Я осторожно выдыхаю. Ситуация, конечно, патовая. Надо срочно что-то придумать, иначе мне конец. Сплетни о докторе, который грабит машины на стоянке у больницы, разлетятся ух, как быстро. Еще и приукрасят, и прибавят. И ментов вызовут… Представляю, как будет таращиться на меня следователь Терехина.

— Тсс, Михалыч! Как ты мог обо мне такое подумать? — фыркаю беззлобно и прячу мобильник в карман пальто. — Я тут сюрприз Куропаткиной хотел сделать. У нее машина сломалась, а я ее решил удивить. Хочу, чтоб она утром пришла на работу, и вау! Машина работает. В ремонт везти не надо.

— А, вот оно что! — Михалыч почесывает свою седую бороду. — Ну, так я помочь могу. Я ж в механике хорошо разбираюсь. Что тут у нас?

Я не успеваю отказаться, как он усаживается за руль вскрытой мной машины и начинает ее проверять.

— Так… тут шумит, тут стучит… А со свечами что?

— Вкручиваю уже, — бурчу недовольно.

В общем, когда мы с Михалычем завершаем обкат машины Куропаткиной, на часах уже за полночь. Чувствую я себя, как автослесарь, который отработал ночную смену.

— Михалыч, только никому не слова! — ловлю сторожа за рукав старого пальто.

— Заметано, Григорьевич. Я ж все понимаю, сам молодым был. Формы у Куропаткиной ничего. Я б и сам с удовольствием пощипал, — лукаво подмигивает мне он.

— Что? — я оскорбленно приподнимаю бровь.

— Красивая, говорю, бабенка, — гогочет мой ночной спутник и удаляется в сторону своей сторожки.

Я забираюсь на сиденье своей машины. Долго оттираю влажными салфетками грязные руки, а потом отправляюсь домой.

Ваньку нахожу спящим на разорванном в клочья диване под телевизором с наушниками и телефоном. Лютик подскакивает с пола, несется мне навстречу, радостно виляет хвостом.

— Тише, не разбуди ребенка, — приказываю строго. И пес, приоткрывший пасть, чтобы гавкнуть, закрывает ее обратно.

Я тихо прохожу в гостиную. Выключаю телевизор, накрываю сына пледом. Лютик послушно укладывается рядом на пол.

Я выключаю музыку в телефоне. Экран вспыхивает, и оттуда на меня смотрят Ваня и его мама.

Мне становится грустно. Там, в телефоне у Вани продолжается прежняя жизнь. Та, которая была до трагической случайности, унесшей его мамы. Я не знаю, как ему помочь пережить потерю. Боюсь лезть в его душу, чтобы не навредить — ведь психолог из меня плохой.

Помявшись, я иду на кухню. Делаю себе бутерброды, а потом сажусь за стол и открываю фотографию, которую переслала Куропаткина. Сверлю ее взглядом.

Почему я не помню мать своего сына? Пытаюсь открутить в памяти годы назад. Но это не помогает. Только Куропаткина перед глазами. Глаза ее голубые, расстроенное выражение лица. Начистить бы рожу Колобку, который испортил нам семейный вечер.

«Семейный вечер», — повторяю про себя. И почему-то от мысли, что у нас может быть семья, становится приятно на душе. А что? У нее дочь, у меня сын. Дети дружат, учатся вместе, так почему бы и нет?

«Ладно, и это переживем», — успокаиваю себя. — «Завтра утром я увижу Куропаткину, она по привычке фыркнет, задерет свой милый носик, а я… Хм, а я возьму и куплю ей ее поганый горький кофе. Вот она удивится!»

Мысль о том, что я сражу Куропаткину наповал благородным поступком, поднимает настроение. Да, завтра будет новый день, и мы с ней начнем с чистого листа.

Утром я отвожу Ваню в школу.

— Пап, собрание, — забирая из машины рюкзак, спохватывается сын. — Не забыл?

— Нет, не забыл. В телефоне напоминалку поставил, — подмигиваю ему.

Ищу взглядом Куропаткину и ее маленького голубоглазого церберчика, но их почему-то не видно.

Что ж, увижусь с Еленой Николаевной на работе.

Жму на газ, и машина срывается с места.

Несется по проспекту, разметая первые желтые листья, а я почему-то не могу перестать думать о Куропаткиной.

Паркуюсь возле больницы. Михалыч выглядывает из своей будки, подмигивает мне, мол, все в порядке.

Я фыркаю. Нашелся интригант.

К главному входу больницы на этот раз я иду не напрямик, а через ларек, в котором продают кофе на вынос.

Захожу внутрь, топчусь неуверенно у стойки. Здесь такой большой выбор кофе, что глаза разбегаются.

— Какой кофе желаете? — улыбается мне бариста.

— Скажите, а какой у вас самый крепкий и горький?

— «Эспрессо»?

— Пожалуй, двойной «Эспрессо». И вон то имбирное печенье в форме сердца.

— Отличный выбор.

Бариста медленно делает мне напиток, а я стою, опираясь на барную стойку и все выглядываю Куропаткину.

Но ее нет. Что ж, поразим Елену Николаевну в ординаторской.

Я забираю заказ на картонной подставке и отправляюсь в больницу.

Захожу в холл, здороваюсь с девочками из регистратуры, поднимаюсь на второй этаж. В ординаторской оживленно. Я здороваюсь с коллегами и бережно ставлю кофе и печенье на стол.

В тот же миг ловлю на себе взгляд нашего второго анестезиолога Ольги Астаховой. Красивая и хищная, Оля поглощает меня взглядом так, будто я — самый лакомый десерт в ее меню. Эта свое не упустит. Не люблю я таких. Мне бы кого попроще, чтобы можно было вечером вдвоем на диван забраться, сериал посмотреть. С собакой все кусты обойти. Съесть что-то запретное и вкусное, а потом весело смеяться. Оля не такая. В общем, птица она дивная, но не моего полета.

— Олег Григорьевич, доброе утро! — улыбается мне Астахова. И все в ординаторской вдруг замолкают. Ведь сразу такое ощущение, будто солнце выглянуло из-за туч.

— Доброе, — киваю слегка рассеянно. — А вы сегодня почему здесь, Оля?

— Так мы с вами теперь в одной смене работаем, Олег Григорьевич, — Астахова тянется к печенью в форме сердца тонкими пальцами и изящно ломает его ровно напополам. Красиво, с хрустом откусывает свою половинку и смотрит на меня так проникновенно, что я напряженно сглатываю.

— Не понял? А Елена где? — уточняю обескураженно.

— Елена Николаевна с вами больше не работает. Я за нее.