ГЛАВА 8

Селеста

Старый грузовик Расса, фырча, едет по шоссе-90 в сторону округа Терребонн. В салоне до сих пор пахнет им — металлом и сигаретами. И хотя меня должно бы это отталкивать, это странно успокаивает, будто его память едет со мной в этом долгом пути на юг. Чтобы сохранить как можно больше денег, я пару раз спала в грузовике. Один раз — на стоянке, когда проезжала короткий участок Миссури — поступок, за который Тэмми, с её чрезмерной материнской опекой, читала бы мне нотации, пока у меня не остекленели бы глаза.

Пожалуй, единственное, по чему я буду скучать в том северном городке, — это по ней и Рою. Прощание с ними ударило в грудь так же, как звук первой лопаты земли, падающей на гроб Расса.

За те две недели, что у меня ещё была крыша над головой, я успела найти старое поместье, где выросла, и узнала, что оно практически пустует последние десять лет. В начале десятилетия там сменились две семьи, но ни одна не прожила дольше пары месяцев. Наверное, не помогло и то, что в нескольких сотнях ярдов за домом находится кладбище Шарпантье, где на протяжении века хоронили поколения семьи Шарпантье. Хотя я помню, как играла там ребёнком, прячась за надгробиями и разговаривая с «друзьями», даже тогда это было немного жуткое место. Одна из семей даже сообщала о призраках, а другая говорила о чувстве беспокойства внутри дома. Это были единственные случаи, о которых я читала, и с тех пор дом стоит пустым.

Со временем дом начал буквально разлагаться из-за запустения и вандализма. Даже эти изображения — насколько бы тревожными они ни были, с домом в запущенном состоянии, заросшим так, будто это потерянная древняя цивилизация — не вызвали у меня никаких воспоминаний или эмоций. Возможно, он просто не похож на тот дом, который я помню из детства, с ухоженными садами на фоне солнечных дней. Этот дом был мрачным и изношенным, отягощённым бременем запустения.

Насколько я смогла найти в интернете, соседи подавали петицию, чтобы снести дом, считая его проклятым и населённым призраками, уродующим внешний вид района, но запрос так и не прошёл. Я не знаю, кому он сейчас принадлежит — возможно, это часть какого-то неизвестного наследства, которое отец оставил мне, или он стал собственностью государства. В любом случае, вряд ли кто-то будет против, если я переночую там несколько ночей.

Согласно юридическому сайту, который я изучала, большинство наследств аннулируются, если попытки связаться с получателем не дают результата. К сожалению, у моего отца не было ни записей, ни доказательств — кроме размытых кадров с камер наблюдения — что у него вообще был ребёнок, и я надеюсь понять причины этого в этой поездке. Поэтому, раз никто даже не знал о моём существовании, я, вероятно, подпадаю под эти условия. Это значит, что если дом и был завещан мне, я, скорее всего, больше не имею на него прав без юридической помощи. А позволить себе это я точно не могу.

Эта поездка может оказаться полной тратой времени, но делать мне всё равно нечего, и кто знает — возможно, возвращение станет катарсисом. Может, прекратятся кошмары, лунатизм и дневные галлюцинации того, чего не существует.

Цели просты: понять, кем была моя мать, что с ней случилось, что открывает этот чёртов ключ, почему отец держал меня в тайне и продолжить жить.

Ладно, может, не такие уж и простые.

Пасмурное небо встречает меня, когда я въезжаю в округ Терребонн — округ здесь называют parish, а не counties, как в Мичигане. У обочины стоят какие-то объекты, и подъезжая ближе, я вижу три креста разного размера.

Через несколько миль появляется табличка: «Приготовьтесь увидеть Бога», и я усмехаюсь, качая головой. Мы с Рассом не были религиозными. Единственное, что значили воскресенья — это футбол, и единственные молитвы — те, что он бормотал, когда его команда выигрывала. Я не помню, чтобы мой настоящий отец водил меня в церковь раньше.

А может, водил. Я просто не помню.

Ещё через несколько миль — новая табличка: Грешники, берегитесь.

Даже если я родилась здесь и прожила часть жизни, я уже чувствую себя чуй. Изгоем.

Странно быть кочевником, когда дом — это везде и нигде одновременно. На короткое время я, возможно, почувствовала нечто похожее на дом в той тесной хижине в лесу, но со временем поняла: дом — вещь временная. Такая же временная, как люди, которые приходят и уходят из нашей жизни.

Рядом со мной на сиденье лежит карта Луизианы, которую я купила в центре для путешественников, где продавец заметил, что не продавал таких уже почти десять лет. К сожалению, после смерти Расса я перестала платить за телефон, иначе была бы как все — не пользовалась бы бумажными картами. Расс никогда не пользовался мобильным, говорил, что это способ слежки, так что именно он научил меня читать карту.

На панели загорается индикатор — топлива хватит ещё миль на пять, и, к счастью, следующая табличка указывает съезд с заправкой в двух милях.

Господи. Я едва дотяну.

Тёплый влажный воздух врывается в окно, летняя духота оседает на коже липким потом. Совсем не то, к чему я привыкла на севере. Чёртов сломанный кондиционер в этом ржавом ведре. Почти нечем дышать.

Я сворачиваю на двухполосную дорогу, по краям которой растут искривлённые деревья с висящим испанским мхом. Странное чувство знакомости просыпается внутри, когда я подъезжаю к старой заправке с выцветшей вывеской и облупленной краской. Перед ней всего две колонки, и ни одна не выглядит современной — без считывателя карт. Раздаётся звонок, когда я подъезжаю к колонке, но, к счастью, никто не выходит. Рядом припаркован другой грузовик, новее моего, и двое пожилых мужчин стоят рядом и разговаривают. По шее пробегают мурашки, и я прячу нож, который дал мне Расс, в высокие кожаные сапоги и поправляю рваные джинсовые шорты.

Воздух тяжёлый, когда я выхожу из машины, чувствуя на себе их взгляды. Одной рукой открывая бак, другой тянусь к колонке, и в тот момент, когда мои пальцы её касаются, в голове вспыхивает неожиданный обрывок воспоминания.

Я отшатываюсь от увиденного, отдёргиваю руку от колонки и поднимаю взгляд на выцветшую вывеску у дороги. Benny’s. Отгоняя это, я вставляю пистолет в бак и оборачиваюсь — мужчины всё так же смотрят на меня. Ни дружелюбно, ни угрожающе. Просто смотрят.

Я слегка сгибаю щиколотку, чтобы почувствовать, как лезвие упирается в кожу — это успокаивает в месте, где я не знаю ни одной души. Солнце пробивается сквозь облака, и я провожу рукой по лбу, вытирая пот, стекающий по вискам. Через несколько минут колонка щёлкает, и, повесив пистолет на место, я направляюсь к небольшому зданию.

Внутри тесно, но прохладный воздух — спасение, пока я оглядываю полки в поисках туалета. Не найдя никакой таблички, я беру пару бутылок колы, галлон воды и несколько пакетов чипсов, после чего направляюсь к кассе.

— У меня сорок на второй колонке, — говорю я, ставя покупки на стойку, заваленную бесполезными безделушками и сладостями. — У вас есть туалет?

— Сбоку здания.

Густой луизианский акцент отзывается где-то в давно забытом воспоминании в моей голове.

— Замок сломан.

Конечно же.

Она не спешит пробивать товар, и я не возражаю — дольше побуду под кондиционером. На стене напротив — пробковая доска, усыпанная объявлениями о пропавших людях. Их так много, что они свисают по краям, держась на кнопках.

Все — женщины.

Самая свежая дата, насколько я вижу, — три дня назад, и я всматриваюсь в фотографию девушки моего возраста с тёмными глазами и каштановыми волосами до плеч. Её яркая улыбка вдруг превращается в испуганный крик у меня в голове, когда я представляю её ужасный конец. Я резко закрываю глаза, чтобы заглушить это. Такое иногда случается, когда я смотрю на людей. Я даже не знаю, кому принадлежат эти крики, но они такие реальные. Такие громкие, что будто бьют изнутри по черепу.

— Сорок семь двадцать два.

Голос продавщицы вырывает меня из мыслей, и я вижу, как она постукивает розовым ногтем по стойке.

Ждёт.

Оставив деньги, я выхожу и закидываю пакеты в грузовик. Мужчины всё ещё там, когда я направляюсь к туалету, и, как и раньше, я сосредотачиваюсь на лезвии в ботинке. Напряжение нарастает, чем ближе я подхожу к ним, в голове крутится лицо той пропавшей девушки. Их так много, что удивительно, что это место ещё не стало темой какого-нибудь криминального шоу.

— Bonjour³³, — говорит один из мужчин, когда я прохожу мимо, слегка кивая.

Его акцент — каджунский, и я знаю, что он распространённее на материке, чем на Острове Шевалье, где говорят на валирском языке.

Немного почитав, я узнала, что когда остров Шевалье только заселили каджуны с материка, их называли Les Chevaliers — что переводится как «рыцари». Не желая называть фермеров чем-то столь благородным, жители материка стали звать их Les Valiers, и со временем это превратилось в Валир. Этот язык — поддиалект каджунского, с похожими словами, но отличающийся произношением и, как пишут, большим влиянием европейского французского.

Хотя я бы этого не различила — я не говорю ни слова.

Кивнув мужчине, я захожу в туалет и включаю свет. Пытаюсь закрыть дверь, но замок не работает, и я раздражённо вздыхаю, всерьёз думая сходить в туалет где-нибудь у дороги. Там хотя бы не пришлось бы слушать разговоры.

Сам туалет чистый, аккуратный, пахнет дезинфекцией. Я делаю всё быстро, прислушиваясь, глядя в щель двери на случай любопытных. Быстро мою руки и прикладываю мокрые бумажные полотенца к шее. Снаружи мужчины продолжают разговаривать, и я снова киваю, проходя мимо, направляясь к грузовику.

Я не помню, когда начала не доверять людям. Всегда ли так было или это усилилось с возрастом, когда я начала замечать взгляды? Дома они были полны враждебности, здесь — скорее любопытства. Может, настороженности.

А может, доброжелательности — просто я уже не умею её распознавать.

Вернувшись к грузовику, я завожу двигатель и выезжаю на шоссе. Через несколько миль впереди — мост Вейё, соединяющий Остров Шевалье с материком. Всего около двух миль длиной, он не такой длинный, как мост Маккинак, но его высота и изгиб делают его похожим на опасный подъём на американских горках.

Остров, окутанный тайной, славится туристами, приезжающими на пляжи и на Фестиваль Мёртвых, проходящий каждое лето. Карнавал, который, как я читала, напоминает смесь Марди Гра и мексиканского Дня мёртвых. С богатой культурой валир, остров с его тёмным фольклором всегда казался мне южной французской Трансильванией — мрачной и притягательной. Местные считаются дружелюбными, хоть и странными в своей вере в сверхъестественное. Здесь больше историй о призраках, чем во всей Луизиане.

И я — одна из них.

Каждая металлическая секция моста под колёсами звучит, как щелчок рельс, и у меня в животе поднимается странное волнение, пока я еду по нему. По обе стороны раскинулся залив Вейё, уходящий в бесконечный голубой горизонт, и с такой высоты кажется, будто я лечу. Сколько себя помню, океан всегда меня притягивал — его глубины, существа и тайны. Я бы всё отдала, чтобы однажды выйти в открытое море.

Маловероятно, ведь у меня нет даже денег на лодку. Но мечтать не запрещено.

Пейзаж сменяется домами на сваях вдоль берега, их изношенный вид — след множества штормов. Пальмы с острыми листьями и белый песок создают ощущение тропического острова, но дальше дорога уходит в сумеречные леса и болота, и становится ясно — это не рай.

Сам остров наполнен странной, тревожной атмосферой, будто скрытой под слоем тумана, даже днём. Мрачной, завораживающей и почти нереальной по сравнению с материком.

Ещё десять минут по дороге и в груди натягивается тугая верёвка. Чем ближе я к месту, которое когда-то было моим домом, тем тяжелее становится воздух в лёгких. Узнаю ли я дом, когда увижу его? Вспомню ли всё, что произошло? А если у меня случится паническая атака — одной, в одиночестве?

Я сворачиваю на обочину перед Магнолия-Лейн, где асфальт сменяется грунтом. Деревья по обе стороны наклоняются над дорогой, образуя подобие тоннеля, и я смотрю в его глубину, сжимая руль так сильно, что костяшки пальцев горят.

— Десять, девять, восемь, семь, шесть…

Счёт прерывается глубоким вдохом через нос, и я продолжаю:

— Пять, четыре, три…

Сами деревья не вызывают у меня воспоминаний, это лишь нарастающее ожидание внутри. Мысли о том, как я отреагирую, когда столкнусь с чем-то знакомым. Нервное напряжение отзывается глухим стуком в груди.

Дыши. Просто дыши.

Через минуту я включаю передачу и сворачиваю на дорогу, названную в честь магнолий, большинство из которых, как я понимаю, росли на участке моего отца. Под кронами дубов пасмурное небо становится ещё темнее, воздух кажется холоднее или это просто моё тело реагирует на тревогу. Дом должен быть легко заметен — других домов здесь нет, ближайший сосед примерно в миле.

В конце дороги стоит железные ворота мрачного дома Шарпантье — одного из старейших плантационных домов в Шевалье, где я родилась. В воображении я почти вижу, как когда-то эти ворота были гордым стражем, первой линией защиты. Теперь они перекошены и висят на сломанной петле.

Не глуша двигатель, я беру камеру с заднего сиденья и выхожу. Острые камни вдавливаются в колени, когда я опускаюсь и делаю несколько снимков под разными углами, на фоне нависающих деревьев. Сделав пару удачных кадров, я возвращаюсь в машину и проезжаю через открытые ворота, отмечая разбитую статую ангела над надписью «Дом Шарпантье».

Заросшая травой и сорняками, территория тянется передо мной, создавая ощущение бесконечности. Как единственный психиатр на острове, мой отец мог позволить себе это сам, но он также унаследовал имущество своего отца.

Кроны деревьев расступаются, открывая небо, и среди двора возвышается огромный дуб, покрытый испанским мхом. Всплывают смутные воспоминания, как мы с подругой детства Габриэль, или Бри, лазили по нему.

Статуи животных и ангелов с обломанными крыльями скрываются в запущенном дворе, многие из них разбиты и повреждены.

Зелёные листья магнолий добавляют жизни среди запустения, хотя цветы уже опали. Я смутно помню их белые лепестки и лимонный запах. Как странно красиво они должны выглядеть сейчас, когда цветут среди этого разрушения. Безмолвное напоминание, что жизнь продолжается.

И вдалеке — дом.

У меня перехватывает дыхание от его состояния. Когда-то он был самым красивым в округе — это я помню. Я чувствовала себя принцессой в замке. Я узнала, что дом был необычным по архитектуре: коридоры в форме креста на обоих этажах, ориентированные по сторонам света.

Две внешние винтовые лестницы по бокам входа сходятся наверху у второго входа. Теперь дом заколочен, крыша провисла, крыльца разрушены.

Я паркую машину сбоку, где стены разрисованы граффити, похожими на библейские стихи. Также я читала, что дом считался проклятым ещё до того, что случилось, из-за резни в конце XIX века, когда белое военизированное формирование напало на афроамериканских рабочих плантации. Сотни были убиты, некоторые скрывались на территории, но были найдены и убиты.

Меня охватывает тошнота, когда я выхожу и подхожу к двери, на которой написано: «Оставь надежду всяк сюда входящий».³⁴

Дверь скрипит, когда я толкаю её, и в тот момент, когда заглядываю внутрь, в голове вспыхивает воспоминание, и разрушенный интерьер вдруг превращается в яркие образы прошлого.

— Бабуля Дэй отвезёт вас троих и потом заберёт, верно? — мой отец сидит за столом, поправляя очки, съехавшие на нос, склонившись над стопками бумаг. — И вы останетесь у них на ночь?

— Да. — стоя перед его столом, я мну край своей футболки, ожидая, когда он даст мне деньги.

— Какой фильм вы собираетесь смотреть? — он ни разу не поднимает на меня взгляд, задавая вопросы и что-то записывая на бумагах перед собой.

— Просто… детский фильм. С рейтингом PG.

В животе закручивается чувство вины, когда ложь срывается с моих губ. На самом деле старшая сестра Бри идёт с нами, чтобы купить билеты на хоррор с рейтингом R, на который моя лучшая подруга каким-то образом меня уговорила. Про фильм, где семью терроризирует группа в масках, охотясь на них во время отдыха в их загородном доме.

К счастью, он всё ещё не смотрит на меня, потому что я не могу лгать ему в лицо. Вместо этого он тянется в задний карман, достаёт кошелёк и протягивает двадцати долларовую купюру. Когда я тянусь её взять, он резко отдёргивает руку, и его глаза наконец встречаются с моими.

— У тебя есть перцовый баллончик?

Я киваю, вытаскиваю маленький флакон из кармана и показываю ему. Отец настаивает, чтобы я носила его всегда, даже если я считаю это глупостью. Мне не нравится, как он выпирает из кармана.

— Хорошо. Ни с кем не разговаривать, слышишь? Ни с кем. Никто не должен знать, кто ты и где ты живёшь. Понятно?

— Обещаю.

Строгий взгляд в его глазах немного смягчается.

— Я хочу дать тебе свободу обычного детства, Сели, но ты должна быть осторожной.

— Я знаю.

Он делает резкое движение рукой и отдаёт деньги, и внутри меня вспыхивает радость, как фейерверк. Мне позволяли ходить в кино одной с Бри всего пару раз, и каждый раз это требовало долгих уговоров от Бабули, чтобы он передумал, но сегодня? У меня чувство, что это будет лучший вечер.

Воспоминание ускользает, как и все остальные, и я снова смотрю на разруху вокруг.

Грязь, мусор и обломки дерева разбросаны по полу, гравий хрустит под моими ботинками. Со стен сорваны картины, которые я помню, на их месте — граффити. Ещё библейские строки чёрной краской. Поверх них красным написаны ругательства. Похоже на войну добра и зла внутри этого дома.

Но под всем этим чувствуется что-то ещё. Как пульс, слабый, но живой. Ослабевшее сердце, едва качающее жизнь.

Я опускаюсь на колени и касаюсь пола рукой, закрывая глаза. Сосредотачиваюсь. Не знаю на чём, просто ощущаю слабую вибрацию, будто электричество. Жуткое ощущение, будто что-то было похоронено заживо.

В моём случае — воспоминания.

Бессознательно крутя ключ на цепочке, я встаю и иду через главный холл, проходя гостиную справа и библиотеку слева. Ни одна не похожа на ту, что я помню. Я не поднимаюсь по большой лестнице впереди. Пока нет.

Несмотря на жару снаружи, внутри дома стоит странный холод, пробегающий по коже на шее. Будто что-то ползёт по коже.

За лестницей находится комната, которую я помню как семейную, с огромным камином у стены. Как и весь дом, она завалена мусором, мебель сломана и еле держится.

Я иду дальше — кухня, непригодная ванная, кладовая и несколько комнат, которые я почти не помню. Возможно, гостевые. Хотя гостей у нас было немного: Бри, Марсель и бабуля.

Я поднимаюсь на второй этаж и осматриваю комнаты, но без мебели они ничего мне не говорят. Ни воспоминаний. Ни чувств. Просто пустые комнаты.

И никакой красной двери — значит, это был сон. Хотя слишком уж реальный.

В конце коридора я заглядываю в комнату с грязно-белыми стенами и полками. Здесь есть слабое ощущение знакомости. Я смотрю на мебель, но не понимаю, кому она принадлежала — мальчику или девочке. Несколько книг валяются на полу, их корешки сломаны. Я поднимаю одну — полное собрание сказок братьев Гримм. Я точно помню эту книгу. Именно она заставила меня полюбить чтение.

Я кладу её обратно и продолжаю осмотр.

И только когда я подхожу к входу в тёмный коридор, по шее пробегает холод. Я включаю фонарик — впереди пустой коридор без дверей. Просто длинное пространство, заканчивающееся стеной с красно-золотыми узорами и граффити.

Я в замешательстве провожу лучом по стене, пытаясь вспомнить этот коридор. Ребёнком я бы точно пряталась здесь, но ничего не вспоминаю. Возможно, тогда это не казалось странным.

Я не задерживаюсь и продолжаю осмотр дома.

Жизнь здесь ещё есть, но едва ощутимая.