ГЛАВА 18

Селеста

— Просыпайся, солнышко.

Мягкий южный акцент вырывает меня из сна, и я открываю глаза в темноту. Переворачиваясь на бок, я вслепую шарю рукой в поисках фонаря и включаю свет. Пока я тру глаза ото сна и напряжённо всматриваюсь, чтобы сфокусироваться, предметы медленно проступают в поле зрения — сломанный диван и осквернённые напольные часы, лишённые всех металлических деталей, у стены в углу. Кресло с разорванной обивкой. Напротив часов сидит тёмная фигура, покачиваясь взад-вперёд под скрипучий ритм метронома.

— Просыпайся, — произносит голос с тревожной дрожью.

Сбитая с толку, я сажусь в спальном мешке, снова протирая глаза. Судя по положению луны за окном, уже далеко за полночь, а значит, я спала всего пару коротких часов. Всё ещё затуманенная сном, я щурюсь на фигуру в углу, лишь очертания которой серебристые лучи света позволяют распознать как человеческие.

Сонная и не до конца проснувшаяся, я не могу вызвать в себе ту панику, которую должна была бы почувствовать, обнаружив кого-то в доме.

— Кто… Что ты здесь делаешь?

— Твой папочка ищет тебя, детка. Лучше пойди найди его.

Я узнаю этот голос, мягкий, словно тёплое пушистое одеяло.

— Бабуля Дэй?

— Он велел мне привести тебя. Я знаю, вы с Бри опять играли среди тех деревьев, да?

Должно быть, я сплю. Крепко зажмурившись, я качаю головой, и скрип прекращается.

Когда я снова открываю глаза, её тёмная фигура сгорбленно подаётся вперёд.

— Иди же. Иди найди своего папочку.

Волоски на затылке встают дыбом, пока я, не глядя, тянусь за фонарём и поднимаю его. Свет скользит по теням, выхватывая голубую рубашку на пуговицах с кружевным воротником под вязаной белой шалью, которую она всегда носила. Я поднимаю его выше.

Выше.

Свет падает на её лицо.

Я задыхаюсь и отползаю назад.

Мутно-белые глаза смотрят куда-то мимо меня. Глубокая борозда, прорезанная вдоль горла, через челюсть и ухо, отмечает жестокий путь оружия. Она снова откидывается в темноту, выходя из света.

— Не обращай внимания на моё лицо, детка. А теперь иди. Он ждёт.

Ползучее ощущение знакомости скользит по моей коже, пока незваные голоса в голове возвращают меня в то время, которое я даже не могу вспомнить.

— Расскажи нам историю, Бабуля Дэй. Не детскую. Страшную.

— Страшную, значит? Думаешь, это хорошая идея, когда ты и твой папочка одни в этом большом доме?

— Да. Пожалуйста. Я не боюсь. Честно.

— Мммм. Не знаю, Си-Си. Твой папочка говорил мне другое.

— Что он тебе сказал, Бабуля? Потому что что бы это ни было, это неправда!

— Успокойся, дитя, я просто шучу с тобой.

— Я ничего не боюсь. Ни-че-го. Я даже страшные фильмы смотрю.

— Какие страшные фильмы ты смотрела?

— «Каспер — дружелюбное привидение». И «Охотников за привидениями». Всякие.

— О, это точно страшные. Но совсем не такие, как то, что я собираюсь рассказать.

— Расскажи нам, бабуля, — умоляет Бри вместе со мной. — Я тоже хочу услышать.

— История, которую я расскажу, это та, что моя мама рассказывала мне, когда я была совсем маленькой. Кто-нибудь из вас слышал историю о Тонтоне Макуте?

— Тонтон?

Обхватив живот рукой, я сгибаюсь от смешка.

— Что это вообще за имя такое?

— Это значит Дядюшка. Тонтон Макут, что-то вроде бабайки?

Смех застревает у меня в горле, когда я сглатываю.

— Бабайки?

— Да. Дай-ка вспомнить…

— На кривой спине своей несёт

Рваный мешок из грубой ткани

В руке его клинок живёт

Из детских косточек он создан

Он рыщет ночью за лжецом

Тебе нигде не скрыться, нет

Схватит тебя прямо с постели

И к рассвету ты умрёшь.

Воспоминание ускользает, возвращая меня в настоящее, где фигура всё ещё сидит в кресле напротив меня.

— Твой папочка совсем с ума сойдёт, если ты не поднимешься и не узнаешь, зачем он тебя зовёт, дитя.

Гул страха вибрирует в моих костях, пока я, не сводя с неё глаз, поднимаюсь на ноги. Крики заперты внутри моего черепа, мечутся там, предупреждая меня убираться отсюда к чёрту, но я не могу. Любопытство заставляет меня найти отца, как она сказала. Я хочу увидеть его. Я тосковала по тому, чтобы снова его увидеть.

Ботинки, в которых я проспала всю ночь, едва позволяют мне красться по скрипучему деревянному полу на пути к лестнице. Поднявшись примерно до середины, я оборачиваюсь и вижу её стоящей у подножия лестницы, её взгляд устремлён вперёд, но не на меня, из-за чего изуродованная сторона её лица скрыта белыми растрёпанными волосами. Она не движется ко мне, остаётся неподвижной, словно стоит на страже. Ребёнок внутри меня узнаёт её, скучает по ней, как по матери, но я больше не ребёнок, и это не реально. Это сон. Ужасно жестокий сон.

Наверху лестницы я осматриваю коридор слева направо, не понимая, куда идти дальше.

Что-то глухо ударяется о стену справа.

Мои мышцы дёргаются. Пульс ускоряется.

Почти без участия разума мои ноги ведут меня к коридору без дверей, где золото на узоре пейсли, кажется, мерцает ярче, почти как огни на красных обоях.

Красный. Так много красного.

Взгляд на него возвращает меня к незваному видению прошлого.

Судорожными движениями мой отец водит валиком вверх и вниз по стенам, бормоча и всхлипывая себе под нос.

— Папочка, что ты делаешь?

Игнорируя мой вопрос, он тянет валик к потолку и снова вниз.

— Ты в порядке? — осмеливаюсь спросить я снова, нервно теребя пальцы, потому что его вид вызывает тревожное чувство в животе. Это одно из многих странных поведений за последние пару месяцев. Иногда он часами ходит туда-сюда, разговаривая сам с собой. В другое время ведёт себя вот так. Два дня назад он запечатал все окна, и теперь я не могу открыть окно в своей спальне. — Папочка?

— Уйди! Уйди отсюда!

С безумными, широко распахнутыми глазами он бросается ко мне, занося валик так, словно собирается ударить меня.

С судорожным вдохом я отшатываюсь к перилам позади себя, и мои глаза резко распахиваются в прежнюю пустоту.

Там ничего нет, кроме красной стены с узором пейсли.

Там ничего нет.

— Его здесь нет, — бормочу я себе под нос. — Здесь ничего нет.

Ничего, кроме сна.

Ледяная пустота оседает в моей груди, когда я вспоминаю последние месяцы с ним. Как тепло исчезло из его глаз. Как умер смех. Как его внимание переключилось с меня и мелочей повседневной жизни на исследования. Настолько, что я почти не видела его вне кабинета, за исключением странных маленьких ритуалов, вроде поклейки обоев, которые заставляли меня сомневаться, сколько рассудка у него ещё осталось.

Я оборачиваюсь и вижу, что Бабуля всё ещё стоит у подножия лестницы, и что-то холодное пробегает по моему затылку.

Не отводи взгляд.

Слова того, кого я считала призраком своей матери, навещавшим меня в хижине. Несмотря ни на что.

Ладони потеют, пальцы дрожат, я колеблюсь, прежде чем снова повернуться к коридору, в ужасе от того, что стоит позади меня.

Но я поворачиваюсь.

Частично скрытая тенями, в конце коридора ждёт призрачная фигура, чья слегка сгорбленная осанка и силуэт смутно мне знакомы.

Подгоняемая любопытством и неуверенностью, я осторожно подхожу ближе.

— Папочка?

Когда он поднимает взгляд на меня, узнавание мгновенно. Тепло накрывает меня, словно солнечный свет. Узел в животе развязывается, колени слабеют.

Блеск слёз в его глазах разрывает мне сердце, и когда он раскрывает мне объятия, я падаю перед ним на колени, позволяя заключить себя в его руки. Рыдание вырывается из моей груди, и внезапно я снова чувствую всё. Сразу. Облегчение. Печаль. Радость. Боль.

Всё это.

— Прости меня, Солнышко, — шепчет он дрожащим голосом. — Я правда всё испортил.

— Всё хорошо, папочка.

От лёгкого прикосновения к моей щеке я отстраняюсь от него и поднимаюсь на ноги.

— Ключ всё ещё у тебя? — спрашивает он.

— Да. Конечно. Но я не могу найти дверь.

— Можешь. Просто отказываешься её видеть, вот и всё.

Он указывает на тёмное пятно в стене позади него. То самое, которое я замечала раньше, но не стала рассматривать внимательнее.

Я смотрю на него, затем снова на дыру, и осторожно подхожу к ней. Холодное ощущение в груди заставляет меня остановиться, и я прижимаю ладонь к ключице, где под рубашкой выступают звенья цепочки. Тошнота скручивает желудок, и почему-то я не хочу смотреть.

Не отводи взгляд.

Ещё несколько шагов подводят меня к дыре в стене, и я заглядываю внутрь. По ту сторону находится маленькая комната со скошенным потолком и креслом-качалкой. Окно рядом с креслом позволяет тонкому лунному лучу проникать внутрь, освещая тёмный деревянный пол и нишу.

С усилием выдохнув, я прижимаю ладони к стене, в основном чтобы удержать равновесие от головокружения, грозящего сбить меня с ног.

По ту сторону дыры находится целая комната.

Сосредоточив взгляд на нише, я вижу книжные полки.

Сидя на полу. Солнечный свет на шее. Сказки братьев Гримм.

Я читала здесь.

Отступая от стены, я проваливаюсь в новые воспоминания — как мы с Бри играли в прятки. Бегали по этому самому коридору. Я поворачиваюсь к двум плоским стенам с узором пейсли по обе стороны, теперь уже уверенная, что за ними скрыты двери.

Резко вернув внимание к маленькой полости, я срываю окружающие обои, полностью обнажая слой гипсокартона под ними. Большинство стен в этом доме, как я предполагаю, оштукатурены, но не эти, и я подозреваю, что это было сделано намеренно. Просунув пальцы в уже существующее отверстие, я обнаруживаю, что гипсокартон тонкий, возможно, около полудюйма, и резко тяну. Кусок отламывается в облаке пыли. Ещё один сильный рывок выбивает следующий кусок. Один мощный удар моего охотничьего ботинка отправляет целую секцию внутрь комнаты по ту сторону. Удар за ударом расширяют пролом, пока он не становится достаточно большим, чтобы я могла пролезть.

На четвереньках я пригибаюсь достаточно низко, чтобы протолкнуть фонарь вперёд и просунуть голову внутрь. Мягкое сияние скользит по нетронутым стенам — единственной комнате во всём доме, не исписанной граффити. С глазами, полными изумления, я пролезаю через брешь и поднимаюсь на ноги по ту сторону, только чтобы тут же удариться головой о наклонный потолок.

Потирая место удара на голове, я осматриваю маленькое пространство. Возможно, читальный зал, судя по книгам и полкам. В центре комнаты лежит пыльный ковёр, и мой взгляд скользит к нише.

Воспоминание о том, как я пряталась за этими полками, заставляет меня провести пальцами по их краю в поисках петли или зазора. Один сильный рывок — и полка с громким скрипом отходит от стены, открывая тёмную пустоту внутри. Я распахиваю её полностью и обнаруживаю за ней маленькую красную дверь.

Красную. Ту самую красную дверь с чёрными петлями и замком. Те самые изъяны древесины, которые были так ярки в моих снах.

Я нашла её! Я нашла красную дверь!

Смех вырывается из моей груди, пока я лихорадочно выуживаю ключ из-под воротника рубашки, и дрожащей рукой подношу его к замку.

Он щёлкает, когда я поворачиваю руку. Потянув за застрявший ключ, я распахиваю дверь и нахожу винтовую каменную лестницу, уходящую в тёмную бездну. Тайный проход.

Ещё один взгляд на отца показывает его заплаканную улыбку, и он кивает.

Я делаю шаг вниз и начинаю спускаться во тьму. Каменные стены смыкаются вокруг меня в узком лестничном колодце, запах сырой земли щекочет ноздри. Температура будто упала градусов на десять, и волна холода покрывает мою кожу мурашками. Но это другой холод. Холод, пропитанный ужасом. Тот самый тревожный холод, который я ощущала всякий раз, когда сталкивалась с чем-то мёртвым.

Мёртвым.

Не отводи взгляд.

На полпути вниз я останавливаюсь. Что-то подсказывает мне не идти дальше. Глубокое тревожное чувство в животе.

Не отводи взгляд.

Я продолжаю идти вниз, вниз, в кроличью нору неизвестности.

Каменная стена уступает место подвалу, и мой фонарь рассекает лучами широкий простор открытого пространства. Пространства, которое я узнаю в тот самый миг, как только оно полностью предстаёт передо мной. Пространства, которое я считала лишь сном, повторяющимся сном, где я бегу через тёмные комнаты в замкнутом пространстве и просыпаюсь со странным чувством, будто уже была здесь раньше.

Это реально. Настолько реально, что, кажется, у него почти есть собственное сердцебиение.

К тому моменту, как я достигаю дна, я оказываюсь прямо в центре, где потолок надо мной сходится в круглую фреску. Изображение существа с чёрными крыльями, безумными светящимися глазами, притаившегося за фигурой с бледной сияющей кожей и почти женственной мягкостью в выражении лица. Образ добра и зла. Я помню, как в детстве смотрела на неё вверх, чувствуя себя почти обманутой добром, потому что зло казалось куда более устрашающим. Сильнее. Почему-то более страстным в своём предназначении.

Что, вероятно, говорит обо мне больше, чем мне хотелось бы исследовать.

Центр зала расходится в четыре комнаты, каждая отделена арками. И именно тогда я понимаю, что стою в самом сердце места, где сходится крестообразная архитектура дома. В центре креста, что подтверждается идеально выровненным противоположным углом комнаты, отделённым ещё одной аркой.

Сердце дома.

Никаких дверей. Лишь длинные участки стен и разделённые комнаты, где пространство заполнено мебелью, полками и скамьями.

Тайная комната.

Дом по ту сторону стен. Тот самый, о котором я читала, который использовали, чтобы прятать рабов во время резни. Место, где, как я помню, прятали и меня.

Впервые с тех пор, как я ступила в это поместье, меня накрывает всепоглощающее чувство знакомости. Возможно, потому что эта сторона стен — единственное пространство внутри дома, которое не было изуродовано и осквернено.

Образы того, как я бегаю по комнатам. Читаю. Рисую. Блуждаю, как это делают дети. Шёпот сквозь стены. Смех.

Мои ноги несут меня через одну из арок, точно так же, как в воспоминаниях, когда я спешила на звук голосов. Маленькая квадратная вентиляционная решётка в стене позволяет заглянуть в пустую комнату. Новые воспоминания проскальзывают в моё сознание.

Бри.

Девочка моего возраста сидит в одном из кресел в папином кабинете, а рядом с ней пожилая женщина.

— Дома она разговаривает со мной и сестрой, но с учителями или одноклассниками — нет.

— Ваша внучка страдает избирательным мутизмом.

Мой отец сидит по другую сторону стола, разговаривая с женщиной. Он всегда разговаривает с незнакомцами у себя в кабинете.

— Скорее всего, из-за травмы после того, что случилось с её матерью. Вы не против, если я поговорю с вами наедине пару минут?

Кивнув, женщина наклоняется к маленькой девочке рядом.

— Детка, я выйду с доктором Пирсом в коридор на минутку. Ты побудь здесь, хорошо?

Девочка кивает, и двое взрослых оставляют её одну. Папочка говорил, что, пока он работает, я не должна произносить ни слова, но то, как девочка всё время оглядывается на дверь, и тревога на её лице говорят мне, что ей не нравится быть одной.

— Псс!

Она резко оборачивается.

Я тяну решётку на себя, снимая её со стены, как делала раньше, и просовываю руку внутрь, маша ей, чтобы привлечь внимание.

— Я здесь!

Втянув руку обратно, я вижу, как девочка хмурится, но всё равно соскальзывает со стула и ползёт по полу ко мне.

Остановившись у стены, она наклоняет голову, заглядывая внутрь.

— Ты одна из папиных пациенток?

Девочка кивает.

— Ну, а говорить ты умеешь?

Она снова кивает вместо ответа.

— Я Селеста.

Я протягиваю руку через отверстие, чтобы пожать её, как папочка учил меня — это вежливо, когда впервые знакомишься.

Тёплая ладонь сжимает мою, и я улыбаюсь.

— Я Бри, — шепчет она, словно не хочет, чтобы её услышали. — Что ты там делаешь?

Воспоминание исчезает, и я снова стою в тёмной комнате.

— Так вот где ты держал меня, да? Где прятал меня, — размышляю я вслух.

По ту сторону стен. Вне поля зрения. Тепло этого места подсказывает мне, что это делалось не из злобы. Он пытался защитить меня. Моё убежище. В самом сердце нашего дома.

Следующая арка ведёт в нечто похожее на игровую комнату, где повсюду валяются куклы, а в углу стоит лошадка-качалка. Я опускаюсь на колени, чтобы поднять музыкальную шкатулку, которую узнаю, и улыбаюсь. Подняв крышку над крутящейся внутри балериной, я слышу мягкое звучание «Ты моё солнышко». На зеркале под крышкой выгравировано: Ребёнок — это свет в тёмном мире, и твоё сияние ярко, как солнце. С любовью навсегда, папочка.

Это был подарок на мой десятый день рождения, и я помню, как кружилась по комнате, притворяясь той самой балериной.

Закрыв крышку, я беру шкатулку с собой и продолжаю исследование. Через третью арку, которую, кажется, едва удерживает серьёзно повреждённая балка, я нахожу винный погреб, и мне приходится подавить укол возбуждения от такого сокровища. Но заходить туда я не рискую — боюсь, потолок может обрушиться, если я случайно задену балку. Четвёртая арка ведёт меня в помещение, похожее на кабинет, с древним резным столом, словно из другой эпохи, поражающим мастерством исполнения. За столом — полки, уставленные книгами. Так много книг. Одна лежит раскрытой на настольной подставке, и я подхожу ближе, чтобы увидеть Библию, открытую на Откровении. Проводя пальцами по страницам, я понимаю, что это было последним, что отец изучал здесь.

Другие разбросанные книги привлекают моё внимание. При ближайшем рассмотрении их корешков становится ясно одно — оккультизм и христианство. Все версии Библии соседствуют с томами сатанинских ссылок, словно добро и зло растянулись по каждой полке. Предметы из веток и бечёвки свисают сверху. Повсюду лежат нечто похожее на куклы вуду.

— Я проводил здесь часы. Читал. Изучал. Пытался понять.

Услышав голос отца, я оборачиваюсь и вижу его стоящим под аркой, с выражением гордости на лице, пока он осматривается.

— Было легко потеряться во всём этом.

Отчёты описывали моего отца как доброго, но одержимого затворника, который в конце концов запер себя в этом доме. Я и сама знала, как его поведение менялось со временем.

— Что ты пытался понять?

— В основном человеческую природу.

Он кивает на стол, и я опускаюсь в кожаное кресло, улыбаясь, вспомнив, как сидела здесь раньше, крутясь и крутясь, пока не начинала кружиться голова.

Я смотрю на один из больших ящиков справа от себя, и это холодное чувство возвращается.

Тошнота снова скручивает мой желудок.

Закрыв глаза, я вспоминаю, как открывала этот ящик — тот самый, к которому мне нельзя было прикасаться, иначе отец наказал бы меня. Но любопытство тогда взяло верх.

— Я открывала его, — признаюсь я вслух. — Ты предупреждал меня держаться подальше от твоего стола, а я не послушалась.

Когда он ничего не отвечает, я сглатываю страх, подступающий к горлу.

Не отводи взгляд.

Дрожащей рукой я открываю ящик. Внутри всё ещё хранятся папки. Первая, которую я вытаскиваю, принадлежит Бри. При свете фонаря я перелистываю записи её сеансов с моим отцом, узнавая, что её мать погибла в автокатастрофе. Пьяный водитель, который скрылся. Ни Бри, ни Бабуля почти никогда не говорили о её матери, и это было даже к лучшему, потому что я тоже почти никогда не говорила о своей. Мне было спокойно рядом с Бри, зная, что у нас обеих в сердцах была одна и та же дыра.

Положив папку обратно, я достаю следующую и хмурюсь, увидев имя, нацарапанное на обложке.

— Расс?

Открыв её, я попадаю на записи о проблемном мужчине. Алкоголике. Человеке, который больше всего на свете хотел покончить с собой. Читая заметки отца, я осознаю, что Расс держался буквально на хрупчайшей нити каждый день. Искушение собственной гибели преследовало его так же беспощадно, как и желание пить, чтобы сбежать от этого. Читая, я начинаю понимать, насколько глубоко он пал, до какой степени искренне поверил, что его семье будет лучше без него.

— Я не сразу понял эту связь, — говорит отец с другого конца комнаты, продолжая наблюдать, как я просматриваю папки.

— Какую связь?

— Это он был тем пьяницей, который убил мать Бри.

И в тот момент, когда он произносит эти слова, я вспоминаю голос сквозь стены. Мужской голос. Полный слёз и боли, признающийся моему отцу в этих самых словах: Я оставил её там умирать.

— Однажды он сказал мне, что ты спас ему жизнь.

— Я дал ему другой способ сбежать. Причину.

— Какую причину?

— Тебя.

— Но у него же был сын. Семья.

— Та, которая его не хотела, и, как ты читала, он считал, что им будет лучше без него. Он был хорошим человеком, но совершил множество ошибок. Таких, за которые, как ему казалось, он не сможет искупить вину.

— Почему он никогда не пришёл к Бри? Или к её бабушке? Почему не признался?

— Ну же, Солнышко, ты ведь знаешь почему.

Качая головой, я продолжаю просматривать записи.

— Расс никогда ничего не рассказывал мне о своём прошлом.

— Тебе и не нужно было знать его прошлое. Если бы он признался властям, ты бы тоже сейчас была мертва.

— Он не мог знать свою судьбу. Он не мог предугадать, что однажды будет растить твою дочь.

— Нет, полагаю, не мог. В этом и суть судьбы, правда? Мы никогда не знаем, какие последствия нас ждут. Или искупления, если уж на то пошло.

Слеза падает на потёртые каракули на странице, размывая чернила, пока я смотрю на записи, пытаясь осознать всю печаль и отчаяние истории Расса.

Я убираю папку и достаю следующую, и как только мои пальцы сжимают конверт, ледяной ужас заполняет мою грудь.

Я кладу досье на стол, замечая, что на нём указано только имя.

Вивьен.

Читая записи, я узнаю, что это была женщина, которая тайно приходила к моему отцу. Проблемная. У неё даже не было денег, чтобы платить ему, судя по отсутствию выставленных счетов, но он всё равно с ней работал. Месяцами, если судить по толщине папки.

Судя по заметкам, сначала она неохотно разговаривала. На ранних сеансах она большую часть времени просто смотрела в пустоту. Словно чего-то боялась. Затем в записях упоминается её подруга, Апполин Дежаре, которая помогала ей тайком уходить по ночам и возила её на сеансы к моему отцу.

Апполин Дежаре.

Мать Бри. Я слышала это имя всего пару раз, но его невозможно забыть.

В записях отец описывал Апполин как нервную женщину, всегда тревожную, постоянно оглядывающуюся через плечо, будто боящуюся, что кто-то следит за ней. Точно как Вивьен.

Я вспоминаю, что Бри было всего около семи или восьми лет, когда её мать погибла, и она переехала к Бабуле.

На своих сеансах Вивьен рассказывала о религиозном культе, в котором родилась. Культе, который, по её словам, рассматривал жертвоприношения как способ достижения успеха. Судя по заметкам отца, она была крайне осторожна в своих умолчаниях, явно не желая раскрывать слишком много информации.

Болезненное напоминание о моих собственных сеансах у терапевта.

Он описывал её как исключительно умную, чарующую и почти соблазнительную в том, как она втягивала его в свои тщательно выстроенные признания.

А затем записи обрываются. Перевернув страницу, я вижу пустые строки там, где должна была продолжиться её история с предыдущего визита. Дата и время следующего сеанса нацарапаны и зачёркнуты. Будто она внезапно перестала приходить.

Откинувшись в кресле, я поднимаю папку со стола, и из неё что-то выпархивает на пол. Я наклоняюсь, поднимаю это и переворачиваю.

Фотография женщины, лежащей в грязной траве у воды.

Ледяные иглы расползаются по моей груди и конечностям, пока страх сковывает меня. На снимке её живот вспорот. На её наготу трудно смотреть — она лежит ничком, кожа бледная, зелёные глаза мёртвые и пустые. Искривлённые пальцы показывают, где суставы были сломаны. Синяки покрывают её руки и бёдра. На шее сбоку тоже виднеется странная выпуклость, словно она была сломана.

Но самое тревожное — это то, насколько многие её черты напоминают мои собственные, будто я смотрю на изображение самой себя.

У меня нет никаких сомнений, что это та самая призрачная женщина, которая навещала меня ещё в хижине, хотя тогда её черты не были столь отчётливы. Скорее размытая версия, где мой разум, должно быть, забыл некоторые детали её лица. И всё же я знаю — это она. Та, что утверждала, будто она моя мать.

Я роняю фотографию на стол и накрываю её папкой, закрывая записи. Оттолкнувшись от стола, я тяжело дышу через нос, пытаясь унять панику, закипающую внутри.

Не отводи взгляд.

— Она была моей матерью.

— Я всегда задавался вопросом, были ли ваши сходства так же очевидны для остальных, как и для меня, — отвечает отец. — Похоже, для тебя они наиболее очевидны.

С лёгкой улыбкой он сцепляет руки за спиной и начинает расхаживать в арке.

— Её история заинтриговала меня. Я никогда не встречал женщину столь стойкую. Столь загадочную и пленительную. Осмелюсь сказать, я влюбился в неё.

Отдельная заметка в конце досье описывает именно эти мысли. Написанная как письмо Вивьен, где он признаётся ей в любви и желании увезти её.

Возможно, к тому моменту уже было слишком поздно.

Слёзы дрожат в моих глазах, пока я смотрю на папку. То самое, что я пришла сюда узнать, внезапно оказывается тем, чего я хотела бы никогда не знать.

— Я уже находила это досье раньше. Тогда я знала, что она моя мать.

— Однажды днём я закончил свои сеансы. Я позвал тебя, но ты не ответила. Я нашёл тебя лежащей без сознания рядом с её открытым досье. У тебя случилась своего рода травматическая реакция, когда ты это увидела.

— Поэтому ты заколотил комнаты и спрятал их.

— Да. Со временем ты забыла об этом. Ты даже, казалось, не замечала, что в том коридоре должны быть двери. Ты никогда не спрашивала. И я больше никогда об этом не говорил.

И правда, он больше никогда не говорил об этом. Более того, он дошёл до того, что отрицал само существование этой комнаты.

— Ты заставил меня думать, что я схожу с ума. Ты пытался убедить меня, что никакой тайной комнаты нет.

— Ради твоей защиты. Я никогда не хотел причинить тебе боль, Сели, прошу, поверь мне.

— Мою мать… убили.

— Да.

— Кто?

— Это тебе и предстоит выяснить. Боюсь, я не могу сказать тебе этого.

— Но ты знаешь.

— Конечно, знаю. Но ты — нет. А я лишь плод твоего разума. Следовательно, я не могу тебе этого сказать. Всё, что ты узнала до этого момента, ты уже знала. Ты просто отказывалась это видеть.

— Это всё слишком. Слишком много сразу. Я даже… я даже не знаю, что делать со всем этим дерьмом. Расс. Бри. Моя мать… Я сейчас так устала.

— Я знаю. Я боялся, что это может оказаться слишком тяжело. Но ты заслуживаешь знать правду. Несмотря ни на что.

Несмотря ни на что. Не отводи взгляд.

Из папки торчит неподписанный конверт, и я тянусь к нему, ощупывая то, что внутри. Когда я переворачиваю его, задняя сторона оказывается запечатана, поэтому я разрываю его и достаю маленький предмет.

Крошечная флешка.

Переворачивая её в руках, я пытаюсь представить, что на ней может быть. Встряхнув конверт, я вытряхиваю визитку, которая падает мне на ладонь.

Goldstein and Associates, адрес в Чикаго.

Изображение весов подсказывает, что это юридическая фирма. На обратной стороне — номер телефона, написанный торопливыми каракулями.

Детектив Лозано.

Как правило, мой отец, похоже, не доверял полиции, поэтому я невольно задаюсь вопросом, зачем ему понадобился номер детектива.

Другие предметы на столе — книги. Старые книги в кожаных переплётах, и я хватаю первую из стопки.

Вуду, Пало Майомбе и Тёмная магия.

Вторая книга — о сатанинских ритуалах. Как и третья.

Рядом лежит предмет, сделанный из сломанных веток, связанных бечёвкой, в форме головы животного. Барана или чего-то подобного, с треугольной мордой и рогами. Я поднимаю папку рядом с книгами и нахожу внутри наброски. Более детальные изображения того, чем должен быть этот объект, и я убеждаюсь, что это баран или козёл с заострёнными рогами. И когда я переворачиваю страницу с наброском той самой черепной маски на лице с длинным рогом, я роняю папку.

— Козлоголовый, — бормочу я себе под нос.

Отец надевает ключ мне на шею и сжимает мои плечи так крепко, что становится немного больно, целуя меня в лоб.

— Я просто пойду всё проверю, хорошо?

— Папочка, мне страшно. Почему мы не можем просто остаться здесь?

— У нас нет еды, и вода почти закончилась. Я не могу поймать сигнал на телефоне в этой комнате.

— Но я не хочу уходить.

— Всё будет хорошо.

Он указывает на один из мониторов.

— Ты сможешь смотреть на меня через эти камеры, хорошо?

Когда я киваю, он продолжает:

— Когда услышишь три стука в дверь, откроешь её, и мы уйдём вместе. Три стука, хорошо? Тук, тук, тук.

— Ты пойдёшь со мной?

— Да. Но если что-то случится, я хочу, чтобы ты бежала. Беги к мистеру Гидри так быстро, как сможешь. Скажи ему отвезти тебя к Рассу Джеймсу. 1224 Ренье. Его зовут Расс Джеймс, ты понимаешь?

— Да.

— А теперь жди здесь моего сигнала. Три стука.

— Тук, тук, тук, — шепчу я, пока картина растворяется обратно в тихой комнате и едва заметном мерцании моего фонаря. Тук, тук, тук.

Три, два, один.

Обратный отсчёт.

Тот, что всегда выдёргивал меня из собственного сознания. Почти как самогипноз.

Это был сигнал, который отец дал мне в ту ночь.

Только он так и не прозвучал.

Почему?

— Почему ты не постучал в дверь? — шепчу я.

Чёрные извивающиеся щупальца просачиваются в мои мысли, затемняя края.

Стоит мне зажмуриться, как перед глазами возникает выбеленный белый череп с рогами, надетый как маска на человека во всём чёрном.

Я знаю его как Козлоголового.

Почему?

— Minou, minou, где ты?

Судорожный выдох вырывается из меня, и я открываю глаза, чтобы разорвать это видение.

— Моя мать…

Чувство срочности пронзает меня.

— Скажи мне, кем она была. Скажи её полное имя.

Но, обернувшись, я вижу лишь пустоту там, где всего мгновение назад стоял мой отец.

Будто он исчез.

Будто его вообще никогда здесь не было.

Проводя пальцами по лбу, я мысленно перебираю последние несколько минут.

Должно быть, я снова ходила во сне.

Когда в стенах что-то сдвигается, я замираю, уставившись в окружающую темноту, и сосредотачиваюсь на источнике звука.

Кто-то или что-то на главном этаже.

Длинные шаги. Человеческие.

Готова поспорить, здесь самое безопасное место в доме, хотя будет паршиво, если тот, кто там бродит, решит остаться здесь на ночь, оставив меня запертой в самом сердце дома, среди всей этой сатанинской дряни.

Поднявшись со стула, я жду. Слушаю.

Секунды превращаются в минуты, пока шаги глухо отдаются над потолком тайной комнаты. Кто бы там ни был, он, должно быть, осматривает дом, и я надеюсь, что дыру в стене проигнорируют, учитывая, что в читальной комнате с потайной дверью на вид не было ничего ценного.

Дверь.

Оставленная открытой.

Если кто-то найдёт меня здесь внизу, я окажусь заперта вместе с ним.

Никаких других дверей. Никакого другого выхода из этой комнаты.

Проходит минута без шагов.

Ещё одна.

Считая про себя, я дохожу ещё до трёх минут, которые ощущаются как двадцать, и никакого движения больше нет.

Я засовываю конверт с флешкой и визиткой обратно в досье женщины, которая, как я всё ещё не до конца уверена, действительно моя мать, и собираю его вместе с фонарём, музыкальной шкатулкой, книгой в кожаном переплёте и странной козлиной статуэткой.

Всё это я хочу изучить внимательнее — за исключением жуткой фотографии, которая, я уверена, позже обеспечит мне кошмары.

С охапкой вещей я осторожно поднимаюсь по винтовой лестнице обратно в читальную комнату и, свалив всё на пол внутри ниши, выключаю свет.

Осторожно ставя руки, чтобы не скрипнули доски, я выглядываю через дверь, откуда в лунном свете из окна вижу дыру в стене.

Я жду.

Высматриваю вспышку фонаря.

Ничего, кроме неподвижности.

Секунды отсчитываются в моей голове, и, когда проходит ещё одна минута, я проскальзываю через дверь и выпрямляюсь.

Сила врезается мне в горло, и застрявший там воздух вырывается из губ.

Моё тело отлетает назад.

Твёрдая поверхность ударяет меня по позвоночнику, посылая вспышку боли вниз по спине, и я вздрагиваю.

Ослепительный свет бьёт мне в лицо, и я зажмуриваюсь, пытаясь хоть как-то защититься.

Когда адреналин наконец ударяет, я хватаюсь за руку на своём горле, ощущая тугие мышцы.

Крепкая хватка. Грубые руки.

— Я не знаю, кто ты, но тебе лучше меня отпустить, — выдавливаю я сквозь исчезающий воздух в горле.

Хватка слегка ослабевает — ровно настолько, чтобы я почувствовала лёгкое движение большого пальца вдоль шеи.

Фонарь опускается чуть ниже, и я вижу острый подбородок, тёмные умные глаза.

И наконец чувствую тёплый запах корицы в его дыхании.

Тьерри.

Он не отпускает меня, его рука всё ещё держит мою шею, и я уверена — если захочет, он без труда её сломает.

— Что ты здесь делаешь? — рычит он, будто сама эта находка приводит его в ярость. Враждебность в его глазах сейчас могла бы поджечь весь этот чёртов дом.

— Не твоё дело.

— Au contraire⁶². Очень даже моё. И если ты не заговоришь, что ж… возможно, мне придётся вызвать полицию. Или самому заставить тебя говорить.

Очаровательный тон его голоса совершенно не соответствует словам. Словно дьявол насвистывает мелодию, пока вырезает душу.

— Ты незаконно находишься на частной собственности, chère.

Он наконец отпускает моё горло, и свет дёргается, пока он засовывает фонарь под мышку.

Странно, как тени словно танцуют на нём, будто он и тьма — старые друзья.

И только когда он снимает перчатки, мой разум начинает прокручивать варианты того, почему он здесь.

Почему он вообще в перчатках, когда такая чёртова духота, что удивительно, как я ещё не утонула в этой влажности.

Призрачное ощущение его руки всё ещё остаётся на моей шее, пока я растираю её.

— На вид место заброшено.

— То, что кажется, не всегда правда. Тебе нужно уйти. Немедленно.

— Ну, в этом и проблема. Видишь ли, я никуда не собираюсь.

Тяжело выдохнув, он убирает перчатки в карман.

— Не стану врать. Больше всего в тебе меня привлекает именно твой характер. Но в данном случае ты не победишь. Ты уйдёшь, как я сказал.

— Или что?

Я даже не даю ему ответить.

— Мне больше некуда идти, ясно? Мне просто нужен ещё день или два.

Он упирается кулаком в стену над моей головой, загоняя меня в ловушку, одновременно напоминая о своей внушительной комплекции по сравнению с моими скромными пятью футами и пятью дюймами.

Выдох срывается с моих губ, мой взгляд упирается в массивную грудь мужчины, перекрывающую мне обзор.

— Позволь объяснить тебе как можно проще. Твоё присутствие здесь привлекло внимание очень плохих людей.

— Я заметила.

— Хуже меня, уверяю тебя. И этим людям глубоко плевать, что тебе больше некуда идти.

— И какую именно роль ты играешь рядом с этими плохими людьми?

Прищурившись, я изучаю его настолько внимательно, насколько могу в тусклом свете, выискивая хоть малейший признак лжи, но подозреваю, что этот мужчина настолько довёл искусство обмана до совершенства, что смог бы обмануть даже сыворотку правды.

— Я не стану повторять тебе снова, мисс Джеймс. Уходи. Иначе можешь оказаться в крайне неприятной ситуации.

Он отталкивается от стены и поворачивается обратно к проломленному гипсокартону, сквозь который я всё ещё с трудом могу представить, как его тело вообще пролезет.

— Я буквально буду спать сегодня ночью в своём грузовике, — говорю я, шагая за ним следом.

— Могла бы спать с исключительным комфортом, если мне не изменяет память. Но ты отказалась.

В его постели.

Этот комментарий заставляет меня резко остановиться.

— Полагаю, теперь это предложение уже неактуально.

— Да. Я подожду снаружи, пока ты соберёшь свои вещи.

Это внезапное отвержение не должно было бы разжечь во мне искру. Наоборот. Но словно я наткнулась на кошачью мяту, этот парень почему-то становится для меня сейчас ещё привлекательнее, чем раньше, если такое вообще возможно.

И всё же это немного задевает.

— Подожди. Кто эти плохие люди?

— Те, с кем не трахаются. Те, кто ни секунды не колебался бы, пустив пулю в твою хорошенькую маленькую голову.

Отведя кулак назад, он снова и снова вбивает его в гипсокартон, пробивая стену до тех пор, пока отверстие не становится достаточно широким, чтобы он мог пройти.

— Кто они? Картель?

Когда он не отвечает, я хмурюсь.

— Подожди. Серьёзно?

Он стряхивает гипсовую пыль с рукава, и я снова встречаю в его глазах лишь равнодушие.

— Не задерживайся слишком долго, мисс Джеймс. Я занятой человек.

Занятой человек.

Занятой человек, который всего несколько часов назад был готов посвятить целые сутки тому, чтобы трахать меня.

— Ты серьёзно настолько обижен, что теперь отвергаешь меня?

— Ты путаешь обиду с отсутствием интереса. Это не весело, когда ты в отчаянии.

Этот удар оказался болезненнее ударов по стене, и мне хочется потереть ноющие рёбра, но я отказываюсь показывать ему хоть какую-то реакцию.

Я тоже умею играть в эту игру.

На самом деле, когда дело касается мужчин, я такой же шулер, как он — за тем дурацким карточным столом.

Высоко подняв подбородок, я иду за ним — из комнаты, вниз по лестнице, и прохожу мимо него, пока он ждёт в фойе.

— Во-первых, я не в отчаянии. А во-вторых, я всё равно предпочту спать в своём грузовике. Ты, вероятно, храпишь как медведь.

— В моей постели тебе было бы не до сна, chère, — бросает он мне вслед, и мне приходится мысленно подавить дрожь, скользнувшую вниз по позвоночнику.

— Тем больше причин отказаться. Мне нужен мой сон для красоты. Трахаться всю ночь вредно для кожи, если тебе интересно.

Проводя большим пальцем по этим до неприличия поцелуйным губам, он смотрит на меня с едва заметным намёком на веселье в глазах.

— Увидимся снаружи.

Упрямый.

Наверное, он просто не хочет говорить мне, что у него уже припасена другая женщина на ночь, а я всего лишь раздражающее поручение, которое нужно сначала закончить.

Кстати об этом — кто вообще его послал? Почему именно его? Кто он для тех плохих людей, о которых говорил?

Хотелось бы сказать, что эта маленькая проверка реальностью полностью отбила у меня интерес, но здравствуй, кошачья мята, знакомься, котёнок.

Подтверждение его тёмной стороны лишь ставит ещё одну галочку в моём списке.

Это влечение к морально испорченным типам, вероятно, значится как медицинское расстройство в какой-нибудь толстой психоболтовой книге.

Но для меня?

Это большой сочный пряник на палке.

Кто знает почему.

Наверное, папочкины проблемы.

Слишком много вопросов требует ответов, и моя голова идёт кругом, пока я крадусь обратно в читальную комнату и кое-как запихиваю всё, что стащила из тайной комнаты, в свой спальный мешок.

Я уж точно не собираюсь оставлять это здесь, если этим местом заправляет картель, мафия или кто бы там ни был, раз его брови так выразительно взлетели вверх, когда я оказалась недалека от истины.

Запихнув всё внутрь, я застёгиваю мешок и закидываю его на плечо, протаскивая обратно через дыру в стене, словно какой-то вороватый Санта-Клаус.