кулаком мне в живот, выбивая воздух из лёгких.

Следующий удар обрушивается мне в щёку, взрывая свет за глазами, и мне кажется, будто челюсть сорвало с места.

За вторым ударом следует третий — по той же траектории, посылая болезненное давление в носовые пазухи.

Рыдания матери становятся всё тише за звоном в ушах, а головокружение лишает меня равновесия.

После четвёртого удара перед глазами уже плавают точки, и именно тогда мужчины валят меня на пол. Холодная плитка ударяет в щёку, а колено с силой вдавливается мне в затылок, удерживая на месте.

В поле зрения появляются ботинки.

Я поднимаю взгляд и вижу, как один из мужчин в чёрной майке направляется к моей матери.

Теперь меня удерживает только самый крупный из троих, но с руками, выкрученными за спину, и невозможностью пошевелить шеей, не сломав её под его коленом, бороться бесполезно.

— Отпусти его, пожалуйста. Это мой сын. Он не имеет к этому никакого отношения. S’il te plaît⁷⁶.

— Где он? Где Расс?

Мужчина, задающий вопрос — один из тех двоих, что держали мои руки минуту назад.

Высокий, мускулистый, с испанским акцентом, он выглядит как преступник в чёрном, а его кожа покрыта множеством татуировок. Опасный преступник.

— Я уже говорила тебе, я не знаю. Я не знаю! — мать смотрит вниз на меня, потом снова на него. — Я бы сказала тебе, если бы знала.

Не колеблясь ни секунды, он врезает кулаком ей в лицо, отбрасывая голову в сторону.

— Нет! Нет!

Со связанными за спиной руками я извиваюсь под весом ублюдка, удерживающего меня.

— Оставь её, мать твою, в покое!

Сильный удар по рёбрам заставляет меня скрючиться, дыша коротко и поверхностно.

— Cállate, gavacho.⁷⁷

— Я не стану спрашивать тебя снова, puta. Скажи, где он, или я отрежу твоему сыну яйца и скормлю их тебе.

Слёзы размывают её лицо, и на одно короткое мгновение я даже рад, что не вижу боли и ужаса в её глазах.

— Я не слышала о нём уже три месяца. Он ушёл, не сказав ни слова.

Тяжело выдохнув, мужчина присаживается перед моей матерью, и когда он касается лезвием её колена, она вздрагивает.

— Она, мать твою, правда не знает! Они не разговаривали годами!

Мои крики, кажется, привлекают его внимание, и он поворачивается ко мне.

— Возможно, ты прав. Возможно, я говорю не с тем человеком.

Кивком он подаёт знак третьему, который всё это время стоял в стороне. Тот выходит из моего бокового зрения, подходит к матери, резко запрокидывает ей голову назад и выбивает стул из-под неё.

Со светлыми волосами и болезненно-бледной кожей он совсем не похож на остальных. Лёгкая деформация спины намекает на какое-то уродство.

Возможно, свеженький новобранец их маленькой банды, пытающийся заслужить своё место каким-нибудь извращённым посвящением.

Напрягшись всем телом, я выкручиваю руку, пытаясь освободиться от пут, но мужчина, сидящий сверху, смещает вес ровно настолько, что кажется, будто мои рёбра сейчас проломятся.

— Где твой отец, cabrón? — спрашивает тип в майке, постукивая лезвием по ладони.

Позади него бледный парень всё же валит мою мать на пол, лицом вниз, повторяя моё собственное положение. Он поворачивает её голову так, чтобы она смотрела прямо на меня.

Когда он расстёгивает ремень, внутри всё леденеет. Ярость взрывается у меня в груди. Я начинаю отчаянно дёргаться, извиваться, вырываться. Холодная сталь прижимается к виску — главарь удерживает нож.

— Когда-нибудь пытался протолкнуть лезвие через мужской череп? — спрашивает он сквозь крики моей матери.

— Нелегко, с этой костью. Нужно вонзать с силой. И иногда лезвие застревает. Толстолобые ублюдки.

Следующий за этим смешок действует мне на нервы, раздражающе отвлекая от происходящего позади, где другой ублюдок пытается срезать с моей матери штаны.

— Три месяца назад мой отец ушёл с какой-то шлюхой. Не сказал, куда. Вообще ничего не сказал. Я ездил к нему домой — всё осталось на месте. Будто он просто исчез, бросив всё.

— Я тебе не верю.

Позади него тот ублюдок врывается в мою мать, и от её первого крика я зажмуриваюсь.

— Нет, пожалуйста! Не надо! Пожалуйста, не делай этого!

Она рыдает под звуки шлепков тел и тяжёлого хрюкающего дыхания этого выродка, который вбивается в неё, как грёбаная свинья.

Ярость скручивается во мне. Чёрная. Ядовитая. Поднимающаяся из самого нутра.

Я нащупываю яйца жирного ублюдка, прижимающего меня коленом к полу, и сжимаю так сильно, что удивительно, как у меня не ломаются ногти. Мужчина сверху орёт проклятие и резко дёргается. Давление ослабевает ровно настолько, чтобы я рванулся к матери.

Её взгляд уже пуст.

А тот парень продолжает вколачиваться в неё.

И тут резкая, пронзающая боль взрывается в левом боку.

Я тянусь к ней.

Новая волна мучительной боли заставляет руку отдёрнуться к белому раскалённому огу, расходящемуся по рёбрам, словно ледяные кристаллы.

Я падаю на пол, зажимая рану ладонью.

Когда отнимаю руку, вижу на ней тёмно-красную кровь. Преодолевая агонию, я ползу к матери, волоча себя по плитке. Всё тело леденеет. Слишком, мать твою, холодно. Кашель приносит новый всплеск боли туда, что уже начинает неметь. Я снова тянусь к ней.

Темнота.