Люси стоит впереди всех и машет Бренту, как будто тот идёт на войну, хотя он ни разу не обернулся и не посмотрел на нас. Как будто она пытается искупить прошлые грехи или что-то в этом роде, и это, по крайней мере, создаёт очень драматичный кадр для видео, которое я снимаю.

— Ладно, пошли, блин, внутрь, — говорит Джефф.

Люси с дрожью опускает руку. Она поворачивается, чтобы направиться внутрь, но затем замечает меня и замирает:

— Что, чёрт возьми, ты делаешь?

— …и снято! — я невозмутимо нажимаю кнопку, чтобы остановить запись на своём телефоне. — Я знаю, что с тобой концовка будет высший класс, Люси.

— Это что, по-твоему, какая-то шутка? — её лицо багровеет. — Брент уезжает, чтобы попытаться спасти наши задницы, а ты тут снимаешь видосы?

Я снимала всё это время — ничего не могу поделать, если она этого не замечала. Но она говорит настолько резко и неожиданно, что я отступаю на шаг:

— Я прекрасно понимаю, что происходит.

— Значит, ты просто не можешь остановиться.

У меня встают дыбом волосы, во мне всегда живёт боец, готовый защищаться:

— Остановиться — в чём?

— Сначала Брент, теперь ты. Неужели нельзя отложить телефон и хоть на секунду побыть человеком?

Ах вот что.

— Позволь пояснить: я не человек, потому что мне надо документировать происходящее.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Для этого есть время и место.

Я прищуриваюсь, глядя на неё:

— Послушай, детка, я не какая-нибудь мамочка-блогер, которая постит только после того, как детки ложатся спать. Если думаешь, что мне что-то мешает, то ты жестоко ошибаешься. Работа — это моя жизнь, и чтобы поддерживать этот образ жизни, я должна работать, — немного успокоившись, я выпрямляю спину и делаю шаг вперёд. — Если я в офлайн — чтобы "побыть человеком", как ты выражаешься, — я выпадаю из поля зрения и обоймы, и приходится бороться с постоянно меняющимся алгоритмом. Я могу потерять подписчиков просто из-за того, что не появляюсь, — я усвоила этот урок на собственной шкуре, и больше не хочу повторять эту ошибку. — Думаешь, это легко? Назови какую-нибудь другую работу, где надо пахать 7 дней в неделю, а весь мир будет считать, что имеет право судить о твоей работе, как захочет и когда захочет.

— Ясно. Как ты только не надрываешься… — закатывает глаза Люси. — Но ты же всё равно не можешь запостить это видео прямо сейчас.

Я свирепо смотрю на неё:

— Конечно, без Интернета или сотовой связи я не могу ничего запостить. Но в какой-то момент моим подписчикам захочется посмотреть, что произошло за эти выходные. Тем более, что мы на работе и клиент возлагает на нас ответственность, — я скрещиваю руки на груди. — Если только ты не думаешь, что из-за того, что знаешь клиента, я должна послать его нахрен? Ты этого хочешь?

Люси бледнеет. Легко быть высокомерной, когда живёшь в мыльном пузыре, но я живу в реальном мире, где мне нужно поддерживать профессиональную репутацию. Протискиваясь мимо неё к гаражу, я бросаю через плечо последнюю гранату:

— Насколько я знаю, твоя работа — быть фотографом, и я не вижу, чтобы ты сделала хоть один чёртов снимок прямо сейчас.

— Она в чём-то права, Люси, — говорит Сидни, заставляя меня остановиться в дверях, чтобы насладиться моментом. После следующих слов Сид у неё появляется ощущение, будто она только что сделала ужасный маникюр и не знает, как сообщить об этом маникюрше, но всё равно выпаливает их: — Возможно, в какой-то момент придется показать это видео полиции.

Глаза Люси округляются, когда до неё доходит:

— Ты имеешь в виду, если что-то случится с Брентом?

— С Брентом ничего не случится, — поправляет её Сид. — Но когда полиция приедет сюда, а она приедет из-за Нэша, им может понадобиться помощь в прояснении картины преступления. Им помогут наши видео. Точно так же, как твои фотки Нэша.

— Прекрасно, — Люси вскидывает руки и смотрит на гараж, как на спасательный люк. — Джефф прав. Не надо торчать снаружи.

Она проходит мимо меня, и я бросаю многозначительный взгляд в сторону Сидни. Но вместо ожидаемого сочувствия на красивом лице Сид написано что-то похожее на вину.

Понятно, блин.

С горящими щеками я поворачиваюсь к гаражу и вижу, как Люси исчезает в темноте. Должно быть, происходит нечто большее, чем то, что говорит Люси. И от этого меня начинает донимать вопрос: почему она так против документирования происходящего? Это потому, что из-за неё мы все отправились в это путешествие, и оно превратилось в кошмар? Или она скрывает что-то ещё похуже?