Дома нас с Ваней ждет сюрприз — Лютик скучал.

Результаты его скуки видны по всему холлу — выдранная из дивана обивка разбросана клочьями по полу, декоративные подушки распотрошены, а псина возлежит по самому центру истерзанного дивана, в обнимку с медведем, которого ей купили накануне и радостно машет хвостом.

— Лютик, ты… Ты обалдел?! — схватившись за голову, громко выкрикиваю я.

Ванька прячется за дверь. Молчит. Видимо, понимает, что дело дрянь, и такое прощать нельзя.

— Это что такое, Лютик?! — я наступаю на собаку. Она моргает. Сначала голубым глазом, затем карим. Прячет голову в мощные лапы. Скулит.

— Пап, он больше не будет!

Ваня бежит к собаке, накрывает ее собой.

— Только не выгоняй его, пожалуйста! Он нечаянно…

— Нечаянно? — я хлопаю себя по лбу рукой. — Как можно нечаянно разорвать в клочья диван?! Это же дизайнерский диван! Он стоит кучу денег!

Я уже собираюсь схватить псину за ошейник и вытолкать за порог, но натыкаюсь на полный ужаса взгляд ребенка, и что-то меня останавливает.

«Кажется, нам все же нужен кинолог, а не няня», — мелькает досадная мысль.

— Что ты на меня смотришь, Ваня? Бери поводок, пошли его выгуливать, — рычу рассерженно.

Сын хватает поводок, волочет пса к двери. Посматривает на меня с опаской, а я закрываюсь в ванной комнате.

— Черт, подери! — выкрикиваю в раковину. Хлопаю ладонью по стене. Умываюсь ледяной водой, чтобы унять эмоции.

Нет, я не планировал менять мебель и делать ремонт в гостиной. Но видимо, придется.

…С Лютиком мы шаримся по кустам в сквере у моей многоэтажки целый час.

— Папа, а почему люди так странно себя ведут? — вдруг заводит со мной разговор сын.

— Как именно? — все еще борясь с желанием оставить Лютика у ближайшего мусорника, уточняю я.

— Ну… вот сегодня, например. Мы с Катей делали домашку, когда заявился ее папа. Она его не узнала! Если бы он ей не сказал, что он ее отец, мы бы подумали, что это домушник. А он как к себе домой к ним в квартиру заявился. И к нам с мамой тоже заявился человек, которого я даже не знаю. Выбросил мои вещи, Лютика решил усыпить? Или Медведь. Что ему мешает нормально со всеми общаться? Но нет. Надо же придумать шуточки погрубее, обидеть, пнуть.

Я вздыхаю. Ох, уж эти вечные вопросы, на которые нет ответов.

— Это все от жадности, Вань, — произношу уверенно. — Всем хочется урвать кусок пожирнее, и желательно на халяву.

— А ты жадный, пап?

Я задумываюсь.

— Каюсь, иногда я тоже жадный. Особенно, когда надо позлить одну мерзкую курицу.

— Какую еще курицу?

— Жену твоего дедушки.

— А она что, правда курица?

— Ага.

— И кудахчет, как курица?

— Еще как!

— Хотел бы я на нее посмотреть.

— Думаю, рано или поздно это случится.

Мы переглядываемся и смеемся. Глупый разговор, глупые шутки. Но смешно же! И я принимаю решение все же дать Лютику еще один шанс в нашем доме.

— Сынок, мне тут надо отъехать по одному важному делу, — сообщаю, когда мы оказываемся в прихожей. — Побудешь недолго дома один?

— Да не вопрос, пап, — кивает ребенок. — Я приму душ, а потом посмотрю телек. Можно?

— Конечно, можно.

Я освобождаю Лютика от поводка, и он радостно несется в гостиную, где забирается на изорванный диван.

Эстет в моей душе рвет на голове волосы.

«Спокойно, Олег, спокойно. Это всего лишь собака. Клининг очистит дом в два счета, а диван починим… как-нибудь», — повторяю, как мантру.

Но когда Ванька, усевшись рядом с псом в дыру от обивки, включает в телефоне какую-то песню от модного блогера, а Лютик начинает ему подвывать, я забираю ключи от машины и ретируюсь из квартиры.

Надеюсь, соседи не начнут жаловаться в общедомой чат на жуткий собачий вой.

Я спускаюсь на подземную стоянку, сажусь в свой автомобиль и отправляюсь обратно в больницу.

Вот и парковка. Прокравшись в темноте к потрепанной машине Куропаткиной, я вскрываю ее автомобиль. Надев перчатки, пытаюсь на ощупь вкрутить свечи зажигания. Свечу себе фонариком от мобильника, зажав его зубами. От напряжения по спине стекает крупными каплями пот. Чувствую себя вором, прокравшимся на территорию больницы, чтобы поживиться за счет коллег.

— А, ну, руки вверх! — слышу бас сторожа Михалыча. Он на пенсии, но в прошлом безопасник, и ружье, я слышал, у него имеется. Так или иначе, а мне в спину тычут чем-то твердым.

Испугавшись, я медленно выпрямляюсь с поднятыми вверх руками.

— А теперь обернись, чтобы я видел твою наглую рожу, вор!

Оборачиваюсь. Мобильник в зубах мешает мне говорить. Еще и фонарик глаза охраннику слепит.

— Олег Григорьевич, вы, что ли? — тушуется пенсионер. — Вы зачем машину Куропаткиной грабите? Вам, что, Минздрав зарплату совсем не платит?