Рене

Марек Новак держит Арне на руках. Что-то долго говорит Рене, она не понимает, что он говорит, на самом деле она его даже не слушает, только под конец слышит, как он по-французски желает ей удачи. Он гладит малыша по головке, потом подушечкой большого пальца чертит у него на лбу крест, ребенок пытается поймать его руку. Затем он возвращает Арне матери. Еще один взгляд — и он уходит, все еще сутулясь из-за боли в животе. Кожа да кости, еле волочит ноги. Рене без слез вспоминает, как уходил Артур Фейербах. Звук захлопнувшейся двери, шаги на лестнице. И все, что было потом. Два разных человека, обстоятельства, между которыми нет ничего общего, и все же эти минуты совмещаются в спутанной, разоренной временной последовательности, состоящей из смутных впечатлений и повторов. Как если бы все несчастья, все мужчины, все уходы походили друг на друга и терялись в общей печали. В общем небытии.

Вот уже пятнадцать дней, как они встречаются, больше года прошло с того дня, как перед ней мелькнул его бесплотный силуэт, а они с тех пор и тремя полными фразами не обменялись, но уход этого почти совсем чужого человека, этого мужчины, чей нездоровый запах ей неприятен, кажется ей еще одним предательством. Горе и одиночество придают самому мимолетному общению глубину, какой счастье не знает. И значительность, которая делает утрату невыносимой.

Она еще не вошла в дом, а он уже скрылся. Она плюет на землю. Влажное пятно в пыли.

Они никогда не приходят обратно.

Она возвращается в дом.

В комнате, которую теперь занимает одна, достает из ящика узкий кожаный пояс, прячет в карман платья. Пишет на конверте: “Арне, когда ему исполнится двенадцать”. Кладет ребенка в колыбель, пристраивает письмо у его ног. Малыш гулит. Смеется.

В последний раз проводит рукой вдоль виска, по нежной щечке ребенка.

Снаружи синий небесный простор.

Последний взгляд.

Выходит.

Прочь, прочь, прочь.