Пленный Мюллер сказал:

«Мой Гамбург разрушен. Внутри города нет ни одного завода, ни одной фабрики, которые продолжали бы работать.

Во время бомбардировки можно было видеть ужасные картины: обезумевшие люди выскакивали из домов и увязали в расплавленном асфальте улиц. Я лично видел, как один фельдфебель и ефрейтор вытащили обгоревшие трупы своих родных и здесь же, на улице, застрелились».

В большом ходу выражение: «Или Наркомздрав, или Нар-комзем!» Это значит: или ранен, или могила! Больше трех боев человек не выдерживает.

6 апреля.

У нас новый командарм — Герой Советского Союза генерал-полковник Чибисов.

Приехал маршал Тимошенко. Придано много новой техники и новый корпус (90-й). В затылок к нам подошла 10-я гвардейская армия. Конники. Воздушная армия. На плацдарм за Великой всунуто все, что можно было от нас взять. Похоже на то, что здесь направление главного удара для нашего фронта.

Лунная ночь. Блестят скаты холмов. Днем солнце разъедает и рыхлит поверхность снега. Фактура снега напоминает ту манеру мастеров Палеха, к которой они прибегали, изображая горы и скалы: уступчато-пластинчатая. Эти миниатюрные площадочки-«скалы» солнце подтачивает, рушит с легким шорохом; если пристально всмотреться, то заметишь, что тающий снег шевелится. А к вечеру все это подмерзает и, как облатка, покрывается тонкой, хрустящей корочкой. Она-то и блестит под луной. Все холмы, там, где нет леса, стеклянно блестят под луной.

Непрерывно гудят самолеты, наши и «его». У него есть какая-то новая машина, со звуком мотора, похожим на непрерывное, напористое мяуканье злой кошки под лунными облаками.

На нашем участке ничего не получается. У немцев безотказно работает разведка: мы снимаем какую-нибудь часть, перебрасываем на новое место, немцы тоже почти одновременно снимают противостоящую ей свою часть и перебрасывают ее вслед за нашей. К нам подошло много новых дивизий, 12-й корпус, но и немцы перебросили сюда все части, которые стояли против этих же дивизий, и, главное, подтянули очень много артиллерии.

Придерживаются новой тактики. Во время нашей артподготовки они не молчат, как раньше,— тоже открывают огонь, бьют по штабам, по артиллерии, по тылам. А когда мы переносим огонь в глубину, давая дорогу нашей пехоте, немцы сосредоточивают свой огонь, накрывают наши боевые порядки.

Старая история: новые артиллерийские части подошли лишь накануне наступления и еще не успели провести разведку, засечь цели, пристреляться.

В тылу стоят кавалеристы, они просят пробить им ворота шириною километра в два, пропустить в прорыв, но пехота не справляется с задачей, прорыва не получается.

Надо или подавить артиллерию врага, или бросить вперед такую массу пехоты, которой у нас здесь нет.

Со снарядами туго — раскисли дороги. Немцы любою ценой будут не пускать нас в Прибалтику, опасаясь за Восточную Пруссию.

16 апреля.

Первая командировка после возвращения из госпиталя. Пешком до реки Великой и обратно — это километров шестьдесят. О как я устал! Дороги совершенно отказали — недоступны для колес. Сотни машин стоят впритык, одна к другой, и ни туда и ни сюда.

Весь наш Военный Совет целый день пребывает на главной дороге, пытается побороть природу, барахтается в этой грязи, как муха, прилипшая к бумаге с клеем. Квадратный толстяк Тележников и тот тычет пальцем то туда, то сюда, указывает бойцу, который тащит на плече фашину, куда ее уложить. Я имел честь откозырять члену Военного Совета фронта Булганину. Он одиноко стоял на пустынном отрезке дороги. Вид у него был такой, будто он совершенно не верил, что дорога когда-нибудь подсохнет.

В стороне, вдоль кустов, где посуше, проскакала кавалькада на великолепных конях — командующий фронтом Попов со своими штабами.

Выезжал на дорогу и маршал Тимошенко. Ходит легенда, что к нам прибыл Ворошилов. Это сказал мне какой-то незнакомый боец. Мы вместе с ним видели возле Глушкова, как генерал-кавалерист перебирался сюда в утлой резиновой лодочке из штаба, отрезанного половодьем. Боец сказал мне:

— Минут двадцать как таким же манером Ворошилов переправился. Старенький — с палочкой ходит. Сидит в лодке и палочкой по воде пишет.

В штабе мне сказали, что это легенда. Просто бойцу хотелось, чтобы здесь был Ворошилов или Буденный.

Дорога так плоха, что приходит в голову: зачем лезть на дорогу и тонуть в этой грязи, не лучше ли продираться целиной через кустарник?!

В медсанбатах не хватает медикаментов. Палаты переполнены ранеными, которым необходима госпитализация. Но эвакуировать нет никакой возможности — колеса не вертятся. Запасы продовольствия тоже на исходе — армейские склады опустошены. '

С холма, где до войны была деревня Вече, а сейчас — пепелище, дорога просматривается вниз на многие километры. Непрерывная, шевелящаяся от движения цепочка бойцов: несут серые мешки с продовольствием, несут ящики с патронами, несут снаряды — ракеты для «катюш». На человека по одной ракете, а если снаряды, то по два для 76-миллиметро-вых пушек или по одному для 152-миллиметровых. Шагают с надсадом, медленно, тяжело отрывая ноги от цепкого месива. Дорога профилированная, но грунтовая, совершенно не рассчитанная для транспортного потока, питающего две армии (Ударную и 10-ю). Говорят, что в сутки здесь проходило туда и обратно до 8 тысяч машин.

Дорогу сейчас строит, вернее сказать, штопает как раз тот кавалерийский корпус, который должен кинуться в ворота прорыва и развить успех. Зрелого леса здесь нет, по сторонам дороги стоит густой кустарник: ольха, лозняк, жиденькие березы. Бойцы рубят хворост, вяжут фашины и тащат на дорогу. Фашина свисает с плеча, пружинит, упруго покачивается в такт с шагами. Какой-нибудь майор из штабных, в пожарном порядке поднятый на это дело, показывает бойцам самые разжеванные танками участки дороги, и бойцы сбрасывают в топь свои фашины. В особо безнадежных местах саперы укладывают лежневку из бревен, но она тут же уродуется; если по ней пройдет несколько машин — грунт раскис и не держит.

По обеим сторонам профилированной дороги ездовые стихийно прокладывают по целине новые грязево-гужевые дороги. То там, то здесь падает лошадь, ее поднимают, вытаскивают бойцы, но она падает на колени снова. Кнуты, матерщина... В одном месте из черного теста земли торчит одно только темя танковой башни и ствол орудия—засосало.

И всюду, всюду неистребимые, никем не заменимые труженики войны — матушка-пехота, заляпанная по грудь неотвязной, как смола, грязью.

Пока я двигался к фронту, миновал несколько оркестров. Тяжелое небо в свинцовых облаках, перемежающийся дождичек и такие неожиданные в этой хмари высверки медных труб, прозрачные, льдистые, бодрые мелодии маршей. Музыка и присутствие генералов подчеркивает, прямо-таки кричит, как срочно надо раскупорить, открыть для движения дорогу.

Ночью пошел дождь без передыха, дорога окончательно вышла из строя.

Но как ослабела Германия, как обессилели фашисты! Ведь вот она, целый день перед глазами — великолепная неподвижная цель для бомбежек и пулеметных очередей с воздуха. Но ни одного вражеского самолета над закупоренной дорогой с сотнями машин, груженных боеприпасами.

Немцы пытаются бомбить только переправу на реке Великой. Я видел шесть налетов, от начала и до конца. Над переправой поднимается невообразимая стукотня зениток, немцы мечутся по небу, среди белых пузырьков разрывов, виражируют, стараясь вырваться из-под обстрела, бомбы сбрасывают куда попало.

Я шел к переправе без дороги — напрямик полем, меня удивило количество рваных осколков, которыми повсюду утыкана земля под ногами.

Немцы непрерывно обстреливают район переправы тяжелыми, дальнобойными орудиями. Вся местность просматривается немцами с Пушкинских Гор, поэтому саперы непрерывно жгут дымовые шашки, заволакивают мглистой дымкой долину Великой.

Вон там, за рекой, могила нашего Пушкина!

Очень трудно было найти 208-ю с. д. Совершенно измучился. Мне дали попутчика — офицера из дивизиона РС; он спешил и совершенно не считался с моими силами. Мучила жажда, на ходу я сосал снег, кое-где еще сохранившийся у корневищ кустарника. Порой я задыхался и вынужден был останавливаться. Никогда еще со мной не было на фронте, чтобы я не мог сделать дальше ни одного шага!

Замполит полка, в штаб которого мы наконец дотащились, долго не решался зажечь в палатке крошечный фонарик— над нами то и дело вертелись немецкие «ночники» и «самоварники». Минут за сорок до моего прихода прямым попаданием уничтожена была рядом в овраге кухня—побило лошадей, несколько человек унесли на носилках в полевой медпункт полка.

Спать я заполз в норку, вырытую на скате того самого овражка, на мягкий еловый лапник. Но ноги в мокрых сапогах все равно торчали наружу. Только заснешь — кто-нибудь пройдет мимо и зацепит за ноги, и так много раз. Меня знобило, и я всю ночь «играл в трясучку».

22 апреля.

Я принят в члены ВКП (б).

Не могу сидеть на одном месте, не могу справиться со своей радостью. Пошел в избу к агитаторам. Странно, что они так спокойно сидят и усердно работают над материалами и конспектами, готовясь к очередному заданию. И никто из них не знает, никто не догадывается, что со мной происходит,— ни Саша Королев, ни Коблик, ни Артемьев, ни Разин, ни Гунин, никто и не подозревает, как все они близки мне сейчас и дороги по нашему кровному, фронтовому братству — они, те, кто открыл мне дверь в партию.

Никто не заметил моего прихода. Я никому ничего не сказал— не хотел мешать и тихо вышел из избы на деревенскую улицу.

Меня всегда удивляло на войне, что никогда и ничем не удивишь нашего бойца; он разбирается в международных делах, почти никогда не скажет по этому поводу нелепости, и уж подавно от него не услышишь идиотской формулы немецкого солдата: «Политика — не мое дело».

Все это — влияние наших политработников, плоды их самоотверженного труда в полках, в батальонах, в ротах.

Почему мы начинаем побеждать фашистов? У нас не было превосходства в оружии и в умении вести войну, но всегда было превосходство в идеях, за которые мы боролись. Постепенно, в ходе войны, неравенство в вооружении исчезает и растет наше воинское мастерство. Когда идея овладевает массами и входит в сознание народа — она становится вполне материальной силой. Носителями же идей, проводниками идей нашей ленинской партии в народную гущу являются политработники. Меня всегда корежит, когда какой-нибудь недоумок называет их дьячками и псаломщиками.

В сообщениях Информбюро давно забытая нами формула: «Ничего существенного не произошло». Вероятно, происходит перегруппировка, подтягивание отставших тылов, прием пополнения...

Ждем вторжения союзников в Европу. Англия запретила выезд членам иностранных миссий и посольств — небывалый случай.

Дождь, дождь...

По грядкам огорода прыгают скворцы, пасутся. От дождя они похорошели: рисунок (белая крапинка) на их рубашках стал более четким. Скворцы под дождем кажутся подтянувшимися, щеголеватыми. Когда их видишь вблизи, они блестят, точно смазаны каким-то маслом. У них богатый разговорный язык. Просушивая на солнце, ероша перышки, они непрерывно перекидываются «словечками». Ни у каких больше птиц я даже приблизительно не слышал такого разнообразия интонаций, такого богатого словаря, когда они, сидя на ветке, ведут беседу парами или небольшими группками, но обязательно четными — по числу собеседников.

Что-то со мной происходит: головные боли усилились, какая-то слабость во всем теле и интеллектуальная вялость. Встану утром, позавтракаю, и опять тянет на койку. Ощущение усыхания, угасания. Трудно сосредоточиться, трудно даже читать. Работать могу только короткими урывками. В мускулах ног и рук какое-то мление, холодание, точно я иду без перерыва, нигде не останавливаясь уже несколько суток, а между тем я почти все время лежу.

25 апреля.

Сильный дождь. Что же будет с дорогами? Из наступления ничего не получилось. Есть приказ: приступить к оборудованию жесткой обороны.

Сможет ли, успеет ли человечество перенести свою культуру на другую планету и, омоложенное на той планете какими-то новыми обстоятельствами, продлить свое существование до бесконечности, или же его колыбель — Земля — станет и его могилой?

Поэты фронтовой газеты «За Родину» сочинили сообща такое произведение (нигде не напечатанное):

Я уж год на фронте. Всякое бывало.

Смерть меня обходит и пуля не берет. Потому что пуля мимо пролетала И давала мина пере-недолет.

Я уж год на фронте. Многое бывало.

Раз на поле боя встретил я козла. Голову скотине напрочь оторвало. Я свою попробовал — будто бы цела!

Я сижу в землянке, чайник закипает. Вдруг раздалась очередь у дзота моего.

Я гляжу на чайник — чайник протекает.

Я себя попробовал — вроде ничего.

Мы пришли с победой, мы отвоевали.

Встретил я в деревне друга своего.

У него на сердце ордена, медали. Я себя попробовал — вроде ничего.

2 мая.

С дорогой по-прежнему безобразие — вся расквашена. Холодно. Порою вместо дождя облака вдруг подбросят снег. Весна невеселая — запнулась от холода и стоит на одном месте.

Над Выбором то и дело появляются У-2 — подбрасывают нам продовольствие: под каждым крылом самолета симметрично подвязано по мешку; из кабины тоже торчит мешок.

Из нашего удара по «Пантере» ничего не получилось. Командование фронта смещено. Теперь у нас — Еременко, командовавший приморской армией в Крыму. Я думаю, что Попов (командовавший фронтом) и Вулганин (член Военного Совета фронта) виноваты в том, что еще по снегу не заготовили и не подвезли материалов для строительства основной дороги.

Коблик болен. Нарушен обмен веществ: на пальцах нарывы, ухо как у золотушного ребенка. Устал, подавлен. Я водил его в госпиталь, в Огородниково. Все дело в переутомлении.

На днях гуляли с Кобликом вдвоем. Поднялись на «Коро-левку». Это гора, на которой когда-то стоял со своим войском король Стефан Баторий. Сидели на огромном валуне и философствовали. Мысли о человечестве были у нас мрачноватые. Здесь всюду вокруг, где только ни начнут копать саперы или колхозники,— всюду натыкаются в земле на древние кости: следы стародавних битв.