Как только я возвратился к своей койке, мой сосед опять принялся за свое:

Камень — мертв.

Железо — притаилось...

Меня даже подрало по коже морозом. А добродушный отец семейства взял в руку алюминиевую кружку, приладился на коленях поустойчивее на своей койке и что было сил пустил кружку в моего соседа. Он промахнулся, и попал в меня. Я затрясся от смеха, не устоял на ногах и повалился на койку. И странное дело — точно мне сделали укол, ввели под кожу снотворное. Меня почти мгновенно охватила сладостная дремота, и я погрузился в глубокий сонвсовер-шеннно счастливом, блаженном состоянии.

Утром санитар, наклонившись ко мне, спросил:

— Ну как, отошел? Помогать мне будешь, а то пора разносить завтрак.

— А где же мой сосед? — спросил я, увидев за спиной санитара пустую койку.

— Этот-то? — переспросил он, обернувшись и поправляя одеяло на освободившейся койке.— И так, браток, бывает: сидит осколок в черепе, притаился, а потом от какого-нибудь толчка, от чоха либо от того же кашля в один момент дойдет до жизненно важного центра, проколет нерв, и в эту дырочку вся душа человека — вон! Успокоился твой сосед — уже закопали. Строевую службу закончил, теперь ему дали работу полегче — пошел караулить песок.

Видел я его свежую могилу, когда понес на почту письма раненых. С бредовой навязчивостью лезет мне в голову мысль: это и есть могила моего друга Коблика, хотя мне более чем достоверно известно, что все, что осталось от Коблика, уволокли немцы.

Ничего больше не хочу записывать о театральном зале, где днем и ночью непрерывно шла на сцене одна и та же трагедия «Смерть», написанная великим драматургом, работающим под псевдонимом «Жизнь».

Можно вытерпеть все, но только за счет сохранности, эластичности, неизношенности нервных тканей, клетки которых никогда больше не восстанавливаются в человеческом организме. Можно заставить себя относиться спокойно к ужасам театрального зала. Но это значит тренировать себя на равнодушие. Кому нужно это насилие над самим собой? Этот процесс необратим. «Спокойствие» будет достигаться за счет постарения нервных волокон. Сделавшись равнодушным к человеческим страданиям, к мерзости и грязи, ты станешь равнодушным и ко всему прекрасному, природа для тебя тоже умрет.

Тетрадь прячу в полевую сумку. Писать я буду только под диктовку приговоренных к смерти, буду относить их письма на почту — авось дойдут до родных.

23 апреля.

Всех нас перевезли наконец из театрального зала в Межмали и поместили в госпиталь с палатами нормальных размеров. Когда везли в открытой машине, закат был до того хорош, словно его прописал гениальный врач как лекарство для людей с потрясенной нервной системой. Мне казалось, что я въезжаю через настежь распахнутые врата заката в сказочно-прекрасную страну, где никогда уже больше не будет ни боли, ни горя, зло безвозвратно истлеет и справедливому царству счастливого человечества не будет конца.

25 апреля.

Принесли сводку. Свершилось! Части Красной Армии ворвались в Берлин.

В соседней палате играет слепой баянист и поет:

Скоро кончится война,

Скоро Гитлеру капут!

Скоро временные жены Как коровы заревут.

Соседняя палата шумная, там много выздоравливающих, то и дело доносится оттуда смех, часто там спорят, острят, подкусывают друг друга. При желании можно продолжать запись диалогов и занятных словечек.

Сейчас слышу спор шахматистов кто сильнее — слон или конь? Один из спорщиков настаивает на преимуществах слонов:

— Слоны дают кинжальный огонь!

Танкист поспорил с пехотинцем:

— Разница между пехотинцами и танкистами только та, что пехотинца сначала убьют, а потом положат в гроб, а танкиста сначала посадят в гроб, а затем уже убьют.

«Вот я тебе дам — живой будешь, а гроб просить будешь! »

«Идея, ставшая персонажем, лучше доступна разумению» (Бальзак).

28 апреля.

Не вставая с койки, читаю «Белые ночи» Достоевского с прекрасными иллюстрациями Добужинского. Сквозь чудесные строки о признании в любви Настеньки слышу хрип умирающего. Метрах в шести от меня умирает раненый. Три дня тому назад под его диктовку я написал письмо его родным в Горький.

В соседней палате играет слепой баянист, но горячечное дыхание умирающего все равно слышно.

Ко мне пришел печатник Булатов из редакции, принес газету. Замечательное известие:

«25 апреля 1945 года КРАСНАЯ АРМИЯ СОЕДИНИЛАСЬ С ВОЙСКАМИ СОЮЗНИКОВ!»

Арест Муссолини.

«Рим. 27 апреля. Восставшие в Северной Италии итальянские патриоты захватили в районе озера Комо Муссолини, его сподручных Паолини, Фарринаги и маршала Грациани. Все они арестованы».

Исчезновение Геринга.

«Стокгольм. 26 апреля. Сегодня вечером гитлеровское радио передало сообщение о том, что Герман Геринг подал в отставку с поста командующего германскими военно-воздушными силами, мотивируя это «болезнью сердца». Гитлер удовлетворил просьбу Геринга и назначил на его место генерала Риттер фон Грейма».

Имя Геринга упомянуто сегодня в передачах гитлеровского радио впервые после длительного периода молчания о нем. Сообщение об отставке Геринга, по-видимому, является средством замаскировать его бегство в одну из нейтральных стран или уход в гитлеровское подполье.

Раненый, которому я писал письмо, умер.

Ко мне подошел санитар попросить химический карандаш. Я знаком, движением кисти спросил его: «Умер?» Он кивнул головой. Карандаш понадобился для отметки о смерти.

Остальные раненые делали вид, что ничего не заметили.

Сообщение ТАСС

«28 апреля с. г. агентство Рейтер передало заявление канцелярии премьер-министра Великобритании, в котором говорится, что Гиммлер сделал предложение, согласно которому Германия безоговорочно капитулирует перед Англией и Соединенными Штатами Америки. В этом заявлении сообщается, что правительства Англии и Соединенных Штатов Америки ответили, что они примут безоговорочную капитуляцию только перед всеми союзниками, включая Советский Союз.

ТАСС уполномочен заявить, что это сообщение подтверждается ответственными советскими кругами».

Сегодня утром я уловил отдаленные звуки артподготовки. Мимо госпиталя прошло очень много танков и самоходных пушек. В небе весь день гул авиации.

Началось наступление, надо думать, последнее в Курляндии.

1 мая.

Два часа ночи. Я проснулся от какого-то тревожного, незапоминающегося сна. Мне показалось, что кто-то из раненых иронически называет мою фамилию. Потом я услыхал хлюпающие звуки от продувания какого-то предмета; они были похожи на мучительный кашель, как будто кто-то задыхался.

Я стал прислушиваться и понял, что эти звуки раздаются в соседней палате.

Я услыхал какую-то возню на койке, где позавчера умер раненый после ампутации ноги. Услыхал стук кулаком по металлическому борту кровати. Я поднялся, надел тапки, хотел позвать санитара. Нс оказалось, что санитар уже там. Я лег.

Слышу, санитар старается уложить раненого, задает вопросы:

— Оправиться, нет? Воды, нет? Карандаш? Хорошо, ложись, напишем днем.

Однако это не успокаивает раненого. Он стучит кулаком, волнуется, задыхается. Я иду туда.

Лежит человек с забинтованной грудью и горлом, очень похож на моего друга художника Ечеистова. Бинт около горла пропитан кровью. Задыхается.

Приношу карандаш, большой лист бумаги и дощечку, которой пользуюсь сам, когда пишу лежа.

Раненый, быстро закинув ногу на ногу, кладет дощечку на колено и лежа пишет. Я прошу его не торопиться, писать спокойно, чтобы ему не стало хуже. Он написал:

«Мне плохо общее состояние». Хочет написать еще что-то, я говорю:

— Вы успокойтесь, мы позовем сестру.

Как раз в это время появляется дежурная сестра. Раненый протягивает мне то, что он написал еще: «Надо чистить трубу».

Сестра говорит:

— Мы вас положим выше.

Раненый очень проворно и легко сам поднимается выше на подушке. Сестра поправляет ему бинт около выхода трубы на шее.

Пока я записываю это у себя в палате, все время слышно, как раненый пытается с хрипом выхаркнуть мокроту из трубы.

За окном с грохотом проходят танки.

Неужели здесь, в Курляндии, действительно будет еще какая-то кровавая возня с боями? Кутузов, вероятно, оставил бы здесь немцев на вымирание, ограничившись блокадой.

Надо как можно быстрее освободить, спасти угнанное население! А сколько при этом погибнет в бою? И все-таки надо успеть освободить узников концлагерей, спасти их от душегубок и крематория.

Теперь уже нет никаких сомнений в том, что Германия вот-вот капитулирует.

3 мая.

Вчера взят Берлин. Он был окружен войсками Жукова и Конева. Знамя победы водружено над рейхстагом несколько дней тому назад.

Не Саша ли Королев водрузил знамя?

Сегодня утром, подойдя к госпитальному кладбищу, я сказал тем, кто лежит за красной решеткой ограды, под столбиками, увенчанными красной звездой: «Берлин взят!» Но никто из них ничего мне не ответил.

По сообщению немецкого радио, Гитлер умер 1 мая. Взятый в Берлине в плен заместитель Геббельса — Фриче — сказал, что Геббельс и Гитлер покончили самоубийством.

Бежал ли Гитлер, скрылся ли в подполье, убит ли он или покончил самоубийством—безразлично. Полный провал, крах и позор самого существа фашизма, как идеологии и государственной системы.

Проводили митинг по поводу взятия Берлина в отделении тяжелораненых. Один из очень тяжелых подозвал меня, поманил пальцем и шепотом попросил: «Я сам не могу, скажите за меня, что я очень рад!»

Проснулся с необыкновенно ясной головой. Непривычное состояние. Как будто поднялся на какую-то горную ВерШИну. Умолкли даже голоса птиц, обычный за последнее время их скрежет в ушах. Пришла в голову такая мысль: а может быть, я все уже знаю и все понял? И мое стремление докопаться до корня, до глубины глубин и до конца понять еще какой-то необыкновенно ценный человеческий материал — все это сродни страху того неврастеника, которому кажется, что, опустив письмо в ящик, он забыл написать адрес?

Все для меня уже давно ясно, а я еще сомневаюсь, потому что не верю в свои силы. Ведь это же обыкновенная моя неуверенность, преследующая меня с самого детства, да плюс к ней еще страх перед трудной работой. Пора бы уже приняться за работу над книгой, а я даю себе отсрочку, оправдываясь мнимой необходимостью еще и еще добирать для работы какой-то особо ценный материал.

Что же надо тебе еще? Ты видел кровь, ты видел смерть, ты видел истинный подвиг и любовь к людям, и не только готовность умереть за Родину, но смертный час человека, самое умирание — гибель. Человек, и не один человек, тебе исповедовался,— чего ж тебе надо еще? Ты видел вечнозеленое дерево жизни, неистребимую ее силу в природе и в человеке, ты познал красоту человеческого мышления и радость истинной дружбы, ты сам вкусил от черного хлеба фронтового братства.

Что тебе надо еще? Самому убить врага? Но у меня и без того такое чувство при виде трупов фашистов, как будто это я всех их убил собственноручно.

Но почему же взять в руки перо страшнее, чем пойти в окоп, держа в руках винтовку?

8 мая.

Проснулся от стрельбы. Длинные пулеметные очереди, трескотня автоматов. Слышно было, что стрельба идет не только около госпиталя,— пальбой охвачен весь район.

Боже мой, что творится на территории госпиталя!

Начало светать. Сестры и санитарки визжат, обхватывают друг друга и крутятся вихрем. Бойцы из команды выздоравливающих хлопают что есть силы друг друга по плечу, обнимаются. Стоит трескотня от стрельбы, где-то совсем недалеко пульсирует газовое пламя из ствола пулемета. Из подвала вытаскивают радиолу, и девушки начинают танцевать на асфальте дороги.

Я спускаюсь с дороги вниз, иду к госпитальному кладбищу. Я открываю воротца, выкрашенные в кирпичную краску, и начинаю безудержно рыдать от бессилия поднять тех, кто лежит в могилах. Меня корежит от слез и, может быть, от стыда за то, что я остался в живых. Никакие салюты не поднимут тех, кто на кладбищах всех фронтов лежат в земле.

Но проходят минуты, становится все светлее, и вместе со светом приходит тишина. Стрельба смолкает. Становится так тихо, что мне начинает казаться, будто я слышу, как растет новая трава. Раздвигая прошлогодние сухие былинки, она производит звук, похожий на то, как шевелит во сне влажными губами ребенок. И меня начинает душить радость, охватывает восторг счастья: мы победили!

Ковалевский Вячеслав Александрович

ТЕТРАДИ ИЗ ПОЛЕВОЙ СУМКИ

М., «Советский писатель», 1968, 608 стр.

Тем. план вып. 1967 г. № 42

Художник Г. А. Кудрявцев

Редактор 10. Б. Рюриков

Худож. редактор В. И. Морозов

Техн, редактор Ф. Г. Шапиро Корректоры Л. Э. Казакевич и М. А. Ойсгольт

Сдано в набор 24/1У 1967 г.

Подписано к печати 17/УП 1968 г.

А 05518. Бумага 60X84'/,. № 2

Печ. л. 38 (35,34). Уч.-изд. л. 32,65

Тираж 30 000 экз. Заказ № 176

Цена 1 руб. 10 коп.

Издательство «Советский писатель»,

Москва К-9, Б. Гнездниковский пер. 10

Тульская типография Главполиграфпрома

Комитета по печати при Совете Министров СССР г. Тула, проспект им. В. И. Ленина, 109